bloody blessing

Когда Сугуру возвращался домой, в городе была уже ночь, воздух трещал от мороза, а улицы мягко сияли отражающимся от снега светом уличных фонарей и вывесок. Пакет с купленным в ятай рисом с карри приятной тяжестью лежал в руке, и охотник не мог дождаться, когда наконец переступит порог квартиры. Из-за того, что Гето редко бывал дома, мотаясь по командировкам, в его холодильнике было стерильно пусто, но теперь, когда он делил жилплощадь с Годжо, приходилось периодически пополнять полки пакетами с донорской кровью и приносить что-то для себя, ведь кровосос ревностно следил, чтобы священник не забывал есть и отдыхать. Когда опасность миновала и отпала необходимость круглосуточно находиться в столичном колледже, ожидая приказа руководства срываться с места и гнать по следу противника, Сугуру предложил Сатору переехать в его пустующую квартиру, чтобы не стеснять студентов и не нарушать душевное равновесие директора Яги. Мужчины неукоснительно следовали правилам — по крайней мере, старались — и сдерживались в проявлении своих чувств друг к другу, но понимали, что не могли вечно прятаться от посторонних глаз. Сатору быстро привык к новой обстановке, особенно ему полюбился диван в гостиной: по возвращении с заданий колледжа полукровка часто обнаруживал юношу свернувшимся на нем в позе эмбриона. Охотник видел, что истинному было непросто. После каждого нового собрания Совета Годжо ходил как в воду опущенный, мог долго сидеть без движения на диване и пялиться в одну точку, размышляя о чем-то своем, непостижимом для разума Сугуру. Сатору в красках рассказывал святому отцу, как глава Зенин в очередной раз орал на старейшин по поводу и без, как все вместе члены Совета обсуждали вопрос реставрации обвалившегося поместья Годжо, в частности, как убедить кабинет министров профинансировать ремонтные работы, делился опасениями насчет того, где искать достойных кандидатов, которые потом стали бы членами возрождающегося клана. И без лишних слов было понятно, что Сатору предстояла кропотливая и долгая работа, и Сугуру мысленно настраивал самого себя на то, что и ему придется приложить усилие, оказывая своему возлюбленному поддержку. Официально полукровка еще не состоял в клане Годжо (Гето убедил альбиноса отложить церемонию принятия на более подходящее для этого время), но уже считался полноправным членом семьи Сатору, о чем тот любил при каждом удобном случае напоминать как самому священнику, так и всем тем, с кем вампиру приходилось взаимодействовать. Сугуру поправил шарф, прикрывая шею от промозглого ветра, и ускорился, свернув на нужную ему улицу. Сегодня мужчине позвонил Джунпей и передал просьбу отца Маттео зайти к нему в свободное от работы время. Гето шел в церковь, как на казнь, сжимая потеющие ладони и моля Всевышнего о снисхождении. Когда Сугуру был у Бьяджини в последний раз, старый священник, мешая японскую речь с итальянской, выгнал бывшего подопечного и самолично захлопнул у него перед носом двери. Полукровка был готов к тому, что настоятель примет в штыки его признание о природе их с Сатору отношений, но всё равно расстроился до острого кома в горле и почти два часа потом простоял, закрывшись на балконе, куря и погружаясь в мрачные измышления, пока Годжо не поклялся разбить лоджию, противно царапнув в качестве предупреждения когтями по стеклу. Кровосос хотел сам отправиться в церковь и объясниться с отцом Маттео, но Сугуру остановил его, убедив, что тогда Бьяджини точно схватится за ружье в подсобке или плеснет Сатору святой водой в лицо. Итальянец не выходил