Памфлеты, рея, паруса

      — Сняли жабо.       Пасмурно.       Время, кажется, — одиннадцатый час. Модди только успел отрегулировать маршрут и привязать канатами штурвал. В ночь «Шилд» должен прибыть в порт, пришвартоваться у причала и забрать груз, который принято называть контрабандой; все люди же, не являющиеся частью экипажа, должны будут покинуть корабль — они платили за переправу хоть куда-нибудь, и им неважно, куда, — лишь бы подальше от места, из которого они позорно спаслись бегством.       Пугод, что стоит у борта, оборачивается, пожалуй, слишком резко. Вероятно, он не ожидал увидеть на палубе кого-либо в такой час; что странно, ведь их откровенные беседы зачастую и случаются глубокой ночью, пока остальной экипаж либо спит, либо веселится в общей каюте, распивая остатки алкоголя.       — М? — Переспрашивает без какой-либо на то нужды: уже через мгновение до него доходит, о чем говорит Модди. — А к чему оно мне?       Модди становится рядом с ним, вглядываясь в морские просторы, оскомину набившие еще несколько лет назад. Он часто ловит Пугода за созерцанием непроглядного тумана, и не понимает, что тот может выискивать во мраке — навряд ли это проявление страха перед появлением вражеского судна или императорской флотилии.       — Я не об этом. От жабо избавились, а цилиндр на месте. Странный выбор.       Пугод к чему-то снял дорогие одежды: неясно, куда делись все атрибуты богатого гардероба кроме шляпы, подтверждающие доселе его графский статус. Теперь он выглядит просто — насколько это вообще возможно в его случае. Быть может, он готовится выйти в свет новым человеком — мужается начать в новом для себя государстве новую жизнь, что не будет иметь никаких связующих с его прошлым; Модди до сих пор не знает, отчего прошлая жизнь Пугода не устраивала его до такой степени, что тот решил откреститься от всяких проблесков даже внешнего благородства, — но все равно считает нужным однажды до истины докопаться — пускай и через неуместные разговоры:       — Да и без пелерины вам будет холодно.       Пугод выглядит на фоне бесконечной глади за поволокой мглы неописуемо красиво — неописуемо неподходяще. Он ведет плечами — от прохлады, — и на замечание отвечает угрюмо, потирая ладонями предплечья чрез тонкую ткань рубашки:       — Меня она не особо-то и согревала. к тоске — бессмысленной фаянсовой безузорной испещренной сотнями неизвестных печатей как на важных документах — грусть. печаль — отлитая из бронзы статуей потоса, рассекая лицо, до сих пор тоскою нетронутое, — нежданный первопроходец, нелюбимый первенец. и пугод отчего-то тоже весь тоскливый — с серостью сливается, сходя за своего средь холодного воздуха и морского бриза. ему не идет.       Модди над ответом думает недолго, ведь все, что он может сейчас предложить незадачливому собеседнику, продрогшему до нитки — уйти с палубы, укрывшись в каюте:       — Могу ли предложить альтернативу?       Пугод смотрит на него с неясным вопросом во взгляде, и Модди прошибают волнения о том, что тот мог расценить предложение неверно; Модди нечасто общался на языке интеллигенции, — он сам — далеко не интеллигент, — до него слишком поздно доходит мысль, что вышедшая реплика — двусмысленность, сквозящая неуместной пошлостью.       Однако волнения оказываются напрасными — Пугод фактически соглашается, не разглядев в сказанном злого умысла:       — Ну-уу, если вас это в самом деле волнует… — И неумело прячет слабую улыбку, делая шаг за отпрянувшим от ограды капитаном.

