Гарем

Выглядела я, видимо, совсем ужасно, потому что об этом мне спешили сообщить все, кто меня встречал (ну, не прям все, но многочисленные странные взгляды на всю себя игнорировать было сложно), Годжо так вообще при каждой встрече спрашивал, не нужно ли мне ещё полежать в постели и не должен ли он меня туда отнести… Рано или поздно я точно перестану искать в его словах двойной смысл, но это, видимо, случится ещё не скоро. Не в ближайшую неделю точно. Однако внутри чувствовала я себя действительно лучше. Да, мне не хватало сил и снова было довольно мало энергии, словно меня только недавно выкатили на каталке из операционной, но всё равно было уже намного лучше. Есть, правда, одна проблема в виде питания, потому что после произошедшего меня немного подташнивало при виде слишком сытной еды, но супы и детские смеси вполне неплохо с этим справлялись, а через три дня я уже и что-то более твёрдое несмело стала кушать. Течка всё ещё была непонятным мне кошмаром, я не помнила практически ничего после произошедшего и даже не была уверена, хочу ли помнить. Пожалуй, нет, потому что ничего слишком нового я не узнаю — меня рвало, меня выкручивало в спазмах, мне было хуёво. Всё. Думаю, любой другой подросток на моём месте постарался бы забыть всё это как страшный сон, вот только я, как взрослый и ответственный человек, прекрасно понимала, что нужно не просто идти в больницу и рассказывать доктору о произошедшем, нужно искать для себя специального врача и проходить терапию. И идти надо как можно скорее, чтобы пораньше начать лечение и к следующей течке хотя бы на треть исправить ситуацию. Яга подошёл ко мне с тем же вопросом в среду после моего первого явления народу. Спровадил Годжо и Гето одним взглядом, посмотрел через очки весьма многозначительно и спросил, когда меня нужно везти в больницу. Потому что, как все мы знали, в Академии нет врача для омег, там есть врач для мужчин-альф и есть другой врач для женщин; оба разбирались в проклятиях выше всяких похвал, но мои проблемы со здоровьем не являлись их специальностью, и именно поэтому мне нужно было записываться в платную больницу и платить другому врачу, искать себе правильного доктора, терапевта, кого там мне ещё надо — медицина в Японии не являлась бесплатной, как в другой стране моего прошлого мира, а денег у меня и так не было. Школьная администрация стала разбираться, кто будет платить моему врачу — было очевидно, что врач мне нужен, и Яга сообщил об этом директору, перед которым теперь и встала такая вот проблема. Врачей-шаманов для омег не было, и нанять кого-либо они просто-напросто не могли, особенно для всего лишь одного ученика, что и так ходит по краю. Но, с другой стороны, выходило, что я единственный ученик, которому они не могут оказать медицинской поддержки, что входило в их обязанности — а ведь в моём документе при приёме в Академию прописано, что я это оплачиваю, что уже и сделал мой отец. То есть оно оплачено, но именно для меня такой услуги нет. Я тем временем спокойно сообщила учителю, что уже назначила себе приём через две недели и нет, для меня всё прошло не так хорошо, как было в прошлый раз, и это точно не из-за смены обстановки или какого-нибудь проклятия, видимо, что-то просто пошло в этот раз не так, и теперь надо найти того доктора, который посмотрит меня и скажет, что же именно там пошло не так. Было совершенно без разницы на данный момент, кто будет оплачивать моего врача — для начала нужно было к нему попасть, причём как можно скорее, и начать разбираться с возникшей проблемой. А там уже я подключусь и буду думать о деньгах, которых у меня и без того нет. Годжо и Гето о своей ситуации я не особо говорила, потому что это казалось мне слишком конфиденциальным, но парни и без того каким-то шестым чувством поняли, что что-то пошло не так. Впрочем, не лез даже Годжо, но я смогла оценить его заботу в виде лишнего нытья о том, что он хочет кушать. Я прекрасно понимала, что если человек раньше ел четыре раза в день, а теперь ноет об этом семь раз, но ест всё те же четыре, то делает он это для кого-то другого. Впрочем, под конец дня я в любом случае была такой уставшей, что думать об этом было особо некогда; вырубало сразу же, стоило только оказаться в кровати. Несколько дней гнездо грязное лежало в ванне, некоторые продукты в холодильнике сильно испортились, несмотря на все мои усилия, в ванне продолжало пахнуть потом, желчью и рвотой, а дезик с этим не справлялся. Сильного и эффективного освежителя воздуха у меня не было, но радовало уже то, что постепенно становилось лучше. Две недели спустя, когда я немного восстановилась, нехотя пришлось написать матери и сообщить о своём приёме к доктору. Говорить об этом ей совершенно не хотелось, но у меня не было другого выбора, потому что у неё, скорее всего, действительно есть какие-то накопления, к тому же я несовершеннолетняя и не буду ей ещё год — и мне повезло уже в том, что в этом мире в Японии совершеннолетие наступало в восемнадцать, а не в двадцать один, как это было в прошлом мире. Школа к тому времени пришла к решению по поводу медицинских услуг: нанимать постороннего