Памфлеты, рея, паруса

      Стук в дверь капитанской каюты еле слышен за шумом разбивающихся о деревянный борт барка морских волн. Модди, склонившись над картой, бережно разложенной на столе, даже не поворачивается, — он лишь кладет чернографитный карандаш, заглядывая в выдвижной ящик в поиске циркуля, — и кричит «можно», пытаясь представить, что могло произойти за тот час, что прошел от момента отбытия судна из порта.       Слух улавливает скрип двери и шаги как минимум двух людей, вошедших в каюту.       — Капитан, — говорит матрос, грубо толкая в спину другого человека — слышно, как тот спотыкается, — у нас гости. Сидел в нижней.       Модди оборачивается; заинтересованным взглядом, — будто в первый раз на борт забирается очередной отчаянный крестьянин, прочащий себе судьбу скитальца. С такими разговор короткий — либо принятие в ряды, либо за борт — резво, — за ненадобностью; экипаж не нуждается в балласте — на судне уже имеется якорь.       Сам же гость, не решаясь поднять головы, разглядывает бревенчатые полы, переступая с ноги на ногу. В глаза бросаются бессмысленно перевязанные канатом руки. Туго, наверняка больно.       Одет богато. Шелковая рубаха, — даже до сих пор чистая, — льняной выглаженный жилет, расшитая узорами пелерина с изящным воротом, закрывающим шею, барский кожаный корсет, зашнурованный спереди каким-то немыслимым образом, — к чему?.. — перчатки, лакированные черные туфли, цилиндр, натянутый, пожалуй, ниже положенного, и       золото;       на запонках, в составе нитей, коими расшита пелерина, на ленте, украшающей шляпу, и даже, кажется, по стрелке штанин — тоже — сверкают позолоченные тонкие вставки.       Нет, такие на корабль еще не попадали.       Первая мысль — пленник; мысль заведомо неверная — об этом бы Модди доложили раньше. Вторая мысль — присланный губернатором шпион; нет, он бы соизволил хотя бы переодеться — минимальная конспирация.       Интересно.       Модди обходит стол, садясь в свое кресло, и велит матросу ступать.       Звонко хлопает дубовая дверь. Судно мерно покачивается на волнах — это хоть и несильно, но все-таки ощущается; Модди привык, — а вот парню, что стоит перед ним, приходится неловко заваливаться то в правую сторону, то в левую; однако равновесие его не подводит — он не падает, стараясь сохранять баланс, — пускай и со связанными руками.       Молчание решает прервать Модди. Он, скрестив руки на груди, спрашивает из искреннего интереса:       — И что привело сюда многоуважаемых господ?       Незнакомец вскидывает голову и, откашлявшись, довольно быстро для своего положения складывает слова в предложения, и в голосе его не слышно страха:       — Многоуважаемых господ здесь нет, — говорит он с интонацией, смело глядя прямо в глаза собеседнику. — Я в бегах и от прежних титулов в отречении.       О как. Недурный ответ.       — Ну, беглеца-то я вижу. В той каюте обыкновенно и кантуются либо бежавшие портовые путаны, либо головорезы. Причем — прошу прощения, — на головореза ваше сиятельство походит менее.       — Я бы попросил не называть тех дам путанами.       — При всем моем уважении к ним… — Модди осекается, решив, что парню нет необходимости знать о том, что девушки в нижней — в самом деле шлюхи, уставшие от падшей жизни на берегу. — Так цель визита?..       Незнакомец раздраженно вздыхает, на мгновение отведя взгляд в сторону:       — Капитан этого прекрасного парусника либо глух — что вполне вероятно, учитывая все прелести его работы, — либо, прошу меня простить, глуп: в бегах я, эт…       — А какова, по-вашему, моя работа? — Модди кладет руки на стол, в нетерпении перебивая начавшуюся тираду.       Оторопевший юноша замолкает. Подминает губы, и, не моргая, смотрит на Модди, чуть опустив голову.       Да неужели?       В моменте все встает на свои места, — потешно.       Ну неужто он не удосужился даже взглянуть на флаги, прежде чем прошмыгнуть мимо боцмана и взобраться на трап? От чего и в каком ужасе он бежал, если не счел нужным удостовериться, на тот ли корабль взошел?..       А незнакомец мнется. Тянет гласные неуверенно, смотрит почти виновато:       — …кругосветные?..       Модди опирается подбородком о кулак. Усмехается — его догадки подтвердились:       — Светлейший ошибся судном, — и после подзывает парня к себе, дабы перерезать перетянутый вокруг чужих кистей канат.

