firework

Многострадальная спина бьётся о холодную стену, и все мысли из головы растворяются, как по щелчку. Эдвард не ожидал такого исхода событий, когда спускался в капитанскую каюту, собирая в подобие разговора разрозненные обрывки редких подбадривающих слов в своей голове. Внутри всё сжимается, глядя на замершего теперь Стида. Взгляд у него загнанный, слишком отчаянный для такого позитивного человека, но в глубине мелькает в нём что-то опасное, что-то Эдварду хорошо знакомое, из-за чего его черное, обычно бесчувственное сердце ухает куда-то вниз, замирая в предвкушении. Секундная заминка и Эдвард, наконец, понимает. Стид сжимает воротник крепко, кожа со спины куртки неприятно натягивается, но привыкшее к грубости тело отзывается мгновенно. Стид смотрит выжидающе, едва сдерживаясь, и всё что Эд может — быстро кивнуть, потому что знает, как ему это необходимо. Они сталкиваются в поцелуе резко, непривычно дико, но на периферии всё равно успевает мелькнуть мысль, что Стид дал ему шанс передумать. Стид помнит просьбу Эда, но чёрт возьми, кто Эдвард такой, чтобы сейчас ему отказать? Они цепляются друг за друга почти до боли, пока колено Стида пристраивается Эдварду между ног, а рука зарывается в волосы. Все тело прошибает теплом и мурашками, Стид негромко стонет в поцелуй и член заинтересованно дергается, мгновенно отзываясь на новый этап их отношений, к которому они собираются перейти. Эта новая сторона Стида: голодная, резкая, незнакомая, но чертовски, мать его, горячая, и Эдвард закатывает глаза, вскидывая голову к потолку, когда чувствует чужой налитый кровью член, упирающийся ему в пах. Стид сползает влажными поцелуями по подбородку к шее. Даже в темноте видно, как горят алым его губы от щетины Эда. Быстрый укус в шею — и приятная боль резко сменяется жадным поцелуем. Эдвард стонет в ответ, а блядский вырез на стидовой рубахе и так нервировал его всю ночь, поэтому он задирает тонкую ткань и оглаживает бархатную кожу, плавясь от такой мягкости и гладкости. Стид совершенный. На такой коже не должно быть ран, не должно быть ожогов. Эдвард оглаживает торс и спину так трепетно, как только умеет. Это ощущение под подушечками пальцев лучше любых прекрасных вещей. Не важно шёлк или кашемир, не важно положены ли Эдварду вообще такие вещи. Пока Стид целует его, пока Стид хочет его — это самое дорогое, что есть у Тича. В каюте воздух резко становится слишком тяжелым и обжигающе горячим. Эд не церемонится и рывком задирает рубаху Стида вверх, избавляясь от ненужной ткани. Стид шипит и морщится, Эд слишком поздно вспоминает про свежий ожог, но Боннет снова прижимается всем телом, а его руки хаотично и нетерпеливо пытаются расстегнуть кожаные ремни. Они на мгновение снова сталкиваются взглядами и это похоже на скрещивание шпаг. Эдварда прошибает восторгом, когда Стид тянет его за волосы, оголяя шею. Несильно, но ощутимо настолько, что по телу пробегают мурашки, а ноги подкашиваются от скручивающего возбуждения в животе. — Сделай так ещё раз. Стид растерянно отрывается от поцелуев-укусов, его слегка мутный, отсутствующий взгляд наполняется осознанием, и рука с волос испуганно пропадает. Эдвард мужественно сдерживает своё разочарование. Он понимает Стида, сейчас тот меньше всего хочет сделать что-то неправильно. Но он просто не знает, что это Эдвард не привык к нежностям. Что это Эдвард не умеет быть чувственным, быть аккуратным, что он понимает только язык силы и власти. Что ж, Тич покажет ему. Он толкает Стида в сторону постели и самостоятельно стягивает с себя лишнее. — Нам нужно масло. До Стида не сразу доходит, тем очаровательнее оказывается его осознание. Эд с непривычной внутри теплотой наблюдает за тем, как от шеи до щёк Боннет мгновенно вспыхивает нежным румянцем. Но тот быстро отворачивается, чтобы найти нужное в каюте. — Какое-то определенное? — тихий голос Стида доносится с закутка, где до сегодняшнего праздника стояла ванна. — Просто что-то скользящее, — откликается Эдвард, стараясь красиво разложить на постели подушки. Он не нервничает, нет, но места и так мало на койке, зачем тут столько подушек? Для кого? Тич в итоге просто кулаками утрамбовывает их в дальний угол, оставляя рядом только одну, чтобы позже подложить её под свою больную поясницу. — Есть лавандовое, розмариновое, о, ещё… — Блядь, Стид, сука, Боннет, ты либо сейчас вернёшься, либо останешься без ахуенного траха! — Эдвард не выдерживает и закатывает глаза. За окнами раздаётся громкий хлопок. Эдвард вздрагивает от неожиданности, уже готовый снова подскочить, лишь бы защитить