А что же было со Скарлетт?

Скарлетт рассеянно крутила свой зонтик, прогуливаясь рядом с Реттом под лучами полуденного солнца. — С твоей стороны было мило предложить Индии возможность самой заработать долю в «Двенадцати дубах», — сказал он спустя некоторое время. Она улыбнулась. — Я умею быть милой, — сухо ответила она. — При случае. И я верю в то, что долги нужно отдавать, даже если человек, которому ты должен, не особенно тебе нравится. — Значит, ты не думаешь, что вы с мисс Уилкс вскоре станете закадычными подругами? — спросил Ретт, внимательно наблюдая за ней. Он видел, что ее что-то беспокоит, но не понимал, что именно. Скарлетт рассмеялась. — Вряд ли. Но когда Индия поселится в «Двенадцати дубах», это отнимет у меня один из вариантов устроиться здесь с девочками самой. У меня нет особого желания продолжать жить в Англии; теперь, когда путешествия стали такими быстрыми (ты знал, что на одном из новых океанских лайнеров это занимает всего около недели?) я смогу часто навещать Эллу, даже если буду жить в этой стране. У меня будет достаточно времени, чтобы заниматься детьми. — Не терпится стать бабушкой, Скарлетт? — спросил он с лукавой улыбкой. — Знаешь, думаю, что да, — ответила она, улыбнувшись в ответ. — И это не первый наш разговор о моих будущих внуках, помнишь? Ты однажды сказал, что мне придется дождаться их одобрения. — И ты доказала, что я ошибался, — тихо сказал он. — Ты прекрасно справилась с Уэйдом и Эллой, Скарлетт. Должен признать, я бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. — Но ведь ты никогда не верил в меня, — заметила она. — Думаю, это осознание больше всего остального заставило меня уйти так надолго, что я успела найти другого мужа. Дело в том, Ретт, что хотя ты говорил, будто любишь меня, ты почти никогда не вел себя так. За все время нашего брака я не могу вспомнить ни одной недели без ссоры — потому что ты намеренно говорил мне что-нибудь злое. Насмехался над тем, что было мне дорого. Если бы дело было только в Эшли, я бы еще поняла, но нет. Казалось, ты получал особое удовольствие, высмеивая все, что я любила. Сами того не замечая, они пришли к той самой скамейке в парке, на которой прежде уже сидели два раза. Скарлетт села и выжидающе посмотрела на Ретта, когда он опустился рядом. Очевидно, она ждала объяснения; он посмотрел ей в лицо, заставляя себя быть честным. Он пообещал себе, что их будущее — если оно у них будет — должно строиться на правде, и самое время было начать. — Я боялся, — сказал он. — Боялся? — Да, боялся. Я видел тебя с другими мужчинами — твоими поклонниками в «Двенадцати дубах», обоими твоими мужьями, всеми остальными, кого ты встречала и кто, лишь взглянув в твои зеленые глаза, был готов на все ради одной твоей улыбки — и я боялся стать таким же. Влюбленным до безумия мальчишкой с сердцем нараспашку! Нет уж, спасибо! — И поэтому ты вел себя так, что я даже не могла понять, насколько сильно ты мне нравишься, — тихо сказала она. — Я ни разу за все время нашего брака даже не подумала о возможности полюбить тебя — настолько часто и сильно меня отталкивало твое поведение. — И из-за Эшли. — Он не мог скрыть горечи. — Всегда Эшли. — И из-за Эшли, — ответила она. — Но со временем он все больше начинал казаться сном, чем-то, что случилось давным-давно. Даже если бы он на самом деле был тем, кем я его считала, я уже оставляла его позади. Но ты не дал мне ничего, к чему можно было бы идти дальше. Даже если не считать твоей откровенной неверности, что, между прочим, было очень дурно с твоей стороны. Он посмотрел на нее. — Пока ты не выгнала меня из нашей постели, я ни с кем не был, кроме тебя, после нашей свадьбы. А потом… Думаю, ты не можешь меня в этом винить. — Но ты всегда бывал у нее, — сказала Скарлетт. — Не прошло и недели, как мы вернулись в Атланту, а старые сплетницы уже донесли мне, что тебя видели у нее, как ты пил и играл в карты, словно вовсе не женат. — И что ты на это ответила? — спросил он. — А что я могла сказать? Я сказала им, что, по моему мнению, мужчина может выпить и сыграть в карты, если ему захочется, даже если он женат. То, что ты шел к ней из нашего дома, даже если хотел меня, только убедило меня в твоих словах о том, что ты не любишь. — Мне очень жаль, — тихо сказал он. — Я должен был понимать это лучше. Но тогда все