***

      Надоедливые крики чаек свидетельствуют о том, что судно находится в относительной близости от берега; что странно, ведь прошла всего неделя с момента отбытия Шилд'а из порта — неделя с момента престраннейшего знакомства.       Юноша представился Пугодом на следующий день после того, как его обнаружили в гостевой каюте. Он оказался владельцем огромных земель, что уже по меньшей мере восемь поколений передаются по наследству в их семье, — точнее, бывшим их владельцем. Пугод не горел желанием рассказывать, по какой причине решил оставить родной дом и бросить отданные ему земли, но тонкий позолоченный браслет на его предплечье с небольшим фамильным гербом, — необычным отличительным знаком, — снимать даже не собирался.       Выяснилось, что он многому обучен, может быть полезен и, хоть палубу драить у него выходило из рук вон плохо, но в географии Пугод оказался действительно хорош; ему стало позволительно бывать в капитанской каюте даже чаще, чем боцману, — исключительно в целях помощи с выбором наилучшего маршрута.       На четвертый день он заметно начал смелеть, — стал твердить, что на судне подобает быть лоцману, штурману и прочим морским знатокам, и что капитану совмещать так много разных дел — обременительно.       Модди на подобные замечания лишь хмыкал и молча передавал циркуль, вычерчивая на карте очередную линию.       Теперь же, выйдя с капитаном на шуточную дуэль, Пугод полностью оправдал и всякие отреченные титулы — показал имеющиеся у него боевые умения; хотя и условные — Модди уверен, что в настоящем жестоком бою Пугоду участвовать не доводилось, — но атаки он парирует безукоризненно.       — Вы неплохо управляетесь с саблей, — Модди лукавит; его «неплохо» — есть «искусно», но откровенно хвалить новообретенного товарища он пока не рвется.       Пугод, решив, что их дуэль окончена, убирает саблю в ножны одним уверенным быстрым движением — лязг металла клинка, скользящего по внутренней стороне футляра, секундно режет слух.       — Я рос в графской семье. Было бы странно, не посещай я прилежно уроков фехтования.       Модди ответом лишь усмехается, снова принимаясь беззастенчиво разглядывать своего дуэлянта. Одежда — та же, — выглядит по-прежнему не к месту чинно, что поначалу порядком раздражало экипаж корабля, — взгляд — несломленная гордость, — что экипажу тоже не пришлось по нраву, но самого Пугода это волнует мало.       С виду хрупок, однако то ощущение — обманчиво; грациозен, но силен, — и сила его кроется по большей части в хитрости.       Модди не любит слабых. Слабые — недолговременные жильцы, которым будут не рады на любом судне; независимо от того, на какой стороне ты воюешь. И, конечно, эта мысль хоть и имеет некоторый вес, но Модди не станет спешить кому-либо об этом рассказывать:       Пугоду на борту своего корабля он скорее рад, чем нет.       Но все же Пугод не для подобных мест. И дело вовсе не в его статусе или внешнем виде. Ему надлежит как можно скорее ступить на сушу — и они уже обмолвились об этом:       ближайший порт —       два месяца, —       остановка —       «au revoir».