на связь чуть больше двух недель, на сочащиеся кровью части разрывая сердце Гето, и волнение охотника передалось сестрам-близнецам — девочки, встречая полукровку на пороге церкви, начинали кукситься и шмыгать носами, хватались за одежду Сугуру, как утопающие в спасательный круг, и просили мужчину не уходить. Их не интересовали пестрые маленькие коробки со сладостями и пакетики с теплыми носками и новыми резинками для волос, которые приносил им охотник, а все уверения, что он обязательно придет еще, пролетали мимо детских ушей, как осенний лист, оседлавший спину ветра. А как Нанако и Мимико ревели, когда увидели швы на его лбу! Сугуру был уверен, что Бьяджини вновь швырнет в него праведные обвинения в прелюбодеяниях и начнет увещевать, что «проклятый Годжо сбил его с пути Господнего», но старый священник лишь махнул рукой в сторону кресла рядом с его рабочим столом. Мужчины долго молчали; отец Маттео буравил взглядом Гето, а тот, опасаясь поднять на наставника глаза, смотрел себе под ноги. Настоятель нарушил тишину первым, спросив, является ли признание Сугуру правдой, а когда тот ответил утвердительно, шумно вдохнул и глухим голосом предупредил, что полукровка будет гореть в аду, если вовремя не покается в грехах. Охотник, по-лисьи сощурившись в ответ, сказал, что не жалеет о своем выборе, и потребовал, чтобы отец Маттео подал епископу прошение о наложении на него запрета священнослужения. Это отрезвляюще подействовало на Бьяджини, отчего тот уронил руки на поверхность стола и распахнул глаза. Выдохнув, святой отец сгорбился, вмиг превратившись из строгого служителя церкви в уставшего, прошедшего через тягости жизни и повидавшего немыслимые ужасы старика, и Сугуру с трудом подавил в себе желание коснуться тяжело опущенных плеч собеседника. Помолчав еще немного, отец Маттео пробормотал, что не желает Гето зла, а хочет уберечь его и защитить от опасности, которую таит в себе союз с кровососом, ведь полукровка был ему, как сын. Охотник подался вперед, накрывая ладонью пальцы собеседника, и выплеснул на Бьяджини всё, что скопилось у него на душе и что он не успел сказать ему еще в прошлую встречу. О том, что Сугуру пришлось пережить после Хаконе, о том, как ему открылись истинные чувства к Годжо (разумеется, Гето избегал подробностей, которые могли бы шокировать отца Маттео и вновь обратить его гнев против полукровки), о том, как неистово, с Его именем на устах, он бился в Окаяме с Кендзяку не только за Сатору, но и за себя, и за весь род людской. В сердцах брюнет рявкнул, что если его самоотверженность, вера и подвиг не угодны Всевышнему только из-за того, что Сугуру избрал себе в спутники жизни мужчину, нежить с проклятой кровью, то он отречется от Него и никогда больше не переступит порога церкви. Шокированный исповедью Гето, Бьяджини честно признался, что, возможно, никогда не найдет в себе мужества принять выбор священника, а уж тем более благословить их с Годжо союз, но, если Сугуру принял решение осознанно, не идя на поводу у собственных чувств, он не будет чинить ему препятствий и пока не станет рубить с плеча, обратившись к епископу. Нельзя было решать проблему подобного рода, пылая гневом и отчаянием. Попросив полукровку как следует подумать над тем, что собирается он делать дальше, а еще не забывать навещать их с близнецами, красноречиво намекнув, что не желает пока видеть подле себя Сатору, отец Маттео выпустил Гето из своего кабинета. Второй тяжелый валун на душе охотника дал трещину и пусть не полностью, но рассыпался, позволив мужчине вдохнуть полной грудью.