ограничивалось лишь выпивкой и игрой. Если бы я знал, что это причиняет тебе боль — то, что ты вообще об этом знаешь, — я бы так не поступал. К его удивлению, она взяла его за руку и нежно сжала ее. — Мы не очень хорошо обращались друг с другом в браке, правда? — спросила она. Он ответил легким пожатием и согласился: — Нет, не очень. — Пожалуй, главный вопрос в том, сможем ли мы исправиться в будущем или нам просто оставить все как есть. Знаешь ли, Ретт, мы можем продолжить жить своими жизнями. Я могу вернуться в Англию и воспитывать там девочек; ты можешь отправиться в Чарльстон, или Новый Орлеан, или куда ты там теперь ездишь. Время от времени мы будем слышать друг о друге — через Уэйда и Эллу, которым теперь захочется, чтобы ты был частью их жизни, после того как вы снова встретились. Ты будешь знать, сколько у меня в итоге появится внуков, а я узнаю, решишь ли ты когда-нибудь снова жениться… У нас обоих достаточно денег, чтобы не нуждаться друг в друге в этом смысле. Так что, если мы решим распрощаться, то ничего не потеряем. — Скарлетт, — начал он, но она покачала головой и приложила пальцы к его губам. — Ш-ш, — прошептала она. — Я несколько дней думала об этом, Ретт. Я даже наберусь смелости и первой признаюсь, что хочу попробовать снова. Но у меня есть условия. Хочешь их услышать? — Давай, — сказал он. Его сердце бешено застучало, когда она сказала, что хочет вернуться, но он понимал, что наступает самый важный момент. Если Скарлетт собиралась поставить ему какие-то условия, которые он не мог принять, самое время было выяснить это. — Первое — дети, — сказала она, глядя на него. — Я немного устала от бесконечного деторождения, но я готова попытаться родить тебе еще одного ребенка, если ты хочешь, и только в течение следующего года, если у нас получится. Если нет, то я откажусь от этой затеи и буду ждать от тебя осознанности в вопросах предохранения — презервативы, губки, пропитанные уксусом, и тому подобное. — Мы можем попробовать завести ребенка, — согласился он. — А если этого не случится скоро, то есть уже двое. Думаю, они не дадут нам заскучать. — Полагаю, да. Но я не позволю тебе баловать их, как ты баловал Бонни. — Лицо ее стало строгим. — Это милые, воспитанные девочки, и они учатся быть вежливыми и внимательными. Я жду, что ты поддержишь меня в этом. Он улыбнулся. — Согласен. — Теперь, возможно, я скажу что-то, что тебе не так легко будет принять, — продолжила она. — Есть один стишок, который я когда-то слышала, и он прекрасно выражает мою точку зрения по этому поводу. Он звучит так: «Вот это ты, а это я, а вот мои галоши. Как верен ты, верна и я, и ни минутой больше». Есть ли между нами ясность в этом вопросе? Он погладил усы. — Несомненно. — Хорошо. — Она улыбнулась ему. — Все остальное, думаю, можно обсудить. Где мы будем жить, какой будет наша жизнь и все прочее. Думаю, у тебя могут быть свои условия, — сказала она. — Мы можем обсудить их, когда будем в Таре. Ты едешь со мной в Тару, верно? — Когда ты уезжаешь? Завтра, как говорила? — Да, чем раньше я займусь Индией, тем лучше. Мне нужно также провести деловую встречу с Алексом и Уиллом и постараться заставить их — обоих — принять некоторые из моих идей для «Мимозы» и Тары. — Она вздохнула. — Думаю, это будет как попытка дрессировать котов. Ни один из них не любит, когда ему приказывают, особенно женщина, да и друг друга они тоже не очень-то жалуют. — Тогда я обязательно поеду, хотя бы для того, чтобы уберечь тебя от смертельной скуки в компании высокомерных мужчин, — галантно сказал он. — О, как мило с твоей стороны, — пробормотала она, глядя на него из-под ресниц. Он улыбнулся. — Я могу быть милым, — сказал он. — На самом деле, хотя шоколадные конфеты, которые я заказал для тебя из Англии, сгорели в отеле, у меня все равно остался другой подарок, который я купил для тебя и так и не отдал… — О, Ретт, — она села прямо, ее глаза загорелись от предвкушения. — Я так люблю подарки! — Я помню, — сказал он. — Я никогда не мог понять, какой праздник тебе нравится больше: Рождество или твой день рождения. — Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул небольшую коробочку. — О, мой день рождения, определенно, — ответила она, принимая яркий сверток. — Тогда все подарки мои! Он засмеялся и с улыбкой наблюдал, как она разрывает блестящую