Стида. Но каюта вспыхивает розовым, переливается в пурпурный и он, наконец, понимает. Это фейерверк. Эд впервые наблюдает его так близко, поддаваясь к окну, продолжая механически стягивать сапоги. Возбуждение отходит на второй план и сменяется почти детским восторгом. Огни такие яркие, вспыхивают громко и мощно, озаряя всё пространство вокруг. Цвета сменяют друг друга, вспышки заполняют темное пространство каюты и всё вокруг становится каким-то… Волшебным. Магическим. Вспышки красок играют у Стида на спине и когда он поворачивается, Эдвард облизывает его открытую, голую кожу ничего не скрывающим взглядом. Стид наклоняется и снова целует его. Сейчас это ощущается совсем по-другому. Он снимает с Эда последнюю одежду и разглядывает его оголенное, изувеченное тело, как какую-то картину. Нежно и трепетно он очерчивает татуировки, и Эдвард ёжится от непривычного внимания. За окном продолжает вспыхивать фейерверк, а с палубы доносится радостное, шумное улюлюканье. — Ты прекрасен, Эд. Стид определенно читает его мысли. Эдвард отворачивается, слишком смущенный. — Да иди ты, — выдыхает он, потому что не умеет по-другому. А потом член внезапно накрывает горячая ладонь и Эдварда, привыкшего к прохладному воздуху в каюте, подбрасывает от неожиданного контраста. Стид наклоняется над ним и они снова сталкиваются в требовательном поцелуе. Их языки сплетаются, а дыхание стремительно заканчивается. Эд кусается и скулит в рваные поцелуи, потому что с каждой секундой всё тяжелее терпеть и хочется настоящей близости. Хочется стать, наконец, единым целым, хочется взять от этой ночи, от Стида всё и сразу. — Что я должен делать... — выдыхает Стид, обжигая ухо и тут же прикусывая мочку. — Чтобы всё получилось правильно, Эд? Эдвард извивается, почти не слушая, потому что руки Стида будто повсюду, обнимают и оглаживают, покрывают каждый открытый кусочек кожи. Стид был повсюду, Стид обвивал его, собственнически забирал себе, как какое-то морское чудовище из глубоких тёмных пучин, как… Кракен. Эд широко распахивает глаза, замирая. Он не хочет об этом думать, особенно сейчас, особенно в такой обстановке, но мысль остановить не получается. Она плотно обосновывается внутри, пуская корни. Затихший фейерверк и погрузившаяся в темноту каюта никак не помогают, но Эдвард усилием воли отбрасывает всё лишнее. Эдвард смотрит на Стида, который выглядит собранно и решительно, который отвечает ему нежным взглядом с искренним восхищением, будто Эд сам Бог морской. Эдвард больше не хочет медлить. — Для начала, — он шумно выдыхает, собираясь с мыслями. А потом широко усмехается. — Сними кольца. Стид приподнимается, перекинув одно колено через Эдварда, устроившись аккурат на его бёдрах, и невозмутимо ёрзает, проехавшись пахом по налившемуся члену. Эд до побелевших костяшек цепляется за чужие бёдра, плотно сжав челюсть, проглатывая громкий стон. Член пульсирует, от желания сводит икры на ногах, пока Стид, выставив под яркий лунный свет ладонь, медленно стягивает перстень сначала с одной руки, а потом с другой. Эдвард чувствует как в нём самом снова поднимает голову голодный зверь. Он внимательно разглядывает выступающие вены на крепких руках. Он знает какая кожа на них приятная и мягкая, ещё не успевшая огрубеть от моря и солнца. Эдвард знает, что этой нежности не долго осталось. Пиратская жизнь, рано или поздно, заберёт свою долю, поэтому он не сдерживает себя, поддаваясь вперёд и облизывая чужой палец, втягивая в рот. Стид ахает. Эдвард не сдерживает лукавого взгляда, радуясь своей маленькой победе. Тич будет помнить мягкость этих рук, будет помнить запах лавандового масла от бутылочки, которую притащил Стид (серьёзно, он мог выбрать что-то менее пахучее?), и вкус морской соли, застывший между пальцев. Чтобы не случилось с этими ахуенно мягкими, шелковистыми руками, Эдвард навсегда запомнит их именно такими. Самой прекрасной вещью, что была ему когда-либо доступна. — А теперь ты должен добавить на пальцы немного масла и войти в меня, — Эд пытается добавить своему тону властности, но получается почти мольба. Стид, боже-блядь-милостивый, Боннет делает всё правильно и схватывает также быстро, как становится настоящим пиратом. Стид, только-блядь-не останавливайся, Боннет толкается сразу двумя пальцами и по-началу боль прошивает всё тело, заставляя Эдварда выгнуться и громко простонать, а потом приходит наслаждение. С фейерверком давно позабытых ощущений, с букетом новых чувств и волнами доверия. Он не привык быть таким открытым. Он не привык кому-то полностью вверять своё тело, свою душу, своё