*

— Сатору, ты дома? — с порога воскликнул Сугуру, запирая дверь и скидывая обувь. Ответом ему послужил приглушенный голос, донесшийся из спальни. — Я не слышу, что ты говоришь! — Я с-сказал «привет». — Кровопийца вышел к Гето с горящими, сочно-красными щеками, едва ли не с головой закутанный в простынь. — С тобой всё в порядке? Нормально себя чувствуешь? — Я… В общем, ну… Вот. — Альбинос чуть распахнул одеяние, демонстрируя Гето белые острые плечи и голую, тяжело вздымающуюся от неровного дыхания грудь. — Ты… чего? — Святой отец широко раскрыл глаза и едва не выронил пакет с ужином. — Сугуру, давай сегодня сделаем… это. Я готов. Пространство, надежно укрытое от глаз вечно выпрыгивающих из ниоткуда студентов, определенно благотворно повлияло на их личную жизнь. Теперь Годжо мог спокойно подкрадываться к охотнику со спины, обнимая за талию и щекоча кончиком носа шею, не боясь быть застуканным юными полукровками, как это уже было однажды. Сугуру, кажется, никогда не забудет священный шок, родившийся тогда в глазах Итадори, прежде чем Кугисаки закрыла ему лицо ладонями и вытолкала в глубь коридора. Опытным путем Сатору выяснил, что у Гето чувствительные мочки ушей, а еще мужчине нравилось, когда вампир гладил и массировал ему затылок. Сам же Годжо, казалось, был одним большим клубком нервов, потому что везде, где бы его ни касался Сугуру, юноше было щекотно до мурашек и спелого румянца. Полукровка в шутку назвал альбиноса кокеткой, а когда тот, приехав навестить Оккоцу, узнал у него, что значит это слово, то обиделся на охотника и прятался на территории колледжа до тех пор, пока Сугуру, спустя бесчисленное количество пропущенных звонков, сам не явился и не забрал Сатору домой. Истинный заметно осмелел в своих ласках, целуя священника самозабвенно и жарко, обводя кончиком языка контур чужих губ, но, стоило только Гето начать проявлять чуть больше настойчивости, забираясь руками вампиру под одежду или прикусывая кожу на его шее, Годжо подрывался, точно ошпаренный, и убегал в соседнюю комнату. В первый раз Сугуру списал всё на стеснительность Сатору, но когда чертов кровосос слинял во второй раз, а затем и в третий, оставляя полукровку со стояком, то увидел в этом блядскую закономерность. Брюнет понимал, что ограничиваться одними целомудренными объятиями и поцелуями — Всевышний, о каком целомудрии вообще может идти речь! — у них не получится, а потому начал готовиться заранее, вычитывая из интернета советы и рекомендации, касающиеся однополого секса. Никогда еще в своей жизни Сугуру не было так стыдно. — Ты же опять сбежишь нахрен, как только я к тебе прикоснусь, — настороженно ответил мужчина, стараясь не пялиться на альбиноса. — Не сбегу! Я… — Годжо приблизился к Гето, мазнул дрожащими пальцами по его груди. — Я хочу. — Клянусь, Сатору, если ты хотя бы дернешься… — Ты обещал не делать больно. — А ты не доводи меня до такого. Черт… Так, ладно, иди обратно в спальню, я скоро приду. — Сугуру поставил пакет с рисом на стол и сделал несколько глубоких вдохов, упершись ладонями в спинку стула. Если гребанный чистокровный наконец созрел, то он, наоборот, оказался совершенно не готов.

*

Мысли в голове полукровки разбежались в полнейшей панике, когда он, зайдя в комнату, в одном только обернутом вокруг бедер полотенце, увидел выглядывающие из-под простыни длинные худые ноги Сатору. Кровосос сидел на постели в своей излюбленной позе, поджав к груди колени, и кусал острый коготь, а когда заметил Сугуру, то вздрогнул, побледнел и начал стаскивать с плеч ткань. Свет от ночника на прикроватной тумбочке приглушенными сияющими мазками ложился на светлую кожу Годжо, выхватывая фигуру юноши из тьмы. Охотник, практически не дыша, опустился на кровать рядом с Сатору, погладил его по лодыжке, поднимаясь выше по ноге, к колену, склонил набок голову и заглянул чистокровному в глаза. — Уверен? — Да. Я хочу сделать это с тобой. — Предупреждаю, в первый раз это может быть