Принципы

      С момента старта проекта прошло больше полутора месяца. Я быстро влился во всё это движение. Камеры, толпы фанатов, постоянное внимание в жизни и в интернете – всё это было для меня вполне привычно и дискомфорта не доставляет. Тем более сама идея шоу была свежа и интересна как зрителю, так и экстрасенсам. Я с восхищением смотрел на то, как летят вверх рейтинги, а предложения об интервью и рекламе поступали на мою почту с невиданной ранее скоростью. Всё было чудесно, даже практически идеально, если бы не одно «Но».       Это «Но» звали Марьяной Романовой. У нас были неплохие отношения ещё до проекта, я бы даже мог назвать её своей подругой, хоть и с натяжкой. Но сейчас Марьяна была причиной, по которой хотелось выть и с разбегу разбиваться о стену готического зала. Вся такая независимая, недоступная и самоуверенная, она с порога облюбовала чёртового Константина и не упускала ни единой возможности обратить на себя его внимание, будь то в кадре или вне его.       Но самым обидным были не её прямые подкаты в сторону Гецати и даже не коллективные шуточки касательно их отношений. Самым обидным было то, что Константин поддался этой игре. Он осторожно флиртовал, осознанно поддавался на провокации и мягко улыбался в ответ на все высказывания в его сторону касательно Марьяны. А мне хотелось кричать при каждом их взаимодействии, выйти из ровного ряда экстрасенсов и подлететь к Константину, поцеловать его, чтобы хоть на секунду вывести его из равновесия. Чтобы он наконец-то обратил на меня внимание.       Каждый выпуск я намерено из штанов вон лез с одной единственной целью – добиться от Гецати хоть какой-то реакции. За несколько выпусков я успел поконфликтовать с каждым, гордо выдерживал образ высокомерного засранца, который мне был прописан сценаристом, забрал у Череватого статус самого конфликтного экстрасенса – всё исключительно ради того, чтобы вызвать эмоцию у Константина. Мне хотелось, чтобы он повышал голос, смеялся, кричал – что угодно, только не это нарочитое безразличие во взгляде.       Я не понимаю, чем Романова лучше меня. Почему её провокации Константин встречает с лёгкой улыбкой и почти нежным «Марьян», в то время как мои действия остаются незамеченными? Виктория едва касается моего предплечья, когда скрип моих зубов от очередного воркования этой парочки можно услышать без особых усилий. Смотрит на меня жёстким и отрезвляющим взглядом, предупреждая, чтобы я не совершал глупостей. А ведь соблазн совершить их становится сильнее с каждой неделей, с каждым пресным и безвкусным «Александр», мимолётно брошенным в качестве приветствия. Вика это понимает, а потому возлагает на себя обязанность быть моим голосом разума. Это не обязательно, но я благодарен.       Правда Вика и сама срывается в моменте. Я в очередной раз начинал концерт в готическом зале, уже сам не понимая до конца причины, что именно мне не понравилось. Украдкой поглядывал на Константина в конце зала, но тот с неподдельным интересом изучал то собственные ботинки, то узор на стенах, то конверт с баллами. С Викторией я сцепился случайно, да и разняли нас быстро, но как только камеры выключаются, мы уходим на улицу, чтобы поговорить, потому что Райдос просто не умеет оставлять конфликты законченными наполовину.       Мы не кричали, не переходили на оскорбления, но это была самая настоящая ссора, причём достаточно серьёзная, а не тот показательный цирк, что обычно был на съёмках. Я демонстративно закуриваю, зная, что Вика не переносит запаха сигарет, и это доводит её до края. Она в гневе бросает что-то о том, что расскажет обо мне Константину, а я только гаденько улыбаюсь.       - Ну давай, хоть от кого-то он узнает правду, если у меня яиц не хватает на это. – Я делаю глубокую затяжку, выдыхая ей дым прямо в лицо, и молча жду реакции. Вика, конечно же, ничего никому не рассказала. Она женщина вспыльчивая, но отходчивая. В прочем, я такой же. Может, поэтому мы и остаёмся друзьями, несмотря на регулярные разногласия.       