человека они не станут, учить кого-то другой специальности конкретно для меня тоже слишком затратно и долго, да и кто захочет быть моим личным врачом? Поэтому они вернут мне всю сумму, которая по документам была прописана для оплаты школьных врачей, и все справки я буду получать в больнице для простых людей. Если же мне понадобится помощь из-за проклятия, то для этого можно заключить отдельный договор. Я с большим сомнением думала об этом другом договоре, потому что, честно говоря, если его не заключать, то при серьёзном ЧП мне всё равно помогут, но стоит это будет слишком дорого. С другой же стороны, теперь учителя не могут попросить у меня справки от их врача, который и может обнаружить (или не обнаружить) особенностей моих проклятых способностей. Сложно, в общем. Лучше не заключать, но если этого не сделать, то потом может выйти дороже и уже сейчас может вызвать ненужные подозрения. В конечном итоге мною и Академией был перезаключён один договор. Мы отменили тот, который я уже подписала (хоть здесь я могла это делать, ведь разрешалось это с шестнадцати — именно в этом возрасте у шаманов скачок магической силы и потому считается совершеннолетием) и вместо него заключили два других. Первый за оплату обучения, что уже была внесена (им было неизвестно, откуда у меня такие деньги, а я не говорила, что их мне на мой счёт в банке перевёл отец), а второй по поводу услуг шаманских докторов, где мне предоставили хорошую скидку. Он заключался сразу на пять лет и сожрал две трети вернувшихся мне по изначальному договору денег, при том что я здраво сомневалась, что вообще воспользуюсь их услугами. Но было всё же немного страшно, что я, раньше в таком безопасном Токио, случайно попаду в беду. Так хоть будет шанс, что меня до последнего будут стараться вылечить. В среду после уроков я оставила парней друг с другом, а сама ушла с Яги по дороге к его машине. Учитель вежливо спросил, нужно ли меня довезти до больницы, но нехорошее предчувствие и последний звонок матери заставляли нервничать. Мне не хотелось столкнуться с тем, с чем я, думаю, непременно могу столкнуться, поэтому попросила просто довезти до метро. — Я немного прогуляюсь перед приёмом, — неловко отвела взгляд в окно. — Хорошо. Если Яга Масамичи и хотел что-то сказать, то он промолчал. «Она не приедет», — попыталась тихонько успокоить я саму себя. — «От деревни до центра пять часов только в одну сторону, это десять часов в день на дорогу. Она не настолько сошла с ума, чтобы для встречи на полчаса целый день провести в машине». Чем дальше мы ехали от Академии, тем сильнее я начинала нервничать. Учитель остановился возле входа в метро, когда до приёма был ещё целый час, поэтому мы на время расстались и договорились, что встретимся здесь же, но через четыре часа, которых вполне должно хватить для всех наших дел. Пальцы немного тряслись, и стало холодно. Я сильнее закуталась в залатанную куртку, ту самую, в которой почти умерла, и внезапно сильно пожалела, что решила надеть сегодня именно её. Мне было то холодно, то слишком жарко, и если бы я взяла что-то более тёплое, то непременно бы вспотела, а что-то более простое непременно заставило бы замёрзнуть. Ничего подобного у меня больше не было, поэтому я поняла, что именно надела, уже после того, как села в машину Яги, но это была та самая куртка, в которой я приготовилась встречать свою смерть. Мне на куртку, если честно, всё равно. Но… Я потрясла головой, спускаясь вниз по лестнице. Натянула сильнее на голову шапку — от этого почувствовала глухую боль в затылке, где рана ещё не до конца прошла. Руки не могли успокоиться и остаться на месте, поправили шарф, оттянули куртку-кофту пониже. Я опустила глаза вниз и обратила внимание на свои академические чёрные штаны, но потом только снова потрясла головой, улыбаясь своим нервам. Глупо- — Сюэ! -сти. Я гулко сглотнула. Стало холодно; медленно подняла голову, практически сразу выделяя из безразличной толпы одно-единственное знакомое лицо. Чуть более высокий рост, такие же большие зелёные глаза, блондинистые волосы с чёрными корнями у головы. Женщине было около сорока лет, но она оставалась прекрасной и молодой, с красивым и утончённым макияжем, худой, и выглядела так обычно, что никто бы и не понял, сколько сумасшествия скрывается в её голове. Что она провела пять часов в машине, чтобы приехать сюда ради встречи на полчаса с сыном, которого видела не так уж и давно — всего два месяца назад. Моя рука поднялась сама-собой, чтобы махнуть в ответ. Губы растянулись в улыбке, даже если я почувствовала, что лицо немного свело судорогой. — Мама, — тихо поздоровалась я, кивнув, когда мы наконец-то встретились. Меня потянулись обнять, и я точно также ответила на объятие, прикрывая на пару минут глаза и вдыхая знакомый запах её духов. Пахло не приторно и не сладко, спокойно и почти незаметно, какими-то цветами, которые, кажется, я и без того чувствовала где-то недавно по дороге (на входе в метро были цветочные, кажется, это что-то оттуда). Меня крепко обняли в ответ, прижимая к груди — она была сантиметров на десять выше, а сегодня ещё и на каблуках; мой нос