неприятно и даже больно. — Голос Сугуру посерьезнел, а сам он стал лихорадочно вспоминать всё, что успел вычитать, прежде чем закрыл от смущения страницу браузера. — Ты должен мне довериться. — Х-хорошо, Сугуру, н-начнем? — Не торопи меня! Просто… О, Всевышний. Гето коснулся скулы Сатору, покрыл чужие щеки легкими поцелуями, после прижался к приоткрытым мягким губам, сминая их, и сразу получил ответ на ласку — чистокровный обхватил ладонями лицо партнера, придвигаясь ближе, и шумно выдохнул в поцелуй. Годжо действительно быстро учился, достигая хороших результатов что на тренировочном поле, стискивая в пальцах рукоять катаны, что в маленькой полутемной спальне, вылизывая Сугуру рот. Полукровка притянул альбиноса к себе за талию, развернув попутно кокон простыни, с нажимом прошелся ладонью по спине Сатору снизу вверх, заставляя того чуть выгнуться от прикосновения — кожа нежити словно начала гореть в тех местах, где ее касались пальцы Гето. Охотник мягко разорвал поцелуй — вампир успел напоследок легко прихватить губу партнера краем острого клыка — и широким мазком лизнул шею истинного. Священник спустился ниже, мазнув губами по выпирающей ключице, обжег разгоряченным дыханием кожу. Сатору напряженно замер, и мужчина расценил это как сигнал, что наткнулся на возможную эрогенную зону вампира. Вмиг охваченный томным азартом, Сугуру принялся покрывать грудь Годжо легкими поцелуями, прошелся вдоль ребер, мельком кинув на Годжо быстрый взгляд — нежить прижала к губам костяшки пальцев и зажмурилась, — а после коснулся затвердевшего соска кончиком языка. Всевышний, он сейчас ходил по охуенно тонкому льду, по настоящему минному полю, действуя наугад и полагаясь на интуицию и небольшой, но всё же опыт прошлых отношений. Но ведь разве не путем проб и ошибок достигается понимание, какие ласки партнеру по душе? Сатору задрожал, покрываясь крупными мурашками, и Сугуру, не встретив сопротивления, продолжил эксперимент, обводя языком ареолу. Полукровка искренне не мог понять, что испытывал в ту секунду: с девушками всё ощущалось иначе, как-то… мягче и чувственней? Может, это просто с непривычки и как только они с Годжо раскрепостятся, то и ощущения станут ярче? Гето пустил в ход зубы, несильно стиснув сосок, и вампир вдруг засопел, толкнул брюнета в плечо. — Н-не надо, Сугуру, — заерзал альбинос в попытках отстраниться, — мне так не нравится, не трогай. — А как тебе нравится? Что мне сделать, чтобы тебе было приятно? — хрипло прошептал в ответ охотник, поглаживая Сатору по плоскому животу. — П-поцелуй сюда. — Альбинос накрыл пальцами шею, и святой отец тут же отвел их в сторону, припав губами к бьющейся жилке. — Ох! Сугуру старательно выцеловывал каждый сантиметр мягкой теплой кожи, прикусывал ее и тут же зализывал место укуса, вызывая у Годжо дрожь по всему телу и тихое, едва слышное бормотание. Полукровка заметил, что в моменты возбуждения Сатору часто что-то приговаривал, неразличимо выстанывал, и священник никак не мог понять его, как ни старался прислушиваться, как будто кровосос вдруг переходил на незнакомое наречие. За прошедшие двести лет японский язык претерпел изменения — возможно, то неосознанно прорывалась его старая форма, на которой разговаривали в эпоху Эдо? Вампир как будто нашептывал заклинания, захлебываясь от участившегося дыхания, запрокинул голову, открывая шею и позволяя Сугуру терзать ее губами всё настойчивей. Охотник резко рванул простынь, сбившуюся на бедрах Годжо, опрокинул того на спину, обеими ладонями огладил талию и бока. Неискушенный в ласках, Сатору заводился с пол-оборота, и одной только короткой прелюдии хватало, чтобы у него встал. Гето шумно втянул носом воздух, отпечатывая в своей памяти изящно выступающую тазовую косточку, подтянутый живот и вздымающуюся грудь — Годжо был красив, как античная статуя, как вылепленная и расписанная с любовью ваза. Если бы еще полгода назад кто-то сказал Сугуру, что он будет готов встать на колени