потрёпанное жизнью сердце. Стид для этого даже ничего толком не делал. Просто был собой. Просто пришёл, зашил кровоточащие (после себя же) раны парой ласковых слов и признаний и теперь доводил Эда до исступления. — Можно? — выдыхает ему в губы Стид, и Эдвард не способен ему отказать. Не сейчас, когда так близок к долгожданному забытию и расслаблению. Хотя в глубине всегда тёплых стидовских глаз снова мелькают отголоски чего-то знакомого. Чего-то голодного. Эдвард скорее чувствует, чем видит как Стид пристраивается к его входу. Он медленно скользит внутрь, пока Эд мужественно терпит непривычную заполненность, пытается расслабиться и глубоко дышит. Стид целует его шею и грудь, шепчет едва ли не благодарности и медленно, движение за движением, насаживает Тича на член. Эдвард бы пошутил про то, как однажды Боннет уже проткнул его, но такие яркие ощущения даже рядом не стоят с тонкой шпагой в печени. Они синхронно напрягаются, натягиваются, как струны, вот-вот готовые запеть. Взгляды снова сталкиваются, но глаза Эдварда раз за разом уплывают Стиду за спину, туда, где клубится ночная тьма. Туда, куда не добирается лунный свет. Она ещё не приобретает очертания, но ощутимо давит, и Эдвард пока не понимает почему. Он никогда не боялся ночи, а потемневшие от похоти глаза Стида совсем не тревожат, скорее только больше заводят. Резкое движение бёдер — и всё вокруг расплывается, совершенно не интересное. Стид больше не сдерживается, толкается резко и с размахом, кусает его губы почти до крови, до пульсирующей боли, и Эдвард растворяется в нём. Тич балансирует на грани реальности и самого ахуенного сна в своей жизни, всё тело прошивает дрожью и эйфорией, его размазывает покруче любого рога носорога. Каюта заполняется развратными хлюпающими звуками, их хриплым дыханием и громкими стонами. Эдвард чувствует крепкий член Стида внутри и каждый раз, стоит ему войти по самые яйца, видит перед глазами только всполохи недавнего фейерверка. Стид смотрит на него с почти собственнической жадностью и Тичу это невероятно льстит. Он подмахивает бёдрами, выгибается, не обращая внимания на жалобные протесты собственного негнущегося тела, и впивается ногтями Стиду в плечи, оставляя красные борозды-полумесяцы. Они двигаются хаотично и резко, дорвавшись друг до друга. Они хватаются друг за друга до боли, потому что даже боятся думать о том, что когда-то могут снова друг друга потерять. Они оба теперь пираты, они оба вечно будут ходить по лезвию и играть со смертью. Эдвард этого не хочет. Эдвард хочет сохранить это мгновение абсолютного единения, запомнить эту заполненность внутри себя, коллекционировать эти затуманенные горячие взгляды, которые Стид бросает на него сейчас. Эдвард кончает неожиданно и с громким «блядь» вместо стона. На мгновение всё меркнет, а быстрые толчки Стида, подходящего к своей кульминации, почти не ощущаются в разморённом теле. Эд лениво приоткрывает глаза, когда Боннет шумно заканчивает глубоко в его теле, откинув голову к потолку. Он прекрасен в своей открытости. Он великолепен в глазах Эдварда Тича, который видел в своей жизни только порох, насилие и кровь. Кожа Стида, обласканная серебряным лунным светом, блестит и переливается в редких капельках пота. Его золотые кудри очаровательно растрёпаны, а за спиной клубится тьма из дальних углов каюты. Эдвард замирает, осознавая, наконец, что именно он видел в глазах Стида, когда только вошёл в эту каюту. То был взгляд человека, который потерял всякую ценность чужой жизни. Теперь Стид знает, на что он способен и что ему доступно. Эдвард знает это чувство вседозволенности слишком хорошо. Сначала ты переживаешь о свершившемся убийстве, а потом грани размываются и Кракен внутри перехватывает инициативу, стирая их совсем. Эдвард не гордится этим и уж точно не хочет такой участи для Стида. Эдвард часто-часто моргает, пытаясь смахнуть наваждение, но ему нужно было быть настойчивее ещё там, на палубе, если он хотел это предотвратить. Из темноты, один за одним, выползают длинные щупальца и медленно, будто лениво, проводят по оголенным стидовым плечам и бокам, являя себя Эдварду словно в насмешку. Оставляя после себя мерзкие слизкие борозды. Кракен выглядывает на него из-за спины Боннета и впервые Тичу становится по-настоящему страшно. Не потому что эта тварь жила и в нём, а потому что чуть не утащила за собой в глубокие морские пучины. И потому что смотрит на него теперь прямо, хищно оплетая его Стида, своего нового хозяина. «Кракен заберёт и его однажды», с ужасом осознаёт Эд. И как он только мог такое допустить?