Детство и жуки

Пришла мама! Это произошло поздно вечером, хотя ушла она ещё утром. Но до её прихода дети еще долго сидели вдвоём. Мальчикам стало скучно довольно скоро. Эдвард что-то читал. Снова. Освальд вообще не понимал как это может быть интересно делать постоянно. Ему обычно читает мама и иногда это интересно, но обычно он засыпает странице на третьей. А тут ещё и молчание. Когда ему окончательно надоело просто лежать, он резко сел и подошёл к своему рюкзачку, ведь в тумбочку вещи он, почему-то, не перекладывал. Там лежало несколько целофановых пакетик, аккуратно уложенных на дно и туго завязанных мамой. В них были рассортированные игрушки. Освальд не помнит, когда последний раз играл вместе с другим ребёнком. Конечно мама всегда рада с ним делать что угодно, но у неё никакого воображения, а ещё с ней нельзя делать много веселых вещей. Освальд предпочитает исключительно сюжетные игры с любыми предметами. То, что в его руках пони, солдатики, игрушки из киндеров, машинки или палки никак не мешает разводить мощную санта барбару между персонажами. Ему нравятся сюжеты с мафиозниками, маньяками и беременностями. Играя в семью, мальчик часто проворачивает какие-нибудь измены, долгие разлуки и тайны вроде «у меня ребёнок, но… от другого мужчины». Маме такое не нравится и приходится играть в школу или счастливую семью. Это очень бесит, ведь часто она с сыном вечерами смотрит свои сериалы, откуда Освальд и черпает вдохновение, и в этом не видит ничего плохого. Освальд достает брякающий пакетик с машинками и с надеждой окликивает Эдварда. — Эдвард, хочешь поиграть? — Да! — он быстро отложил книжку и широко улыбнулся, будто весь день ждал только этого предложения, — во что? — В машинки. Любишь машинки? — Не очень. Мне скучно обычно. Но ничего страшного, давай попробуем, — он снова улыбнуля, в этот раз больше из вежливости. — А, ну… хорошо. Только давай по моим правилам! — Ладно. — он пожал плечами, а Освальд уже разорвал пакетик и начал выкладывать машинки в ряд мнжду ними. — Смотри. Вот этот большой лимузин — это старый глава мафии. Вот этот, без колеса — его помощник. У него должна быть жена и ребенок. У меня только одна маленькая машинка, так что… — Это как куклы только с машинками? — Ну да, — не поднимая взгляд от своей коллекции улыбнулся он. — куклы мне мама не покупает. Говорит, что они для девочек и что с ними я буду играть в плохое что-то. Не знаю, у меня и так есть солдатики и пони. Это странное правило. Ну так вот, — Освальд вернулся к машинкам, — нам нужно выбрать сюжет. У меня, конечно, уже есть идея, но ты тоже можешь предложить, — гордо положил он руку себе на грудь. — Ну… Не знаю. Я так никогда не играл. — Давай, придумай что-то, ты же умный! Что-то из своих книжек возьми, не зря же ты их читаешь постоянно. — Ну, эм… Мы можем просто начать и потом уже додумать? — Ладно, можем, ты прав. Получилось хорошо и очень весело. Действительно, когда Эдвард понял суть и влился в сюжет он сам начал предлагать интересные идеи и на большинство Освальд соглашался с радостью, хотя к своим играм обычно относится очень ревностно и бракует чужие предложения. Из книг Эдварда и других подручных материалов они сделали два гаража, где жили два воинствующих клана. Жена главного мафиозника изменяла ему с главным врагом и потом это вкрылось. Шпионы, предатели и планы мести, ох, казалось, что они могли бы заниматься этим весь день. Но вернулась мама. — Мамочка! — Освальд сразу вскочил с кровати и побежал на руки к женщине, которая обняла и слегка покружила его в воздухе, часто целуя макушку. — Мальчик мой, любимый, извини что я так долго. Эти изверги не давали мне войти, потому что думали, что еду я несу тебе. Но я все равно отбилась от них, сы́ночка. Пойдем сядем, я тебе покажу, что принесла, — она широко улыбалась, теребя в руках ручки пакета с продуктами. Они прошли к кровати, сели и, пока мама раскладывала продукты, Освальд начал рассказывать ей о своем дне: — Мамочка, а ты представляешь что сегодня было? — Что, милый? — К нам с Эдвардом два раза заходила медсестра и делала уколы прямо вот сюда, — он указал пальцем чуть ниже поясницы. Мама бы наругала за слово «попа». — Что? — часто заморгала Гертруда, обращая все внимание на сына. Лучше бы он просто сказал плохое слово. — что они сделали?! О Господи, мой маленький, тебе больно? Плохо? Не тошнит? Что они еще делали? — обхватив руками голову Освальда, она прижала её к груди. — Мама, все хорошо, — приглушенно говорил мальчик, прижатый лицом к накрахмаленному воротничку матери. От неё всегда очень сильно пахло специфическими духами, с непривычки может и голова заболеть. — мне было совсем не больно, честно. И у меня больше не болит живот. — Это затишье перед бурей, я уверена. Сейчас ты не чувствуешь боль в животе, а потом что? Не будешь чувствовать руку?! С меня хватит, я иду разбираться с этими психами. — она убрала руки и мягко, насколько могла в своем состоянии, оттолкнула сына. Подобрав юбку, она побрынчала бусами к выходу. Освальд тут же двинулся за ней, и дальнейший разговор происходил уже не в поле зрения Эдварда, которого эта страннаня женщина и без того игнорировала. — Мамочка, — он подергал её за подол, — куда ты идёшь? Со мной все хорошо! Эдвард говорит, что врачи лучше знают, что мне нужно… — А эдвард, я смотрю, для тебя важнее мамы, да? — Что? Нет конечно! — он сейчас был похож на испуганного совенка, потому что весь съежился и смотрел на Гертруду полными непонимания глазами. Они никогда не ругались. — Может ты с эдвардом тогда останешься, а мама так, девочка на побегушках? Принеси, подай, уйди? — её губы задергало мелкой дрожью, а глаза заблестели больше обычного. — я хочу тебя выписать. Никаких но. — резко развернувшись, она ушла в неизвесном мальчику направлении. Освальд остался стоять в полном шоке. Он не понимал, что сделал не так и как просить прощения. За что? Слезы сами появились на глазах, щипая нос и дергая дрожью губы. Они с мамой очень похоже плакали. Освальд не закрывал лицо, он просто стоял в том же положении и ревел. Шмыгал и всхлипывал он достаточно громко, ведь из-за двери палаты аккуратно показался Эдвард. Он приоткрыл дверь шире, как бы приглашая Освальда обратно внутрь, но он не отреагировал, а нарушать тишину казалось очень неправильно, поэтому Эдвард просто встал напротив него, сжимая и перекручивая левой рукой указательный палец правой. Он не очень понимал, что делать в таких ситуациях. Он сам обычно плачет один в туалете или во время наказаний, где жалеть не положено. Но Освальд казался таким беззащитным и не стеснялся вот так открыто плакать, может его можно просто… обнять? Эдвард аккуратно подошёл и обнял его поперёк спины. Какое-то время они простояли так, но затем Освальд обнял его в ответ и разревелся ещё сильнее, перед тем как успокоиться и пойти обратно в палату.