ткнулся ей куда-то в ключицу. — Сюэ, боже! — отстранилась та, осматривая меня невероятно пристально, с широко раскрытыми глазами. — Как же ты похудел! Её руки с мозолями взяли меня за щеки, что кое-как удалось вернуть в приблизительно нормальное состояние за две недели. Я рассмеялась — было легко вести себя нормально, потому что она вела себя вполне нормально, — а потом повторила это действие, точно также обнимая её лицо своими ручками, расставив пальцы. Щеки у неё были скорее скулами, но это вполне нормальное, мягкое и милое лицо. Почти такое же мне от неё и досталось по наследству. — Уж кто бы говорил, мам! — протянула я ребячливым голосом. — А сама-то, сама! Ох, что же мне делать, если мама не заботится о самой себе? Как же я, бедный, буду жить, зная, что она в своей деревне так плохо кушает! — Ой, ну что ты! — покраснела та, отпихивая мои руки. — Нормально я кушаю, это уже возраст у меня такой! — Какой возраст? — наивно захлопала я глазами. — Что это? Не знаю никого с таким именем. Мама, это злодей из сказки? Гамма Мио рассмеялась, наконец-то отпуская меня и взмахивая руками. Её ярко-красные губы так и притягивали взгляд, так что я не стала себе в этом отказывать, спрашивая: — Ты купила новую помаду? Она очень тебе идёт. — Нравится? — спросила мама, моргнув. В следующую секунду её пальцы полезли в сумку. — Я и тебе такую купила, смотри. Я сглотнула, но взяла в руки красивую помаду. Открутила причудливую крышку, чуть-чуть выставила кончик помады. Смотрелось действительно красиво, так ярко, но при этом сам красный цвет был тёмным, утончённым, что ли. — Спасибо, мне очень нравится, — облизнула я губы. Мама уже держала в руках зеркало. Мы стояли в стороне от многочисленного потока людей, а невероятный цвет помады мне действительно очень понравился, поэтому, пусть и немного нехотя, я решилась накраситься. В этом мире омеги стояли в каком-то странном положении между мужчинами и женщинами. Они имели часть тех гениталий, часть этих, могли рожать, но при этом не могли кормить грудью; при нарушенных гормонах они единственные сходили так сильно с ума, и более ста лет считалось вполне нормальным кого-то из омег изнасиловать прямо на улице. Сейчас законы изменились, и пусть в интернете некоторые и звали нас потёкшими сучками, все нормальные люди, знающие о здоровом и нездоровом организме омег чуть больше, чем ничего, предпочитали молчать. Раньше омеги носили одежду женскую, потому что могут рожать и тем самым продолжать род; потом носили исключительно мужскую, ведь именно эти гениталии на виду… Сейчас омеги носят и женскую, и мужскую одежду. Нередко можно встретить кого-то в платье, а кого-то в офисном костюме, кто-то в спортивном, кто-то в чём-то ещё. В этом мире взгляды двадцать первого века тоже были вполне свободными, так что моё внутреннее женское я вполне нормально смогло подстроиться. Чаще всего, правда, носила именно штаны, но бывали и такие моменты, когда хотелось надеть на себя платье, благо, строение фигуры для этого более чем подходило. Красилась я довольно редко — у меня и без того невероятно красивое милое лицо, а большие зелёные глаза в этом невероятно помогают. Но была не против помады. — Как тебе? — спросила я спустя минуту у женщины. Глаза у той были восхищенно раскрыты: — Очень красиво, тебе невероятно идёт, Сюэ! — Ты преувеличиваешь, — несколько смущенно закатила я глаза в ответ. — В любом случае, мам, зачем ты приехала? Путь ведь занимает аж пять часов, а из Академии меня отпустили всего на немножко. — Пусть и немножко, но зато я встречусь с сыном, — твёрже произнесла та, отмахнувшись. — В любом случае, как я могу не приехать, когда ты идёшь к доктору? Неловко улыбнувшись, я заметила её быстрый взгляд в сторону шва куртки, куда пришёлся удар ножа. Вздохнула, собираясь с силами. — Тогда пройдёмся? — предложила я. — По пути в больницу есть станция метро с Торговым Центром. Есть целый час, так что мы можем поговорить. — Конечно-конечно, — закивала женщина, беря меня за руку и ведя вперёд, словно маленького. Я сжала ладонь в ответ, спустя секунду расслабляя руку и переплетая пальцы. Гамма Мио только улыбнулась в ответ, снова на меня посмотрев. — Куда бы ты хотел пойти? — спросили у меня. — Твой папа прислал мне в день твоего отъезда много денег, так что я могу сегодня здорово на нас потратится! Я от этой новости знатно охренела, потому что это было действительно сюрпризом. И я даже понятия не имела, приятным или нет. — Мам, а много денег? — мигом спросила я. Мама обернулась, недоумённо на меня взглянув. — Папа оплатил мне в Академии всего два года, насколько я знаю, он сейчас женат и у него есть свой сын. Мальчик-альфа, — попыталась я кое-как объяснить ситуацию. На новость о другом сыне от моего отца она, как и ожидалось, никак не отреагировала. — Но я просто подумал, что он не сможет оплатить мне дальнейшее обучение, а там ведь впереди ещё за два курса нужно будет платить. Как думаешь, этих денег… — Перестань, Сюэ, — мягко нахмурилась мама, прервав меня. Но я мигом заткнула рот, крепко стиснув зубы и ничего не отобразив на лице. В голове было слишком много мыслей; встряхнулась, пытаясь