перед мужчиной и восхвалить его, как восхваляет Господа, полукровка разбил бы ему за такие слова лицо. — Ты похож на серафима, — выдохнул охотник, ощущая, как от произнесенных слов у него побежали по рукам мурашки. — Ты богохульствуешь, тебе нельзя так говорить! — Сатору… — Брюнет навис над вампиром, устроившись между его разведенных колен. — Ты доверяешь мне? Позволишь любить тебя? — Д-да, Сугуру, да. — Годжо потянулся к мужчине, огладив лицо — кончики горячих пальцев нежно коснулись шрама на лбу Гето, — плечи, грудь, замер, нащупав на бедрах партнера полотенце. — Сначала нужно подготовить тебя, иначе будет больно. Не волнуйся, я буду аккуратен. — Изо всех сил стараясь сдерживать собственное волнение, полукровка потянулся к прикроватной тумбочке, где лежали несколько тюбиков купленного заранее лубриканта. Сугуру растягивал его долго и осторожно, не жалея смазки (охотник не был уверен в том, сколько именно должно ее понадобиться, поэтому решил для первого раза брать больше) и замирая всякий раз, стоило Сатору зашипеть или дернуться. Красный, как багровый разлив заката, истинный стискивал в руках подушку, пряча в ней лицо. Полукровка двинул пальцами чуть глубже и развел их, растягивая узкие стенки; рефлексы священника сработали, как часы, и Сугуру успел свободной рукой перехватить стремительно метившую ему в лицо белую ногу за лодыжку. — Если и дальше собираешься так брыкаться, то нам лучше остановиться, — с едва слышной укоризной в голосе произнес Гето, опуская ногу Годжо на постель. — И прекрати прятаться, Сатору, я ведь уже видел тебя без одежды. — Но… не таким, — глухо протянул в ответ вампир. — Однажды это всё равно произошло бы. Тебе незачем стесняться, здесь только ты и я. Может… в другой раз? Я не уверен, что ты действительно готов. — Я сам предложил, значит, готов! — с горячностью возразил Сатору, выглядывая из-за края подушки. — Пожалуйста, Сугуру… — Тогда помоги мне немного и расслабься. — Полукровка погладил напряженно сведенные вместе колени чистокровного и раздвинул их. — Я тоже пиздец как волнуюсь и боюсь, что сделаю что-то не то и тебе будет больно. Обязательно дай знать, если все же передумаешь, ладно? — Альбинос в ответ закивал и вдохнул полной грудью. Священник заметил, что Годжо сдерживался изо всех сил, кусая себя за нижнюю губу и чуть запрокидывая голову, когда Гето особенно глубоко двигал пальцами внутри него, шире разводил ноги, раскрываясь перед партнером, и, черт возьми, Сатору был прав: таким его Сугуру еще не видел. Разбитым, окровавленным, подавленным и полыхающим яростью, захлебывающимся животной жаждой — да, но не раскинувшимся по постели в бесстыдстве, облаченном в трогательную невинность, чувствительным до помрачнения рассудка, теряющим все свои бастионы сопротивления и покорно принимающим его, охотника, в себя. Даже в ночь их первой близости чистокровного не переполняли эмоции так бурно, как сейчас; Сугуру ясно ощущал, как клубилась вокруг его запястий рокочущая от волнения аура Сатору. — Умница, ты молодец. — Сугуру потянулся к вампиру, поцеловал его в подбородок и вынул пальцы. — Я добавлю еще один, сможешь принять? — Не знаю, — честно ответил Годжо, рвано дыша и пылая ярко-вишневыми глазами. — А это обязательно? — Господи, Сатору, откуда мне знать, достаточно ты растянут или еще нет? Я первый раз, блять, занимаюсь сексом с парнем, — не без искры раздражения и отчаяния выдохнул Гето. — Я не хочу травмировать тебя. Регенерация-то залечит тебе там все за секунду, но ты же после этого не подпустишь меня к себе. — А мы… еще раз? — Боже, какой же ты еще ребенок. — Сугуру не сдержал смешка и, воспользовавшись тем, что истинный отвлекся на разговор, погрузил в него сразу три пальца. — Тише, всё хорошо, потерпи еще немного, ты молодец. Гето как мог переключал внимание Сатору на себя, целуя его припухлые покусанные губы, обводя языком солоноватую от пота кожу шеи, поглаживал пальцами свободной руки разведенные бедра и