Время шло, Константин, как и предсказывала Вика, постепенно вливался в коллектив. Нет, он не был душой компании, не стремился быть в центре, но, по крайней мере, не прятался в коридоре и не уезжал со съёмок в ту же секунду, как выключалась камера – уже прогресс. Только вот между нами никакого потепления не было. Константин держал дистанцию, а я упорно делал вид, что мне всё равно. Прятал дрожащие руки в кармане брюк, скрывая при этом собственное возбуждение, когда Константин, не скованный никакими предубеждениями, мог сменить футболку на рубашку прямо в общей гримёрке. В такие моменты хотелось удавиться, но ещё сильнее хотелось подойти поближе, ощутить знакомый холодный аромат мяты, провести пальцами по идеальному рельефу плеч, после чего прикоснуться губами к горячей коже.       Но я только стою в стороне, собирая остатки самообладания, чтобы не начать трахать Гецати глазами, пока сам Константин не спеша застегивает пуговицы рубашки, непременно оставляя две верхние расстегнутыми, чтобы будоражить фантазию всей женской аудитории и Александра Шепса. Я замечаю, что он перебрасывается несколькими фразами с Матвеевым, и сильнее сжимаю челюсть, щипая самого себя за внутреннюю сторону бедра сквозь ткань брюк.       Дима Матвеев – еще одна неожиданная причина моего дискомфорта. Сначала Константин толкает его лбом после съёмок, и от зависти и обиды у меня сжимается горло. То, что это было шуткой, понять было нетрудно, нужно было только знать характер Константина с его внезапными всплесками специфичного юмора. Но я не мог понять, почему опять не я? Ладно Марьяна, которая каждый выпуск точечно доводила Гецати, но как Матвееву, который терялся при виде камер и не произносил больше пары фраз в день, удалось привлечь Константина? Ревность зарождалась в районе солнечного сплетения, разливалась по всему телу, обжигая внутренние органы.       Когда Константин ставит Диме первую на проекте десятку, я чувствую невесомое прикосновение Виктории к моей руке. Она понимает, что я переживаю в эту минуту и хочет поддержать. Только мы двое знали, что получить десять от Гецати невозможно по одной просто причине – в его контракте русским языком был прописан пункт об оценках, не позволяющий ставить конкурентам выше девяти. Дурацкое правило персонально для Константина было придумано режиссёром с целью добавить и без того загадочному образу Гецати больше деталей. Либо ему пришлось упорно доказывать съёмочной группе, что это идеальное прохождение, либо Константин просто забил на правила ради Матвеева. И первый, и второй вариант приносили одинаково неприятные чувства в грудной клетке.       Мне всё чаще хотелось напиться до такого состояния, чтобы не помнить собственное имя. Регулярно видеть Константина оказалось настоящей пыткой. Вот он – в метре от меня, только руку протяни и можно будет провести рукой по крепким мышцам, спрятанным под тканью пиджака. Жалкие десятки сантиметров отделяли меня от того, чтобы прикоснуться обветренными губами к колючей щетине, провести носом по контуру скул и оставить укус на идеально гладкой шее. Десятки сантиметров, каждый раз превращающиеся в тысячи километров, когда Константин смотрит сверху-вниз, произнося это противное «Александр». От этой нарочитой вежливости тошнило.       Но ещё больше тошнило от самого себя. Эти постоянные встречи довели меня до пика. Я извивался на кровати от снов, в которых длинные пальцы, настолько идеальные, будто их высек из мрамора талантливый скульптор, касались самых чувствительных точек моего тела, резкими и правильными движениями доводя до оргазма. Я просыпался в мокрой постели, запутанный в простынях, с красными от жара щеками, пока моё сердце отбивало какой-то немыслимый ритм. Ночью я кончал от собственных снов, даже не прикоснувшись к себе, а днём уже видел причину, по которой мне хотелось поскорее лечь спать. Желание владеть Константином было настолько сильным, что я был рад этой возможности даже во сне.