проанализировать. Время словно замедлилось на несколько минут, хотя прошла всего секунда, и прежде чем мама успела сказать что-то ещё, я неловко рассмеялась, сбивая ее с толку. — Прости-прости, ты права, — свободной рукой я вытерла повлажневшие от мандража глаза. — Деньги сейчас нужны для врача, я ведь даже не знаю, сколько придётся заплатить, а уже хочу их на что-то потратить. До того времени ещё целый год, целая куча времени! Вообще-то нет, не куча, вообще-то нет, думать надо сейчас, вообще-то нет, врач так дорого не будет стоить, вообще-то нет, я действительно хочу знать, почему отец дал тебе так много денег и не подписывала ли ты какие-то документы с моим именем и от моего лица, потому что именно ты сейчас за меня ответственна в простом мире, вообще-то нет, ты не права, вообще-то нет, я знаю. Мама мягко улыбнулась; её веки были напряжены лишь чуть больше обычного, и она внимательно смотрела на моё лицо, словно желала увидеть что-то не то — неповиновение — но я только преувеличенно недоумённо моргнула, делая вид, словно ничего не понимаю. Спустя несколько секунд она расслабилась, не окончательно, но уже лучше, и поправила мою шапку, сильнее натягивая на тонкие брови. Я по-детски надула губы. В ответ на это она только рассмеялась, всё ещё очень пристально наблюдая за мной. — Давай купим тебе новую куртку, — предложила она, снова положив руку мне на лицо, в то же время не отпуская ту, в которой мы переплели пальцы. Мне ничего другого не оставалось, кроме как шире улыбнутся и быстро кивнуть, изображая детское нетерпение. Весь следующий час мы ходили по магазинам, где мама предлагала купить мне что-нибудь тёплое, а я пыталась её переупрямить, напоминая, что тёплая куртка у меня уже есть и теперь нужно что-то весеннее. Она вздыхала, кивала, но совершенно меня не слушала и стоило нам зайти в новый магазин, снова и снова выбирала что-то неподходящее. Да, оно смотрелось красиво на мне, может быть, мило, было удобным. Вот только зима заканчивалась, на улицах обычного Токио даже растаял снег, поэтому, устав и наконец-то дождавшись нужного времени, я предложила временно отложить покупки и продолжить уже после похода к врачу. — Погоди-погоди, — остановила меня мама, покупая кухонный мясной нож. — Дома у нашего старого ручка отвалилась, в магазине рядом совсем ничего подходящего нет, а этот такой красивый! Я с затаённым восхищением посмотрела на нож — чёрная гладкая ручка, блестящий крепкий корпус, специальное место для пальцев. Крепкое чёрное лезвие, с одной-единственной белой линией на ребре. Большой мясницкий нож был плотно упакован и выглядел действительно великолепно, такой было грех не купить. Захотелось купить себе на кухню точно такой же, даже если он вообще мне не нужен из-за столовой. Сглотнув, поспешила ответить: — Нож как нож, но как хочешь, мам. Глаза женщины довольно моргнули, и её улыбка стала мягче, спокойнее. Любой другой мог бы решить, что она потакает ребёнку; кто-то ещё предположит радость женщины, что её ребёнок после ограбления и ранения не заработал фобию. Я знала женщину намного лучше. Она просто рада, что я веду себя мило, как ребёнок, что слушаюсь и зову её мамой. — Госпожа, у нас есть точно такой же по скидке, — внезапно обратилась к нам кассир. Мама моргнула, отвлекаясь и переспрашивая: — По скидке? — При переводе заводская упаковка была повреждена, но сам товар в полном порядке, в чём вы можете убедиться сами. Не хотите ли приобрести его по скидке? — Давайте-ка посмотрим, — с запозданием мама положила свой нож на стол. Я отвлеклась на рядом стоящий стенд, рассматривая всякие безделушки, поэтому отвлеклась только после того, как мама уже пробила товар и спросила, не хочу ли я что-то взять. Дождавшись моего отрицательного кивка, она пожала плечами и наконец-то расплатилась, после чего мы направились в метро. Оттуда — на следующую станцию, где перешли дорогу и наконец-то добрались до больницы. — Сюэ, — шёпотом позвала меня мама. — Ты уже рассказывал, что тебе сняли швы, но можешь мне показать? Я просто очень переживаю. — Конечно, — легко и смиренно согласилась я. — Давай только в уборную зайдём. Уборная в больнице оказалась на втором этаже, как это обычно в таких заведениях принято, смежная — то есть есть три маленьких одиночных помещения для каждого пола, куда зайти, по сути, может кто угодно, что и сделала мама, закрывая дверь сразу же после меня и запирая нас вместе. Куртки и шапки мы сдали ещё в гардеробе; сердце медленно стучало в груди, когда я подняла край своей широкой толстовки и оттянула вниз спортивные штаны, показывая уже полностью зажившую рану. Синяк, что был случайно поставлен собственными пальцами, уже успел пройти благодаря мазям, но я всё равно отвела взгляд далеко в сторону, чтобы не видеть так близко к себе лицо склонившейся матери. Нежным и мягким прикосновением она осторожно провела рядом со шрамом, замедлилась, прежде чем прикоснуться к нему самому, и громко выдохнула, прежде чем сильно поджала накрашенные губы. Встряхнув головой, чуть более рассеяно улыбнулась мне, прежде чем прижаться губами к тому самому месту, целуя. Руки обняли за талию, и