***

      Пугоду не впервой бывать в капитанской каюте. Он здесь пребывает фактически каждое утро последних месяцев, стараясь помочь в навигации там, где в силах помочь его компетенция.       Теперь он не ведет себя скованно ни при каких обстоятельствах — он признавался неоднократно, что проводить время с Модди ему комфортно, — и Модди ловит каждую возможную минуту, цепляясь за выпадающие моменты отдыха — где мнимый комфорт становится осязаемым.       Предложить ром Модди не решается — знает, что Пугод насмотрелся на него вдоволь и имеет теперь некоторое к нему отвращение, — но бутылку вина достает без чужого одобрения, разливая его по стаканам; бокалы на судне отыскать едва ли представляется возможным.       Пугод снова о чем-то говорит — ему не нужно подкидывать темы для разговора, — он сам плавно переходит от темы к теме, вновь обсуждая что-то отреченное — обязательно то, в чем его собеседник разбирается поверхностно; конечно, не специально.       Модди его честно слушает, порой вставляя свое слово, потому что он не совсем уж безмозглый плебей, но думает о другом, зависая моментами дольше, чем положено, не замечая тишины — ожидания его мнения на тот или иной счет.       Это не остается без внимания — Пугод проникновенно вглядывается в лицо напротив и, убедившись в чужой задумчивости и ошибочно приняв ее за скуку, говорит, чуть стушевавшись:       — Капитану успела наскучить моя компания?       Модди не медлит с ответом:       — Ваша компания много приятнее любой другой, что может предложить состав этого судна. Вы не можете наскучить; не сейчас.       — Приятно знать, что вы такого обо мне мнения, — и делает маленький глоток — из уважения.       «Не сейчас.» Не сейчас, когда они видятся, вероятно, в последний раз.       Наскучить Пугод не смог бы ни сейчас, ни потом — заложенный Модди смысл.       Тянутся последние часы мимолетного знакомства; их желается растянуть как можно сильнее, и Модди думает об этом, как о своей слабости. Не в его привычках привязываться к людям — он как никто другой знает, насколько люди непостоянны, — ни душой, ни телом, — и как бы часто он не приходил к мысли о том, что если и иметь людей подле себя — то только сильных, и речь не только о силе физической, — но реальность все переиначивает так, как заблагорассудится воле случая: сильные люди — той же волей случая — самые непостоянные, — теряются самыми первыми. И обиднее всего, когда люди теряются по его, Модди, ошибке.       Модди — пират. Ему свойственно ошибаться.       Пугод, поначалу не решаясь говорить, выдерживает небольшую паузу; он водит бессмысленно пальцем по грани стакана и осторожно интересуется:       — Но, прошу прощения, «не сейчас»? Однажды наступит день, когда я стану неинтересен?       Модди удивляется — мягко говоря. Переспрашивает, собирается ли Пугод покидать корабль к утру — на что у них ранее уже была договоренность.       Пугод не отвечает. пугод должен завтра спуститься на берег. ему надлежит начать жить так, как он хотел, — заново учиться дышать, — его ждет свобода ровно так же, как ждет ее он. модди должен отпустить. модди — пират; он устал ошибаться. модди — эгоист; он не хочет отпускать. модди — эгоист, — он имеет наглость быть наглым; надеется на нечто хрустальное, прозрачное — на то, на что надеяться попросту не привык.       Пугод, не проронив ни слова, встает со стула. Обходит стол — неторопливо, — оказывается прямо напротив Модди. Мнется, как тогда — в первый день их знакомства — с перетянутыми канатом кистями, — и снимает цилиндр, откинув его небрежно куда-то на пол. модди — эгоист; он трактует по-своему и тешит свое эго, ведь оказывается прав в догадках.       Пугод нахально садится к Модди на колени — почти падает. Накидывается с поцелуем, и Модди сдается окончательно — руками по спине водит, гладит затылок, сжимая несдержанно волосы.       Губы кусает — совершенно остервенело; Пугод фривольно языком ведет по месту укуса — действием чрезвычайно вульгарным, — неумеренно непристойным.       Вжимается ближе, чем вплотную — выжженная страсть,       за которую впору быть распятым;       за которую никак нельзя ошибаться.       Модди привстает со стула, и Пугод нехотя слезает с него следом, позволяя любовнику встать; Модди тянет его в сторону гамака, и как только начинает понимать, что в гамаке продолжать будет не очень удобно, чувствует ощутимое сопротивление.       Пугод упрямо опирается спиной о стол, вцепившись Модди в руку, и из принципа не двигается с места:       — Я уже настрадался в гамаке, умоляю, избавь меня от этого.       Внезапный переход на «ты» ощущается остро.       Слетают на пол принадлежности для письма, падает с грохотом откинутый за ненадобностью стул.       Модди бесцеремонно вклинивается меж пугодовских ног; судно мерно покачивается на волнах — это чувствуется в ненавязчивом трении бедер о бедра, — пока что — через ткань.       Модди откровенно тяжело дается развязывать корсет; руки путаются, неспособные понять изощренную шнуровку, — он быстро бросает это дело и принимается расстегивать хлопковую рубаху. По неосторожности дергает пуговицы сильнее, чем должен, и те с треском рвущихся нитей отлетают вниз, отскакивая звучно от бревенчатого пола.       Пугод уточенный. Он изящен; в меру манерен и обаятелен до страшного.       Модди груб. У Модди команда — оболдуев, но пиратов. Модди сам — пират. У Модди — чрез половину лица — шрам.       Пугода эти мысли мало волнуют.       Он Модди притягивает к себе, голодный до прикосновений, до взгляда, до поцелуев; руками обхватывает чужую голову, зарываясь пальцами в волосы, и, глубоко вдохнув, лбом припадает ко лбу, глаза закрывая — в смущении:       — Я уже говорил, но… — Рвано выдыхает. — …ты слишком мягок.       Модди отстраняется. Смотрит с насмешкой:       — Прям-таки слишком?       — Непомерно.       — И что прикажешь с этим делать?       Пугод руками вверх по предлечьям, плечам ведет — нежно очерчивает шею, и прежде, чем впиться в чужие губы, говорит страстно, с желанием, — у Модди в груди от этих слов что-то настойчиво щемится:       — Исправлять.

