Ноктюрн

Взгляд прикован к сцене. Сердце, оголтелое, трепыхающееся, бьется в грудину с такой силой, что ещё немного и выбьет кости. При этом номере. Все потому, что Сатору на сцене. Без лонжи. Все было бы ещё ничего, если бы это не было… этим номером. Если бы Сатору не приходилось прыгать через скакалку на ебаном колесе. Если бы не приходилось висеть на руках над сценой, до которой около пяти метров. Сугуру переживает каждый раз. Каждую гребаную репетицию, если вдруг оказывается рядом. Сатору может сорваться в любую минуту, и, нет, Сугуру нисколько не сомневается в его исключительных способностях, просто… Просто Сатору ему дорог. И он боится. Боится, что тот либо останется инвалидом, либо умрет — другого варианта нет. Конечно, абсолютно все они в будущем калеки. Каждому из них гарантировано место в инвалидной коляске или гробу. Весь вопрос состоит лишь во времени, которого с каждым новым поставленным номером все меньше. Так уж вышло, что Сатору и Сукуна всегда соглашаются на безотлагательно хуевые затеи — безотлагательно смертельную хуйню — и Сугуру, может быть, и против, только вот сказать об этом не имеет никакого права. Это жизнь Сатору — он делает все, что пожелает, даже если любое его жизненное решение похоже на игру в сапёра. Поэтому остается стоять в кулисах и ждать. И смотреть. Выхватывать каждое мгновение и присматриваться к каждому прыжку. В какой-то момент это стало естеством, и Сугуру не смог воспротивиться. Потому что Сатору ему дорог. Потому что он боится. За себя они никогда не боятся — это пустая трата времени и сил. Они каждый день готовы к смерти: циркобольные из цирка выходят только мертвыми. Однако там, где-то в глубинах своей огромной тяжёлой груди, каждый из них нуждается в человеке, что будет за них бояться. Сатору хорош. В этом нет никаких сомнений. Сомнений попросту быть не может, потому что именно Сатору — тот, кто способен выполнять любую работу, тот, кто убивается в тренировочной часами, почти сутками. Для Сатору вся жизнь сосредоточена на сцене. Сатору болен цирком. Четвёртая стадия. И Сугуру определенно не тот, кто может его как-либо осуждать. Каждый из них болен цирком, и это неизлечимо. Однако Сугуру, как бы зависим от цирка ни был, все равно понимает грань адекватности. У Сатору этого понимания нет. Поэтому он бросается в самые ебанутые идеи, в самые опасные номера и репризы. Так и сейчас. Сейчас Сатору с Сукуной — ещё одним смертником и наглухо больным — на сцене на крутящихся колёсах, и оба без гребаной страховки, потому что этот номер попросту ее не предполагает. Поэтому Сугуру следит. Улавливает все перемены в лице Сатору, всматривается в то, как тот сцепляет челюсти, когда на руках перебирается во внутрь колеса. Как всего на мгновение выдыхает так расслабленно, почти заворожено, словно совсем не выдохся, словно его от смерти не отделяет один неосторожный шаг или прыжок на миллиметр дальше положенного. Такой Сатору очаровывает. Забирается вглубь грудной клетки и напрочь отказывается куда-либо уходить, сколько не гони и не чертыхайся. И Сугуру действительно счастлив, что… что у него есть возможность на Сатору смотреть. Что есть возможность репетировать вместе, выступать в одних номерах, хотя в большинстве Сугуру выступает в соло, что… В одно мгновение все рушится. Сердце замирает. Глотка в мгновение пересыхает и что-то внутри стреляет пронзительной болью. Ужас застывает на лице, выражаясь в широко открытых глазах. Сатору оступается. Приземляется на сантиметр правее и, блядь, оступается. До ушей доносятся крик — громкое синхронное «ох» пробивает уши насквозь. Никакие моменты из жизни не проносятся перед глазами, как говорят многие. Никакого ощущения потери не возникает — оно попросту не успевает возникнуть. Лишь оголтелый ужас, застывший в глазах. Это мгновение кажется вечностью, и Сугуру так, блядь, страшно. Он не знает, чего именно боится: смерти, потери, того, что сорвётся выступление, вида свернутой шеи и торчащих костей, понимания, что ничего нельзя обратить назад, что в жизни так много всего ценного, что он не придавал их с Сатору отношениям должной важности. Сугуру просто боится. Как никогда в своей жизни. Когда вечное мгновение заканчивается, когда Сатору удерживает равновесие и гордо поднимает руки, воспевая свою победу над смертью, ужас перебирается в легкие и заставляет все тело продрогнуть. Блядь. Блядь. Блядь. А Сатору, будто ничего и не было, продолжает прыгать на этой ебучей скакалке, растягиваясь в безумной улыбке. Это кажется бредом и выворотом сознания: как вообще возможно так быстро собраться? Внешних показателей откровенного страха или хотя бы тревоги не видно: спина Сатору — иридиевая жердь, лицо — увенчанная блеском улыбка, руки — напряженные лишь от того, что напряжены всегда. А дальше все продолжает идти своим чередом. Никаких следов возможной смерти. Сукуна забирается внутрь колеса, прыгает и приземляется в разных его частях. Сатору — висит на руках и после вновь перебирается вовнутрь. Все так же феерично, ново, свежо! Все движения отточены до бесконечности! Не было никакого падения! Не было даже возможности упасть! Сукуна с Сатору кланятся. И убегают в кулисы. Когда перед глазами отчётливо виднеется беловолосая макушка, сердце начинает стучать все сильнее, бухать в груди