голая кожа внизу живота прижалась к её холодному лицу. Я подавила первый порыв вздрогнуть, а потом силой заставила себя замереть на месте и не сдвинулась ни на миллиметр. Пальцы, что до сих пор сжимали край толстовки, тоже послушно остались на месте, не дёргаясь, но чтобы подавить все эти реакции пришлось закусить больно правую щёку. «Нужно что-то сказать — но что сказать? — надо что-то сказать — что сказать?» — то и дело крутились в голове мысли. Нужно срочно что-то сказать. — Он некрасивый, — в конечном итоге выдавила я, подавив первое «скоро наступит время приёма», потому что оно точно бы оставило неприятный осадок в её душе. Я не могу сейчас позволить себе ссору с матерью, особенно когда у неё появились деньги. — Сюэ, что ты такое говоришь? — тихо вздохнула она, потеревшись об него щекой. По телу пробежался целый табун неприятных мурашек, и везде волоски встали дыбом оттого, что она находилась ртом довольно близко к моему члену, даже если тот и был далеко спрятан под двумя слоями ткани. Никогда мне ещё не казалось тело в том месте более голым, чем сейчас, а ведь она иногда свободно вламывалась в мою комнату во время течки. Да что иногда? Всегда, каждый день и каждый час, не помогали даже осторожные отговорки по типу «хочу спать, мама». — Ты самый замечательный мальчик; ты мой мальчик, откуда взялись такие глупые мысли в твоей голове? — Она едва слышно рассмеялась. Смех не отличался совершенно ничем от того, что прозвучал мне при подарке помады, что сейчас, скорее всего, точно также выделялась на моём лице, как и на её. — Запомни: нет никого прекраснее Моего Сына. Я с огромным трудом улыбнулась шире: — Спасибо, мама. Меня снизу вверх смерили пристальным взглядом; казалось, что прошла минимум вечность, прежде чем она моргнула и тоже кивнула, отстраняясь. Я едва подавила шумный вздох, когда она наклонилась меня поцеловать в то самое место, где после самой последней нитки осталась наибольшая дырка. Мышцы непроизвольно дёрнулись, словно без команды остального тела могли сбежать от прикосновения. Губы едва получилось вновь растянуть в улыбке, когда я снова деревянно кивнула. Мама встала прямо, снова таким образом возвышаясь надо мной на целую голову, а потом поцеловала в лоб. Её рука легла сверху на мои руки, опуская одежду и поправляя штаны, словно я совершенно не способна сделать это самостоятельно. Пульс во мне горел, когда я снова невольно вдохнула невероятно вкусный запах её духов. Пахло не настырно; не сладко и не горько; будто бы какими-то цветами, отчего он казался мне знакомым, но в то же время ассоциировался только с мамой. Меня крепко обняли. Я вздохнула её запах глубже себе в лёгкие, отчасти ненавидя себя, потому что он меня так быстро и легко успокаивал в таких вот ситуациях, но в то же время не в силах бороться против него. Это всего лишь духи. Вкусные запахи любого успокаивают, а мне нужно держаться хоть за что-то в таких моментах, иначе лишняя реакция может её спровоцировать. Я повернула нос к шее, потому что лоб доставал только до ключицы. Женская грудь была среднего размера, ложилась прямо под мою голову и была мягкой; глаза закрылись сами собой, вдыхая запах глубже в лёгкие. Тело само расслабилось, подстраиваясь под её прикосновения и поглаживания. Мама замычала мне колыбельную, успокаивая. Невольно стиснула её сильнее, крепче, не желая отпускать и вынужденно ожидая. Мне так сильно не хотелось разрывать эти объятия; она была единственным человеком, кто меня любил и кто обнимал, даже если эта любовь была совершенно ненормальной и отвратительной, слишком требовательной и выражалась в желании обладать мной. В лёгкие снова попал приятный запах. Было слишком хорошо, чтобы даже попробовать отпустить руки хоть на сантиметр. Мама отстранилась первой, и я невольно последовала за ней, сделав шаг или даже два вперёд. Она выдавила мягкий смешок, отстраняясь окончательно и поправляя мои волосы, а я почувствовала ужасное разочарование и, вместе с тем, невероятное облегчение, что наконец-то мы можем уйти и закончить этот эпизод. Я снова глубоко вздохнула; в туалете пахло лишь антисептиком, но то было, когда мы только-только вошли. Теперь же в женском туалете нельзя было уловить совершенно ничего, кроме этого слишком неуловимого запаха. Пришлось встряхнуть головой; невольно нахмурилась, пытаясь сконцентрироваться на происходящем. Мама снова взяла меня за руку, а уже второй открыла наконец-то двери, и мы вышли обратно в коридор, где я столкнулась с неприятным запахом от антисептика, которым пахла вся больница и даже её близлежащая территория. От этого внутри появилось странное и необъяснимое разочарование, я невольно даже наклонилась обратно к матери, но потом одёрнула себя — не маленький ребёнок. Нужный мне доктор находился на четвёртом этаже, и мама уже заранее знала от разговора по телефону, что моя прошлая течка прошла болезненно после операции, а потому и нужно обследование получше, ибо «доктор из Академии не имеет нужного технического оборудования». Оправдание дрожало на соплях, но ничего другого мне не пришло в голову даже спустя несколько дней напряжённых размышлений — я не могла