***

      — Вы слишком мягки для пирата.       Модди приходится отвлечься от компаса и зафиксировать нынешнее положение рук на штурвале — не дай бог соскользнет не туда, куда нужно. Честно признаться, он даже не заметил того, как Пугод оказался рядом, — более того — Пугода он ожидал увидеть здесь менее всего; Модди хочет спросить, что граф забыл на палубе в такой поздний час, но, посчитав вопрос неуместным и грубым, решает промолчать.       Недолго поразмыслив над тем, как ему воспринимать услышанные слова — комплиментом ли или укором, — и, решив счесть проброшенную фразу за начало бессмысленной беседы, он все же находится, что ответить:       — А вы слишком разговорчивы для знати.       — Уж лучше пусть будет подвешен мой язык в разговоре, чем я на людной площади, — и продолжает смотреть в никуда вперед по движению корабля, гордо подняв голову.       Модди поражает чужая способность так быстро складывать в голове ответы хлесткие и цепкие. За несколько дней — что смешно в контексте морского плавания — он успел заметить, что Пугод быстро думает и быстро говорит то, о чем думает; а думает он складно. Иногда суждения чересчур сквозят самоуверенностью — точнее будет сказать, что он чересчур самоуверен в собственных суждениях, даже если они кажутся не совсем правильными, — но то — лишь иногда; на подобное жаловаться кощунственно.       Наскоро зафиксировав штурвал канатом и оперевшись на деревянное ограждение борта, Модди поворачивается к собеседнику теперь всем корпусом, долго вглядываясь в острый профиль — дожидаясь момента, когда Пугод найдет в себе силы посмотреть на него в ответ, ведь кому, как не Пугоду, знать, что разговор без зрительного контакта — вопиющий моветон? дебошир — ему самому решительно плевать. плевать на зрительный контакт, плевать на моветон и, на что модди надеялся до последнего, укоряя себя изо дня в день за предательство собственных принципов — ему дóлжно плевать и на пугода. модди — грубость. первые дни он следовал правилам этикета лишь для того, чтобы поглумиться над незадачливым беглецом; острой сатирой — место этикету — на суше. на палубе его корабля этикету нет места. модди не мягок. он уверен, что пугоду по разным каютам уже рассказали о совершенных деяниях капитана; не умолчали ни о единой жестокости, ведь для пиратов зверство — гордость. пугод — любознательность. он наверняка все обдумал и успел понять: модди — грубость, но по какой-то из необъяснимых причин — несоответствие образу — модди мягок исключительно к нему и только с ним.       Не дождавшись должного внимания со стороны визави, Модди решается на непозволительную для графских особ дерзость — тянет руку к чужому подбородку и, обхватив крепко челюсть, поворачивает голову Пугода в свою сторону, продолжая их беседу несколько нравоучительно:       — Порой подвешенный язык — причина подвешенного тела на гиббете.       Пугод рукой тянется к руке капитана, силясь высвободиться из крепкой хватки, но успехом попытка не венчается; он обворожительно щурит глаза и хитро улыбается, склоняя голову набок:       — Угрожаете мне? А ведь на судне нет виселиц.       — На судне есть лучше, — Модди сильнее сжимает пугодовскую челюсть, притягивая того ближе к себе; он сам наклоняется немного вперед, и вышедшая близость, он клянется, искрами высекает неуместные разряды, прожигая дубовые доски под их ногами. — На судне есть рея.       Пугод ответом фыркает, потому что уже выучил —       Модди мягок;       Модди ни за что не отправит его на рею.       — И все-таки вы отчего-то слишком мягки. опасно. пугод остр в выражениях — он советует модди читать больше пасквилей и памфлетов; он цитирует декарта и о бессмертии рассуждает с точки зрения незыблемого и вечного, — а потом витийствует о том, что есть сама вечность, и цитирует уже платона. модди в жизни не видел памфлетов, модди не любит декарта, модди подолгу молчит и не грезит о вечной жизни, но слушает. пугод в шутку ступает на выдвинутую над морской гладью доску, делая пару шагов. руками ловит баланс, качаясь неустойчиво, и нервно усмехается. «капитан, а к чему вы о корабельной рее? сюда ведь взобраться многим проще.» модди дергает его неаккуратно обратно на палубу, говоря, мол: «не приведи господь». пугод отвечает, что не верует в господа и вновь настырно лезет на доску, потому что считает это потешным. его манерность в говоре — козырь, несочетаемый со всем остальным в нем. он ведет себя одновременно и как говорящий на возвышенные темы вельможа, имеющий по меньшей мере с десяток поместий, и как крестьянский мальчишка, грозящийся в каждом из этих поместий варварски разбить окна. до нелепого — пугод не сочетается не то, что с этим судном — он не сочетается сам с собой; и это — по праву, — его второй козырь. модди видит, как пугод с презрением смотрит на опустевшие бутылки рома, катающиеся со звоном по обшарпанному полу общей каюты. пугод вежливо отказывает, когда модди протягивает ему трубку, смердящую табаком, и снова переводит тему разговора. остается недоуменно слушать речи о том, что серый небосвод безбожно изодран мачтами гордого «шилда», бороздящего просторы океана; что не парус гоним ветром — это ветер гоним парусами барка, что рассекает самовольно морские широты, и пугоду это по нраву. слушать про реи, что по какой-то из причин так сильно запали в пугодовскую душу и категорически отказывать на просьбу подняться на марс. «делайте, что вам угодно, только не лезьте на княвдигед.» а пугод честно отвечает, что полезет. будто наконец дорвавшийся до свободы узник; дорвавшийся до важнейшей из свобод — иметь власть делать со своей жизнью все, что вздумается, ибо решения вправе принимать он сам. их разговоры — странные. их беседы каждый раз на грани чего-то неправильного, — все чаще неведомые искры разряжают воздух, грозясь спалить дотла исполинский барк. месяц вышагивает каждый день мерным шагом. за октябрем плетется ноябрь, — течет гораздо медленней, чем водный поток, ставший на долгие недели землей воздухом и небом — за неразличимой границей на огненным заревом выкрашенном горизонте. модди готов читать треклятые памфлеты. модди готов их писать, и ему неважно, о ком. ему спокойнее будет писать памфлеты — а иначе он начнет сочинять нескладные верлибры, утонув в постыдных сантиментах.