voulez-vous coucher avec moi?

— Это тоже часть твоих фантазий, «Жизнь в розовом цвете»? — Люциус нависает над ним, сильно ближе, чем это допустимо, и чуть дальше, чем Иззи бы хотелось. Они в одном из этих узких тёмных коридоров, где их легко могут застать, но, кажется, никого это не волнует. — Это музыкальное выступление, — выдыхает Иззи, не сдвигаясь ни на шаг назад. Не отводит взгляда от тёмных глаз, в которых зрачок оставил от радужки только тонкую кромку. Люциус слегка пьян, только до покрасневших щёк и немного смазанных движений, но Иззи не видел его таким, пожалуй, с первых дней на «Мести»: тогда на каком-то междусобойчике он выпил едва ли бокал, а потом шатался по палубе — и ведь запомнилось отчего-то! Люциус цепляется за иллюзию контроля, обещанную трезвостью, а после возвращения — особенно сильно; он был трезв, прокурен и взвинчен до предела. Теперь, кажется, отпустило — хоть немного, хоть на один вечер, окутанный розовой дымкой. Иззи тоже пьян — но не так, как в прошлые дни, слившиеся в одну гнилостную бесконечную полосу, — пьян по-хорошему: ему наконец удивительно легко; когда он выпускал из себя песню, казалось, и сам мог взлететь вслед за ней. Может, дело в новом лице, ярком и сверкающем в свете фонарей, а может, в общем настроении и песне, или… — Даже не знаю, о чём лучше спросить. Ты пел про себя? Или — откуда ты знаешь французский? Слегка пьяный, Люциус почти похож на себя прежнего, кокетливо одёргивавшего ворот рубахи. Резкость никуда не уходит — да и не уйдёт уже, — но смазывается блеском глаз и румянцем. — Лучше ничего не спрашивать, — Иззи скалится, но вполне благодушно. «Про себя», ха. Люциус его совсем за идиота держит? Максимум — про юнца, который однажды встретил другого юнца посреди бескрайнего океана. Ни того, ни другого давно уже нет, а песня осталась. — Тогда скажи ещё что-нибудь по-французски, — просит он, склонив голову набок. Шальная мысль развить всё в анекдотическое «могу нахуй послать» и обрезать нить, протянувшуюся между ними, мелькает в его голове, но Иззи, едва заметно придвинувшись, шепчет: — Voulez-vous coucher avec moi? И, прости господи, подмигивает. — Надеюсь, это было самое грязное французское ругательство, — Люциус ухмыляется. — Разумеется, — выдыхает он тому почти в губы и притягивает к себе за шейный платок. Даже если один любит другого, а третий до сих пор отчего-то предан четвёртому, то отчего же этим первому и третьему — боже, от математики голова кружилась ещё сильнее — не обсудить это в близком кругу — очень близком и очень тесном. А лёгкие мысли, подбрасываемые волнами, быстро неслись и дальше: там, глядишь, окажется, что между первым и третьим, этими нечётными неприкаянными цифрами, окажется куда больше общего, чем… «Общий язык, например», заканчивает он мысль и сам смеётся плохому каламбуру. — Не смейся, — шепчет Люциус. — А то я буду думать, что тебе не нравится, как я целуюсь, а я знаю, что целуюсь хорошо, а значит… Иззи хмыкает, слушая его тираду, и прекращает смеяться, чтобы снова заткнуть его не то чтобы самым действенным, но самым приятным способом. Иззи стал другим, он так много говорил в последнее время, сколько, пожалуй, не говорил за всю жизнь — но сегодня разговоров хотелось меньше всего. «Я знаю, это ты писал записку про единорога, — не говорит Иззи. — Кроме тебя могли только Джим, но это не их почерк». Он понял это в тот же момент, когда взглянул на расплывающиеся буквы. Записка теперь — во внутреннем кармане жилета, по правую сторону. Что, в свою очередь, не говорит Люциус, ему, разумеется, не узнать. — Ты такой красивый, — шепчет он, отстранившись и прерывисто дыша. И в полутьме видно: его губы перемазаны алым — Иззи поднимает руку и большим пальцем размазывает краску ещё сильней, — кто бы мог подумать, насколько привлекательны будут чужие губы в его помаде. Кто бы мог подумать, что назойливый писарь будет красть его внимание и после того, как жизнь его переломает — а Иззи знал, тот не будет вечно беззаботным флиртующим дурачком. Кто бы мог подумать, что к такому — потянет ещё сильней, по внутреннему родству, что ли. Люциус обхватывает его палец алыми губами и легко сжимает зубы так, что Иззи почти перетряхивает — а он, лизнув подушечку, широко улыбается. Иззи понимает три вещи: его вот-вот перестанут держать ноги, у него пиздецки стоит, и они всё ещё в коридоре. — Мы можем перейти к французским ругательствам в моей каюте, — шепчет Иззи, мизинцем и безымянным поглаживая его шею под бородой, и Люциус молча кивает. Сегодня у них алые губы, раскрашенные закатным солнцем, у них кучерявые закатные облака вместо мыслей; сегодня они увидят шрамы друг друга, а завтра могут проснуться прежними. Но это будет завтра.