***

      Скрип стола —       грязный ритм.       Абсолютный слух волнуют треск древесины и непристойные звуки, отскакивающие невпопад от стен;       есть ли теперь дело до абсолютного слуха и надо ли давать название той       звучащей       безумной       дикости,       что прошибает насквозь, не позволяя сделать вдоха?       Модди Пугода держит за талию, пальцы сжимая наконец с желаемой силой. Трахает так грубо, так глубоко, что стол — ходуном, и Пугод — весь — сплошной жар.       Распахнутая рубаха, изорванная спереди по-животному, — пуговицы — бисером по полу каюты, — открывает вид на исписанную укусами грудь, словно на холст Да Винчи, — не меньше того; и этот холст не заберут ни в Лувр, ни куда-либо еще — этот холст будет лежать перед Модди до тех пор, пока на нем не придется мазками выводить новые линии — авторскими красками; и это будет только его «Джоконда» — личная.       Спина Пугода елозит по дубовой поверхности, но он того не замечает — лишь сверкает влажными глазами и повторяет самозабвенно:       «Господи»,       чередуя порой это слово с чужим именем.       И Модди хочет упрекнуть его в богохульстве, ибо упоминание всуе — богохульство и есть; Пугод сам из себя теперь — чистейшее богохульство, — смертный грех, — эрго, — его воплощение, тысячу раз осужденное церковью — по справедливости:       luxuria.       Но им сейчас не до упреков.       Сейчас — до редких протяжных стонов, срывающихся на фальцет; о таком не пишут в памфлетах —       о таком запрещено не то, что писать,       но даже мыслить под строжайшим запретом.       Модди бы разложил его на этом столе намного раньше, если бы знал, как внутри Пугода горячо, тесно, — если бы только знал, как Пугод ужом вьется, сгорает в экстазе от каждого толчка и пытается быть не слишком громким, потому что звуков и без того много;       шлепки,       вдох, выдох, —       короткий цикл.       Пугод смотрит пьяно, почти развязно — взгляд его будто бы и вовсе становится неосознанным, когда член попадает по простате — особенно хорошо, — и он дугой выгибается, запрокидывает голову, бессвязно мыча, глаза распахивает — очаровательно, — и о чем-то быстро и тихо просит, сбитыми в единую кучу словами силясь выудить связную мысль из опустевшей головы.       Ногтями царапает спину Модди, пытаясь удержаться в этом мире — хотя и эфемерно, — пока его откровенно трахает капитан пиратского судна, — боже, вдуматься только…       Корсет.       Если Модди и отводит взгляд от пугодовского лица, то исключительно на корсет.       Рубаха давно выправилась из него; черные шнурки, не до конца развязанные, болтаются в такт каждому движению, и это так неправильно, но так прекрасно выглядит;       Модди далек от прекрасного.       Он специально вбивается в тело перед собой сильнее,       лишь бы только увидеть, как чужие брови сводятся к переносице, —       варвар.       Пугод обнимает Модди крепче, руками окольцовывая шею, льнет ближе, заставляя нагнуться к нему и оказаться практически вплотную. Руками подрагивающими чужие скулы очерчивает нежно и целует, — кажется, впервые за последние несколько минут, — долго, чувственно; будто сам ждал этого очень долго — будто это одна из вещей, до которых он так хотел дорваться и дорвался, теперь не имея возможности жить без этого так, как жил прежде.       Короткое «а» на высокой ноте — в сантиметре от чужих губ, — и Пугод кончает, содрогаясь мощнее, чем до этого; сам откидывается на поверхность стола, пряча в смятении глаза за сгибом локтя, и сжимается до того сильно, что Модди едва успевает вынуть член, прежде чем запачкать его бедра — грязно.       Долгую молчаливую минуту они пытаются отдышаться и привести мысли в порядок. Слышно, как волны разбиваются о борт; лишь звуки всплесков нарушают наступившую тишину — бестактно.       — Так ты не уходишь? — Модди с чужой талии ладонь перемещает на грудь, куда-то ближе к сердцу; ловит частое сердцебиение, хочет рукой залезть под ребра, чтоб наверняка — чтоб сжать и чувствовать каждый удар напрямую, чтоб не возвращать обратно, потому что желается забрать себе и хранить так, словно пугодовское сердце — драгоценнейшая диадема, бриллиантами усыпанная; заключением, что в порядке вещей — пиратам свойственно хотеть сокровища.       Пугод отодвигает руку от лица; загнанный дыханием, смущенный, — расслабленный. Ослабевшие дрожащие ноги раздвигает шире прежнего — вызывающим жестом, — и говорит озадаченно, искренне, что у Модди перехватывает дыхание:       — А я должен был? — И смотрит так, как умеет один он — хитро, но с трепетом, что присущ человеку, с концами потерявшемуся в чем-то возвышенном: в том, о чем Пугоду еще не доводилось размышлять вслух на этом корабле. — Надеялся, что ты не отпустишь. модди в жизни не видел памфлетов — он дикарь; ему знакома лишь палуба родного барка, мачты, реи и паруса, что теряются в тумане бескрайних морских просторов. модди не грезит о бессмертии — ему достаточно одной жизни, ценной и недолговечной, — имеющей настоящий вес в моменты, порой человеческому благоразумию неподвластные. модди не любит декарта; ему полюбился более взбалмошный мыслитель.