как-то слишком грузно, и страх возвращается в легкие. Все уже хорошо. Уже спокойно. Сугуру убеждает себя в этом каждую секунду. Пока не дойдет. Пока он не почувствует, что это действительно так. Сугуру тут же обхватывает Сатору руками, сжимает его так крепко, насколько это вообще возможно. Так, чтобы спаяться атомами. Чтобы этот страх разделить. Чтобы стать чем-то единым — пусть смерть забирает их двоих, если ей нужен кто-то один. Но. Сатору здесь. Живой. Тяжело дышащий. Измотанный. Сугуру не видит, что именно скрывается в его незабудковых глазах, только вот ощущает, как тело Сатору от неожиданных объятий твердеет и напрягается. Замечает, что тот не обхватывает руками в ответ, кажется, совершенно сбитый с толку, лишь настороженно выдыхает заученную фразу: — Все в порядке. — Ты только что чуть не умер, — констатирует факт Сугуру, все ещё крепко обхватывая тело, которое в собственных руках кажется почти фантомным. — Но не умер же, — сквозь усмешку тихо поизносит Сатору и следом пытается выбраться из капкана рук. От этого становится невозможно холодно. Страшно. Кажется: ещё мгновение и Сатору растает. Исчезнет. Раствориться. И все это окажется сном, а смерть, она же всегда происходит исключительно наяву. Поэтому Сугуру выхватывает взглядом каждую деталь в остром уставшем бледном лице. Каждую сбившуюся ресничку, каждый будто облупившийся комочек грима. Сатору всегда — сталь и вольфрам. Сатору всегда — пришитая улыбка и веселье в радужках. Сатору всегда — отчужденность от мира и непринятие поддержки. К этому за столько лет необходимо было привыкнуть. Но Сугуру не смог. Каждый из них нуждается в человеке, который будет за их жизнь бояться. И, даже если Сатору не хочет, Сугуру будет таким человеком для него. Потому что Сатору ему дорог. Приходится опустить руки и последовать в гримерку. В коридоре взгляд бежит на звук и отыскивает Мегуми. Тот тоже пытается конструктивно поговорить со смертником-Сукуной. И, признаться, получается у него гораздо лучше, чем у Сугуру. Может, дело в том, что те куда ближе, что Сукуна позволяет Мегуми забираться под кожу и руководить нервными окончаниями. А Сатору — ощетинивается и бежит. Может, дело в лишь в том, что Мегуми просто лучше него. Лучше подбирает слова, лучше передаёт мысль, лучше действует на чужие отравленные жаждой смерти мозги. Тяжелый выдох. Взгляд возвращается к белой влажной от пота макушке, следует за ней, пока дверь за собственной спиной не захлопывается. Наступает тишина. Сатору поправляет грим, зачёсывает волосы назад, чтобы те не мешались, глядит на себя в зеркало совершенно спокойно и холодно. Будто ничего не случилось. Будто смерть не едва не коснулась его левого плеча. Будто лишь Сугуру тут волнует, что произошло всего пару минут назад. — Как ты? — не выдерживая, спрашивает он. И замечает, как Сатору явно непонимающе хмурится, как едва приоткрывает рот, чтобы что-то ответить, но тут же захлопывает его, прикрывает глаза и вздыхает. Блядь. — Все нормально, Сугуру, — утешающе проговаривает Сатору, повернув голову и устремив взгляд точно в глаза напротив. — Мы каждый день близки к смерти. Это не было чем-то страшным. Это не было чем-то страшным. Это не было чем-то страшным. Легкие леденеют, и приходится тяжело вобрать ртом воздух. Сатору каждое мгновение готов к смерти. Может, в этом и есть загадка его успеха. Не бояться смерти. Быть готовым умереть в каждую решающую минуту. Но Сугуру не может так. Сколько бы не пытался. Сколько бы не хотел пытаться. Поэтому лишь глухо выдыхает: — Я боялся тебя потерять. Глаза Сатору тут же округляются, он весь застывает, будто от страха или нескончаемой отравляющей боли, и в глазах прослеживаются залежи какой-то странной горечи, которую тот тут же прячет, становясь вновь легкомысленно весёлым и лёгким. — Я тебя и из-под земли достану, — хмыкает Сатору. — Не думай, что так легко сможешь от меня отделаться! В груди что-то едва уловимо теплеет, но этого все равно недостаточно, чтобы ледники страха и ужаса начали таять. — Останешься сегодня у меня? — едва звучно спрашивает Сугуру с таким грузом отчаянности, что от этого должно быть несоизмеримо больно. И Сатору, кажется, эту боль в полной мере чувствует: он вновь цепенеет, и маска пришитой иглами улыбки спадает, сколько не дергай за ниточки вверх, и глаза его вдруг становятся такими уставшими, такими обреченными — в них залежи разливающейся по радужкам нефти. Когда Сатору отводит взгляд и говорит: — Останусь. То голос его звучит искореженно. Звучит надломленно и совсем на крупицу ласково. Будто теперь Сатору, наконец, сдаётся и дает Сугуру понять, что он готов обеспечить ему своё присутствие настолько, насколько Сугуру понадобится, чтобы вновь поверить в то, что Сатору жив. — Тебе скоро выходить, — вновь мягко произносит Сатору. — Да, иду, — тихо выдыхает Сугуру и выходит из гримерки. Захлопывает дверь. Встречается взглядом со стоящим у дверей в кулисы Сукуной. — Сатору нравится испытывать себя и играться со смертью, — совершенно беззлобно и даже как-то понимающе бросает тот. — Да, знаю, — выдыхает Сугуру прикрывая глаза и проходя в кулисы. Сатору действительно нравится играть со смертью в догонялки. Только Сугуру… Сугуру не хочет быть свидетелем того, как Смерть все же осалит Сатору, толкнув за левое плечо.