сказать, что в Академии нет нужного мне врача; не могла сказать, что он здесь не квалифицирован достаточно для моей ситуации; не могла сказать, что медсестра направила меня сюда, потому что иначе бы возникли вопросы, почему школа не может предоставить мне необходимую медицинскую помощь. Я была записана электронно, и когда из кабинета вышел человек, что был записан на двадцать минут раньше нашего, едва смогла оставить маму в коридоре — она не хотела отпускать меня одну совершенно, ведь мы только недавно встретились и ещё так мало провели времени вместе. К счастью, врач не вышел позвать следующего человека, и за несколько секунд мне удалось повлиять на неё достаточно, чтобы оставить на месте. Сделав три чисто символических стука, дождалась разрешения и вошла внутрь. — Закройте кабинет на замок, пожалуйста, — отработанной и банальной фразой поприветствовал меня доктор. Я послушно щёлкнула замком, стараясь делать это так тихо, как только могу, но при этом уже прекрасно осознавала, что мама его услышит — она сидит от ручки двери буквально на расстоянии двадцати сантиметров, заняв самое близкое место и даже спихнув девушку-подростка, что была после нас и заранее заняла то место. Это был мужчина около сорока лет; альфа; высокий, но не слишком-слишком, спортивный и загорелый, но явно не темнокожий, потому что его руки оставались белыми, как и след от оправы очков на лице. Солнечных, видимо, потому что очки он не носил. Он писал что-то за своим рабочим столом, я же присела на диван рядом. Напротив стоял ещё один диван, и оба были разделены столиком; кабинет был большим и просторным, имел стену с многочисленными грамотами и фотографиями, а с другой стороны много папок с медицинскими терминами. Дописав, мужчина проверил написанное и кивнул, удовлетворившись проделанной работой. Только после этого он оглядел меня пристальным взглядом, заострил почему-то внимание на руках и, опять кивнув, спросил: — Фамилия, имя, сколько полных лет и какова причина сегодняшнего приёма. Я кратко рассказала информацию о своих данных (Гамма Сюэ, полных семнадцать лет), после чего, на мгновение смутившись, ибо это был взрослый мужчина-альфа, что сейчас будет выслушать мои омежьи проблемы в одном очень… конкретном и интимном месте, собралась с духом, прежде чем продолжить. Вообще, стыд для меня нечто очень странное и непонятное. В некоторых ситуациях я могу смутиться простому взгляду своего ровесника, в ином же случае спокойно лежу голой и возбуждённой перед матерью, что опять без спросу вломилась в мою комнату, на который никто из нас никогда не повесит замка для хоть какой-то конфиденциальности; легко обсудить или сказать что-то Годжо или Гето, потому что они в ситуации мало разбираются и им это действительно интересно и любопытно, да и, кто знает, может в будущем с другими омегами пригодится. В общем, легче сказать им, чем сразу уверенно начать сей рассказ доктору, но по мере своих слов стеснительность и смущение снова ушли, потому что вернулась твёрдость и уверенность в том, что он профессионал и я пришла сюда именно для беспристрастного анализа своих проблем и поиска решения этих самых, возникших весьма неожиданно, проблем. Я постаралась быть честной и припомнить всё: сказала про ранение и нож, про то, как долго лежала в снегу и меня нашла мама, как мне сделали операцию и какие нити применили (моя семья, я и мама, то есть, были не богаты, да и сейчас ситуация весьма странная, но даже тогда у неё были некоторые накопления, которые она потратила на лучшие нити в нашей деревеньке, чтобы мне зашили внутренние органы). После этого сообщила, что по кое-каким непредвиденным причинам перевелась в другую школу — Академию, поправила сама себя — и там уже другой доктор снял швы снаружи. — Всё зажило не очень красиво, — облизнула я губы под его нахмуренными бровями и внимательным, слушающим взглядом. — Однако у меня ничего не болит, вообще. Проблема возникла во время течки, которая была две недели назад. Началось всё с небольших болей в том месте, где, предположительно, отрезали орган, может, чуть ниже. Она нарастала всё сильнее и сильнее, я выпил две таблетки обезболивающего, которые остались, но ничего не помогло. Немного виноватым голосом я сообщила, что происходящее помню очень смутно, себя практически не контролировала и выпила в течение пяти дней вообще весь блистер на десять таблеток, а сколько и когда пила, не помню, но вроде всё вырвало, потому что рвало вообще постоянно. По окончанию рассказа тот глубоко и задумчиво вдохнул, задумавшись. — Непростой случай, — сказал он типичную фразу, но практически сразу обнадёжил меня тем, что продолжил с совсем маленькой паузой; значит, какие-то мысли по этому поводу у него имеются. — Снимки ничего не дадут. Сейчас я выдам направление к гинекологу в шестьсот девятнадцатый кабинет, а потом будем думать. Широким почерком он написал направление, после чего со словами «следующего пока не впускать» указал рукой на дверь кабинета. Я успела в спину услышать, как он встал и подошёл к своему шкафу с теми самыми папками и книгами, что обнадёжило меня ещё больше, ведь если врач ищет решение