Осколки

Беннетт много чего не любил в этой жизни: быть трезвым, пропускать вечерние мыльные оперы, оливковое мыло и ещё кучу всего по мелочи. Но больше всего он ненавидел стричься. Будучи человеком даже чересчур гиперактивным, он никогда не мог усидеть на одном месте, и потому стрижка была для него самой настоящей пыткой. Каждый раз он старался оттянуть столь неприятный для него момент, уворачивался как умел, находил любые отмазки, лишь бы не идти стричься. Однако сегодня, к его огромному сожалению, отвертеться не получилось, и Флоренс силком потащила его в ванную. Поначалу он, конечно, сопротивлялся, пытался отпираться, но в конечном итоге сдался. Просто потому что бороться с Флоренс — дело бессмысленное, особенно, если она твёрдо что-то для себя решила. Именно по этой причине сейчас он сидел возле зеркала и нетерпеливо ёрзал на месте, пока она готовила всё необходимое для стрижки. — Да ладно тебе, Бен, не делай такую кислую мину, — как всегда весело улыбаясь, сказала она и ободряюще похлопала его по плечу. — Стрижка — это не так уж и страшно. — Для тебя, может, и не страшно, а для меня это ещё хуже, чем оливковое мыло, — недовольно проворчал Беннетт и скрестил руки на груди. — Терпеть это не могу. — Ничего, зато потом будешь красивенький. А то смотри, как сильно оброс, — Флоренс хихикнула и показательно взяла в руки одну из довольно сильно отросших прядей светлых волос. — Так что давай, не бухте, я быстренько. Беннетт ещё немного побухтел, посетовал на тяжкую жизнь работника, но потом всё-таки устроился поудобнее и мысленно приготовился к долгому и мучительному сидению на одном месте. Флоренс наконец-то закончила раскладывать рядом с собой все необходимые инструменты и принялась за работу. Сперва она слегка намочила его волосы, как всегда это делала. Процедура эта была не из приятных, и потому он часто морщился и впивался пальцами в плечи. Немного влажные длинные пряди прилипали к коже и холодили её, и оттого по телу бегали стайки маленьких мурашек. Однако дальше его ждало кое-что похуже, потому что Флоренс принялась его расчёсывать. Волосы у него всегда были спутанные, так как он почти никогда ими не занимался, а потому без болезненных ощущений тут не обошлось. Беннетт каждый раз вздрагивал, зажмуривался и едва слышно шипел, когда ей не удавалось нормально прочесать какую-нибудь прядь. В такие моменты ему особенно хотелось плюнуть на всё, сорваться с места и убежать куда-нибудь далеко-далеко, где его никто и никогда не найдёт, но он не мог, поэтому приходилось только терпеть. Когда же со всеми приготовительными процедурами было наконец покончено, началась самая длительная и нелюбимая его часть: непосредственно сама стрижка. Флоренс всегда отрезала каждую прядь медленно и осторожно, чтобы случайно не задеть и без того чувствительную кожу, а потому всё это затягивалось на минут двадцать, если не больше. Вот и сегодня тоже. Она отстригала отросшие пряди потихоньку, стараясь совсем не задевать лезвиями ножниц шею, щёки и плечи. К счастью, это удавалось ей безо всяких проблем: всё-таки парикмахером она была отменным. Однако Беннетту оттого не становилось лучше ни капли. Напротив, он только больше мысленно изнывал от изнеможения, ведь его мучения так только продлевались. И самое ужасное в сложившейся ситуации то, что с этим ничего нельзя было поделать. Всё, что он мог, — это только ждать, надеяться и молиться, чтобы Флоренс как можно скорее закончила и отпустила его наконец. И его мольбы, как ни странно, в конце концов были услышаны, поскольку в какой-то момент он почувствовал, как Флоренс наконец-то отняла от его головы ножницы. Тогда он с облегчением выдохнул и посмотрел сначала на неё, а потом на своё отражение в зеркале. С короткими волосами он выглядел куда приличнее, чем с длинными. Да и сегодня Флоренс, как ему показалось, подстригла его как-то по-другому, и он невольно подумал, что это выглядит красиво. Ему даже захотелось кому-нибудь показаться, похвастаться, так сказать. И он быстро придумал, кому в первую очередь. — Ну, вот и всё, ты свободен, — сказала Флоренс, стряхнув с его плеч остатки волос, и отложила ножницы в сторону. — Агась, спасибки, — он коротко кивнул и, махнув ей рукой на прощание, пулей вылетел из ванной в коридор. Там он быстро нашёл глазами нужную дверь и, растянув губы в широкой улыбке, размашистым шагом направился к ней. — Мистер Хоникке-е-ер!