***

      Ехать на новое испытание с Константином было для меня отдельным вызовом. Благо, третьим человеком стала Виктория, а значит шансы на то, что я сойду с ума и наворочу дел, резко уменьшались. Правда, накануне вылета мы с Викой нехило повздорили, даже находясь на расстоянии. Будучи охваченным чувством волнения насчёт грядущей поездки и по привычке избавляясь от проблем в ближайшем баре, я перепил и начал названивать Виктории, внушая ей какой-то бессвязный бред о невзаимной любви. Райдос, чьи нервы были так же на пределе из-за троих детей и постоянной работы, не выдержала и вполне доходчивым языком объяснила мне, что пора бы уже яйца в кулак собрать, а не наматывать на этот самый кулак сопли, словно влюбленная восьмиклассница.       В аэропорт я приехал в тёмных очках и ни с Константином, ни с Викой не общался. Частично, потому что впервые не понимал, как к ним подступиться, частично из-за того, что после ночной пьянки мне хотелось выпить пива, подрочить и лечь спать, а не проводить несколько часов в дороге Бог знает куда. В самолёте нас раскидало по разным углам. Гецати со своими длиннющими ногами и стремлению к постоянному удобству не поскупился и выложил приличную сумму за место с повышенным комфортом. Вика сидела аккурат за Константином около окна, а меня счастливая случайность закинула в другой конец самолёта, где я, прижавшись лбом к креслу напротив, медленно умирал от вертолётов в моей голове, пока девицы в соседнем ряду шушукались о том, а не сам ли Александр Шепс летит вместе с ними?       Впрочем, когда мы приземлились, мне уже было намного легче, и я даже удостоил тех самых девушек парой фальшивых комплиментов во время селфи. С остальными экстрасенсами я встретился на выходе из аэропорта и первым делом обнял Вику, прошептав ей извинения за вчерашнее. От Константина, как обычно, крепкое рукопожатие, но в этот раз его ладонь сжимает мою чуть сильнее и дольше обычного, а пронизывающий взгляд карих глаз задерживается на моей переносице. Прочесть меня хочет, колдун чёртов. Как можно детальнее представляю в своей голове вытянутый средний палец. Уголок губ Гецати дрогнул, сильная кисть покинула мою руку, а я на мгновение теряюсь. Это было наше самое близкое взаимодействие с Константином за последние пару месяцев. Причём какое – на ментальном уровне…       До гостиницы добрались быстро, а администраторы всю поездку снимали подготовку к испытанию, поэтому я даже не успел обидеться на Викторию, так нагло занявшую место посередине. Дальше всё по старому сценарию: долгая регистрация в гостинице, путаница номеров, просьба об автографе от женщины на ресепшене. Спустя сорок минут я наконец-то падаю на кровать, не снимая ботинок. Константину достался номер напротив, а вот Вику поселили этажом ниже. Это бестолковое знание не даёт мне ровным счётом ничего, ведь не существует такого расклада событий, при котором я вдруг решу нагрянуть в гости к Константину.       Остаток дня проходит скомкано. Я почти не ем и много сплю, только вот сны мне снятся гаденькие, хоть и реалистичные. То чужие мокрые губы на собственном торсе, то резкие и требовательные толчки, то бархатный сломанный голос, отпускающий грязные реплики. Я просыпаюсь посреди ночи, по обыкновению опустошенный морально и физически. На губах всё еще застыла тень его имени, и я молюсь всем Богам, чтобы стены этой комнаты были достаточно толстыми. Быстрый душ, холодный настолько, что зубы начинают стучать, но зато всякое возбуждение сходит напрочь. Натягиваю домашние штаны и цветастую футболку и только сейчас понимаю, насколько я голоден. На часах почти три часа ночи, магазины явно не работают, как и ресторанчик на первом этаже. Моим спасением оказывается аппарат с едой в небольшом закутке на этаже. Оплачиваю сэндвич с ветчиной, крупная пружинка проворачивается и пластиковая упаковка уже почти падает вниз, но цепляется за край рамки. Я чертыхаюсь, бью рукой по стеклу, но тщетно – мой поздний ужин застрял на половине пути и не собирался сдвигаться с места.       - Позволь мне, Александр, - раздаётся у меня над ухом, и сердце уходит в пятки от этой текучей интонации. Я послушно отодвигаюсь в сторону, а Константин подходит к этому несчастному аппарату, прикладывает к нему руку, словно в поисках слабого места, а после резко и сильно бьёт нижней частью ладони по металлическому корпусу. Звук был громким и, скорее всего, разбудил тех бедолаг, что спокойно спали в эту ночь. Зато у меня теперь есть сэндвич. И Константин, что, конечно, интересует намного сильнее.       - Спасибо, - когда я принимаю еду из рук Константина, наши пальцы соприкасаются, словно в дешёвых бульварных романах, но я не придаю этому значения. Пытаюсь не придавать, по крайней мере. Выходит хуёво.       - Тоже не спится перед испытанием? – Сказать, что я шоке от того, что вечно игнорирующий меня Гецати сам начинает со мной диалог, означает не сказать ничего. Может, я всё еще сплю и силуэт Константина сейчас растает в воздухе, а я окажусь на кровати в компании мятых простыней? Кажется, я слишком глубоко ушёл в себя и молчу слишком долго, потому что мой собеседник хмурится, наклоняясь ближе ко мне, - С тобой всё в порядке?       - Нет, - на выдохе произношу я раньше, чем успеваю подумать. Собираюсь поправить самого себя, но чужая рука крепко обхватывает мою чуть ниже плеча, от чего я шумно втягиваю воздух и выпрямляюсь. Константин чуть наклоняется, чтобы посмотреть мне прямо в глаза, и хмурится ещё сильнее, изучая меня то ли как врач, то ли как экстрасенс. Интересно, насколько жалко я выгляжу в этот момент с любой из этих позиций?       - Александр, что с тобой? Ты на собственную тень едва ли похож.       «Просто ты слишком близко» - думаю я, но сил сказать хоть слово нет совсем. Лицо Константина в десятке сантиметров от моего, чужое дыхание щекочет кожу, пока слова, произнесённые этим низким бархатным голосом, собираются в тугую петлю на шее. От прикосновения его руки останется ожог. Грёбанный Гецати высасывал из меня все жизненные силы, приходя каждую ночь во снах. И вот я на грани. Стою перед ним на ватных ногах и рискую свалиться на пол, словно тряпичная кукла, которой оборвали все нити. Противно от собственной беспомощности перед Константином. Я знаю, что сейчас бледнее обычного, но чувствую, как лицо обдаёт жаром. Взгляд размазано гуляет по мужскому лицу – мягкие черты лица, аккуратно выстриженная борода, восточный разрез глаз. Упаковка с сэндвичем падает на пол. Я облизываю губы, прежде чем податься вперёд, ведомый бездумным порывом.       Я врезаюсь в его губы резко и едва не падаю, но упираюсь ладонями в широкую грудь. Этот отчаянный и неловкий поцелуй словно кричал «Посмотри на меня! Вот что ты со мной делаешь одним своим присутствием!». Мое сердце останавливается, но начинает биться с новой силой, когда я ощущаю ответное движение Константина. Мы целуемся, словно подростки в первый раз на школьной лестнице – неумело, осторожно, боясь сделать что-то не так. Я слегка наклоняю голову назад из-за разницы в росте, а моя рука движется вверх по чужой груди, пока пальцы не касаются мягкой кожи шеи. От этого прикосновения меня прошибает током, и, кажется, Константин чувствует то же самое, потому что он сразу мягко отстраняет меня, крепко держа за плечи. Картинка перед глазами плывёт, но я пытаюсь всмотреться в его лицо, чтобы найти хоть какой-то намёк на эмоцию, но встречаю только каменную маску и туманность во взгляде карих глаз.       - Спокойной ночи, Александр. – Константин исчезает быстрее, чем я успеваю вставить хоть слово. Моё тело, до этого согреваемое сердцебиением Константина, обволакивает холодом, зарождающимся где-то внутри меня самого. Я складываю руки на груди, обнимая сам себя, и едва сдерживаю застывшие в глазах слёзы. Провожу языком по губам, ощущая на них мягкий вкус губ Константина, похожий чем-то на сливочную конфету. Если я только что совершил ошибку, то это была самая приятная ошибка в моей жизни.