серебристую обертку и тонкие зеленые ленты, которыми был украшен подарок. Она открыла коробочку с украшениями и ахнула от удовольствия. — О, разве они не прелестны! — пробормотала она, разглядывая браслет и подходящие к нему сережки. — Ты сама справишься с сережками, а вот браслет я тебе надену, — сказал он. Скарлетт послушно протянула руку, и он застегнул тонкую цепочку на ее запястье с таким мастерством, что она задумалась о том, что все эти годы он провел явно не вдали от женского общества. — Вот, подходит тебе в самый раз. Изумруды всегда тебе шли, Скарлетт! — Вы знаете, капитан Батлер, леди всегда предупреждают, что если она примет ценные подарки от джентльмена, то он подумает, что может позволить себе вольности с ней, — сказала она, смеясь. — Можно только надеяться, — согласился он, придвигаясь ближе. — И чтобы ты знала, я собирался получить свой поцелуй за ту шляпу, которую привез тебе во время войны. Ровно до того момента, когда ты ясно дала понять, что ждешь от меня этого. Какой глупостью это было с моей стороны! Ты всегда так действовала, Скарлетт, заставляла меня делать глупости, которых я не хотел… — А теперь? — спросила она, откидывая голову назад, чтобы внимательно посмотреть на него, когда он наклонился ближе. Она не пыталась сопротивляться, и он использовал это, чтобы поцеловать ее алые губы, которые манили его с того давнего дня в «Двенадцати дубах». Она обвила руками его шею и поцеловала в ответ с гораздо большей страстью, чем когда-либо за время их брака. В те дни она принимала его поцелуи и ласки, но никогда не отвечала на них по-настоящему, и он позволял ей это, боясь, что если попробует пробудить в ней страсть, то обнаружит, что она предназначена не ему. Оглядываясь назад, он был ошеломлен и огорчен, осознав, как глубоко их брак был отравлен его страхами. Он винил Скарлетт, но ведь это не было только ее виной, не так ли? Он никогда не был честен; что могло заставить его думать, что он получит то, чего хочет, когда сам так много скрывал? — А теперь я тебя люблю, — сказал он, когда их поцелуй закончился. — И если ты хочешь, чтобы я прыгал через обручи, чтобы доказать это, я буду это делать, прося лишь, чтобы ты учитывала мой ревматизм. Из-за него у меня болит спина по ночам. Она улыбнулась и подняла руку, чтобы коснуться его щеки. — Может быть, я помажу твою спину ароматными маслами и травяными мазями, чтобы тебе стало лучше, — прошептала она. — Но больно не должно быть; я обнаружила, что почти потеряла интерес к тому, чтобы заставлять людей прыгать через обручи. — Какое облегчение, — сказал он полушутя. Скарлетт могла быть такой небрежно жестокой. — А кроме того, как я могу? Когда я тоже тебя люблю? — Ты? — спросил он, глядя в ее глаза. — Я и не надеялся, что ты полюбишь меня так скоро. Я думал, мне придется, возможно, завоевывать тебя месяцами. Она вздохнула. — Кажется, я всегда любила тебя, — тихо сказала она. — Просто это дремало, спало под всем остальным, что происходило в моей жизни. Если бы я не встретила тебя снова, оно, вероятно, так и не пробудилось бы, но когда я увидела тебя в Таре, я почувствовала это так, как будто оно никогда не исчезало. А у тебя было так же? — Не совсем, — сказал он, наслаждаясь тем, с какой любовью она на него смотрела. Наконец! После стольких лет! — Я понял, что все еще люблю тебя, когда осознал, что ты уехала туда, где я не мог тебя найти, — сказал он. — Это заняло много времени, годы, наверное, чтобы понять, что это не было игрой или хитростью, чтобы заставить меня гоняться за тобой; ты действительно уехала и больше не хотела меня видеть. Мне было так больно — вот почему я написал тебе то ужасное письмо. И когда я получил твой ответ, ту идеально сформулированную, совершенно правильную маленькую записку, которую можно было бы написать постороннему человеку, я был раздавлен. «Я полагаю, что больше не буду вас беспокоить», — вот так! Я месяц пил, и после этого все было не так, как прежде. Она дотронулась до его волос, убирая их с лица. — Давай больше не будем так поступать друг с другом, хорошо? — Нет, — согласился он, крепче обнимая ее. — На этот раз мы будем лучше. Я буду честнее, ты будешь добрее, и мы оба будем любить друг друга… И он снова поцеловал ее, его объятия были наполнены страстью и радостью, которых прежде у них вдвоем никогда не было.