проблемы, то хоть что-то рано или поздно должно ведь найтись. В коридоре тут же резко встала мама, сразу же хватая меня за руку. Я рассеянно сжала её руку в ответ, а после обратилась к сидящим: — Сказал пока никому не входить. — Сказал? — шёпотом зацепилась мама за фразу. — Это мужчина? Альфа? Я вынужденно ей кивнула, чувствуя, как она крепче меня сжимает и явно хочет притянуть к себе, но лишь покачала головой, тихим шёпотом отвечая, пока народ стал громче шептаться-возмущаться, поднимая гул: — Выдал направление к другому доктору, надо сейчас к нему сходить, а потом вернуться обратно. — Я с тобой, — мигом обрубила женщина таким твёрдым тоном, что я просто не нашла в себе решимости ей возразить. В самом деле, лучше сейчас это перетерпеть, чем устраивать ссору, после которой будет намного больше проблем; словно мне сейчас их не хватает, в самом деле. Гинеколог был на шестом этаже, и маму ещё меньше обрадовала новость вести меня к тому человеку, который будет меня касаться там пальцами. Она стала пока ещё спокойно и тихо, самой себе, а не мне, возмущаться, что врач мне попался ненормальный и ничего в своём деле не смыслящий. «Да и что альфа может знать про природу омег?» — презрительно спросила она, нахмурившись. Лицо от этого неприятно исказилось в какой-то угрозе, и я глубже вдохнула в себя запах её духов, тем самым успокаиваясь и терпя все последующие слова на совершенно невинного человека, который просто мне помогает. Очереди в этом месте не было — но мама ждать меня отказалась напрочь. — А если гинеколог начнёт к тебе приставать? — возмутилась она чуть громче и яростнее, стискивая мою руку едва ли не до боли. Я снова прикусила себе щёку, сдерживая любое возникшее желание открыть ей глаза на реальность, потому что оно будет воспринято исключительно как жалкое оправдание от неразумного сына-омеги. — Нет, я пойду с тобой. Мало ли что случится! Меня стало натурально колотить внутри, эмоции скакали, словно бешеные. Мне хотелось наорать на неё («мама, мне семнадцать чёртовых лет, и я сам могу зайти к врачу! Тебе вообще не надо было здесь появляться, ты могла просто перевести мне деньги!»), но я только снова закусила щёку и внезапно почувствовала кровь. Это привело в себя. — Мам, ну чего ты? — как можно ласковее и невиннее сказала я. — Ну кто ко мне там пристанет? Здесь же написано: гинеколог-омега. Она впилась в меня пристальным взглядом, практически не моргая и сжимая руку так, что появились слабые царапины от впившихся ногтей. Я чуть поморщилась, тихо застонав: — Мама, больно. — Сюэ, — внезапно сказала мама очень твёрдо. — Ты ещё маленький и ничего не понимаешь, но даже омеги не безопасны. В этом мире нельзя доверять никому, кроме семьи, понимаешь? Я и ты — семья, и мы можем верить только друг другу. Едва подавив порыв нервно облизать губы, я рассмеялась: — Да, мам, я помню, не волнуйся. Я же знаю, что ты всегда будешь рядом со мной — буквально через дверь. Я буквально на минутку, а потом снова вернусь к тебе. Её брови беспомощно заломились в попытке придумать тот повод, который заставит меня подчиниться, но наконец-то Боги решили сегодня надо мной смилостивиться: открылась дверь, под которой мы замерли. Это был низенький омега, даже ниже меня, с толстыми очками на переносице и густыми бровями. — Вы ко мне? — невероятно тоненьким голоском спросил тот. Я быстро кивнула. — Ну тогда быстрее заходите, молодой человек, нечего на пороге стоять! Мне скоро на обед идти. Маме пришлось вынужденно меня отпустить, пропуская внутрь. Я чуть вдохнула воздух, слыша, как за мной смело закрывает дверь мужчина около шестидесяти, судя по запаху, хотя выглядел он максимум на тридцать. Феноменальная генетика. — Я по направлению, — дала я ему в руки справку. Тот быстро прочёл, кивнул, после чего указал на душ. — Быстро помыть в том месте, вытереться чистым полотенцем и присесть на кресло. Ноги пока не закидывай, сам помогу, а то знаю я вас, больно уж резких. Делать было нечего, пришлось быстро раздеться, направить короткий шланг, разорвать пакет с тонким полотенцем. Протёрлась, села, подошёл врач и помог закинуть ноги. Он раскрыл новые перчатки и только после приступил к моему осмотру, холодной смазкой и равнодушными движениями совершая это неприятное для меня действие. Я слепо смотрела на белый потолок, прислушиваясь к каждому шороху и движению. В какой-то момент стало больно, и я зашипела; несмотря на низкий рост, пальцы у человека были длинными. Он более осторожно пошевелил пальцами, после чего как-то недоумённо сказал вслух: — Это всё, что ли? Недоумение было таким чистым, что я испугалась, вцепившись в подлокотники. — Это плохо? — Я бы не сказал, — больно уж неуверенно выдал тот. — Это у вас врождённое? — Это у меня неудачная операция, судя по всему, — устало сказала я, лишённая всяких эмоций. — Тогда — да, плохо. Сказанное не порадовало. Мне помогли осторожно спуститься спустя ещё две больные минуты, потом дали снова помыться, на этот раз смыть смазку, а потом и одеться. Всё это время доктор молчал, так мне больше ничего и не сказав, только печатал что-то на своём ноутбуке. — На этом всё, возвращайтесь обратно; вас будут ждать без очереди. — Спасибо, до свидания, — на автомате сказала я. — Ага-ага, — кивнул тот, всё ещё продолжая печатать. В коридоре меня за руку крепко схватила мама, налетая с вопросами: — Ну что? Он лез к тебе? — Нет, он вообще меня не трогал, — мгновенно соврала я под чистую, прекрасно осознавая, что соседнее помещение слишком далеко, чтобы она могла слышать воду, а услышать что-то про чужие пальцы в моей заднице может стать для неё настоящим ударом, даже если это доктор-омега-гинеколог. — Просто пару вопросов задал, уточнил что-то по поводу операции, а потом сказал обратно вернуться. Женщина кивнула; мы оба в нервном и ужасном молчании быстро спустились обратно. Там я быстро закрыла дверь перед самым её носом, уже будучи просто не в силах, чтобы спорить или как-то находить к ней подход, потому что было слишком нервно и мандражно, чтобы разбираться ещё и с сумасшедшей родительницей. Таким образом я закрылась на замок прежде, чем у неё появился шанс что-то мне сказать. Доктор уже снова сидел, только на этот раз на другом диване, том, что был ближе к шкафу с книгами. Он поднял голову, а завидев меня, только снова кивнул, рукой указывая на диван и продолжая что-то высматривать. Так как там был только мелкий текст, то я просто уставилась куда-то в чёрный стол. С огромным запозданием я заметила полукруги на своих ладонях от маминых ногтей и спрятала ладони в толстовку, чтобы доктор не заметил. А то ведь он уже видел мои руки — прошло не более двадцати минут. Какое-то время мы молчали, а потом наконец-то пришло, видимо, заключение гинеколога на рабочий компьютер, потому что доктор встал и наклонился, внимательно читая. После этого задумчиво кивнул, постучал пальцами по свободному месту столешницы. Выпрямился, подумал, а потом наконец-то достал из стола чистый лист и ручку. — Согласно осмотру, у вас была слишком неудачная операция. Первую часть соединения отрезали нормально, а вот вторую, ту, что находится более низко, взяли с излишком и очень грубо закрепили швами. Ткань срослась неровно, к тому же оставила слишком мало места и во время течки не может расширяться так, как расширялась раньше. По вашим словам, течек до этого было две? — спросил он, прервавшись. — Да, было две, и обе прошли хорошо, только с этой, третьей, возникли проблемы, — уточнила я. — Итак, — вернулся тот к объяснению. — В вашем углублении слишком мало ткани для предназначенных функций. Тело в нужный период напрягается, пытается раскрыться для узла альфы, как это было задумано природой, но — ничего не выходит. Тогда оно старается сильнее, но опять ничего не выходит. И опять, и опять, и опять. Таким образом боль только увеличивается, но, по сути, ничего кроме излишнего натяжения и боли не происходит. Это удивительно странно совпадало с моими мыслями ранее. — Что можно сделать? — спросила я чуть устало и разочарованно. Вот тебе и лежание в снегу под минус двадцать. Нет, бабушки из прошлого мира говорили мне, что долго в снегу лежать нельзя, ибо детей не будет, но чтобы вот так. Чёрт, совсем дурные мысли в голову лезут на этой почве. — Есть несколько вариантов, — задумчиво сказал доктор. — Самым простым является дополнительная пересадка гладкой кожи, то есть ещё одна операция. Но всё будет стоить дорого: и сама операция непростая, и эпителий не так-то просто будет подходящий достать. Я мрачно вперила взгляд куда-то вниз. — У моей семьи сейчас непростая ситуация, и в ближайшие десять лет не будет такой возможности. Один год доучиться. Потом ещё два платных года. Ещё два, во время которых я планировала одновременно учиться и работать. Это уже пять лет. Но потом мне нужно будет где-то жить, на что-то жить, потому что это только во время учёбы я буду пользоваться общежитием, после же остаётся заботиться о себе самой, ибо вариант «вернуться к матери и временно у неё подкопить деньги» нерабочий, а куда ещё может пойти омега? — Второй вариант: платная терапия. Я записываю вас на курс лечения, во время которого вы будете каждые два-три дня ходить к гинекологу и он будет делать специальный массаж гладких мышц, чтобы они привыкали к своим новым размерам и растягивались. Мышцы ведь можно и растянуть, просто понадобится намного больше времени. Я беспомощно посмотрела в окно, лишённая всяких мыслей. — Но есть и третий, — обрадовал доктор, привлекая внимание. — Какой? — с чуть большей надеждой, нежели нужно, спросила я. — Растягивать его самостоятельно. Это бесплатно, конечно, но и результат будет зависеть полностью от вас, от вашей ответственности и регулярности. — Я буду делать это каждый день в домашних условиях, — крепко сжала я руки. Доктор внимательно на меня посмотрел, но кивнул. — Тогда доставайте телефон и пишите куда-то в заметках, что и как нужно делать. Я тут же последовала выполнить его указания. Всё, что угодно, чтобы не платить и не ходить каждые два-три дня в больницу к гинекологу, чтобы мне снова совали чужие пальцы. К тому же я понятия не имела, как вообще свою ситуацию — эти вот обязательные походы на терапию — можно было бы объяснить в Академии. А так, если есть решение, то сама уж как-нибудь справлюсь.