тонкую талию, чуть прихватывая ее ногтями. Вампир, оглушенный пестрой палитрой ощущений, тихо шипел и всхлипывал сквозь поцелуи, царапал охотника клыками, проходился когтями вдоль рук и спины партнера, оставляя неглубокие краснеющие следы, и Сугуру оставалось только позавидовать выдержке Годжо, ведь тот в порыве эмоций мог исполосовать полукровку до неузнаваемости или вообще оторвать ему что-нибудь. Тело Сатору полыхало и дрожало, точно в лихорадке; альбинос ерзал по постели и выгибался всякий раз, когда Гето, наклоняясь к нему с новым поцелуем, прижимался животом к твердому и влажному от естественной смазки члену, и рычал, стоило только Сугуру отстраниться. В какой-то момент охотник заметил, что Годжо перестал оказывать сопротивление и начал плавно притираться бедрами, подстраиваясь под темп проникающих в его нутро пальцев, тихо застонал, отвернувшись и привычно ткнувшись лицом в подушку, и Гето понял, что теперь он готов идти дальше. — Зачем это? — разочарованно протянул Сатору, когда священник отстранился и вновь начал рыться в ящике прикроватной тумбочки. — Так надо, потом объясню. Сугуру совершенно не хотелось тратить время на лекции о том, для чего нужны презервативы, не сейчас, когда вампир лежал перед ним, обнаженный телом и душой, как сама истина, звенящий, как натянутая струна, а у него самого член стоял колом. Дрожащие пальцы не сразу сумели вскрыть упаковку, и полукровка мысленно обругал себя за несобранность. Ради всего святого, он же столько времени собирался с духом, настраивался и убеждал себя, что рано или поздно они с Сатору все-таки займутся сексом, а всё равно, черт возьми, чувствовал себя, как школьник, случайно нашедший в вещах старшего брата порножурнал и впервые увидевший голую женщину. Сугуру длинно выдохнул, чтобы собраться с мыслями, и вернулся к альбиносу, устраиваясь между его раздвинутых ног и прижимая молочно-белое тело к себе, с нажимом огладил бедро, талию и забросил руку Сатору на свое плечо. Даже если Гето облажается по всем параметрам и это будет худший секс в их жизни, сбегать, как это делал Годжо, оставляя охотника один на один с его возбуждением, он не собирался. — Держись за меня. Это оказалось сложнее, чем думал Сугуру. Чистокровный зажимался, не позволяя мужчине ввести в него хотя бы головку, и от досады полукровка несильно, но достаточно звонко шлепнул Сатору по бедру, отчего тот вздрогнул и широко распахнул глаза в непритворном удивлении. Ему не было больно, однако что-то горячо и возмущенно зашевелилось в груди Годжо, заставив юношу сопеть так громко и обиженно, что охотник не выдержал и со смешком притянул альбиноса к себе, увлекая в пылкий влажный поцелуй. Сатору определенно стал целоваться лучше, не вжимаясь больше по-детски своими губами в чужие. Гето скользнул пальцами по чувствительной коже внутренней стороны бедра вампира, выбив из того тихий горячий стон, и, продолжая отвлекать Годжо поцелуями, аккуратно протиснулся внутрь, замерев и придавив нежить к постели. — Т-тише, Сатору, расслабься, иначе ты будешь делать больно нам обоим. — Священник огладил большим пальцем раскрасневшуюся щеку чистокровного, затем приподнял его ноги, смыкая их на своей талии. — Обещаю, я буду осторожен. Ты ведь правда этого х-хочешь? Одно твое слово, Сатору… — А ты? — хриплым голосом спросил вампир, шумно выдохнув и облизав пересохшие губы. — Я уже внутри тебя, — глухо отозвался Сугуру и, словно в подтверждение своих слов, толкнулся чуть глубже, придержав юношу за талию. — И я хочу. — Я тоже. Мне не очень больно, правда. — Годжо покрепче ухватился за плечи полукровки и попытался двинуть бедрами навстречу, но был остановлен Гето, впившимся ногтями ему в таз. — Что же ты никак не угомонишься. Расслабься и дай мне сделать всё самому. То ли Сугуру все же недостаточно хорошо растянул Сатору, то ли организм нежити слишком быстро возвращался к привычному состоянию, но юноша был тесный и узкий, и это одновременно и раздражало охотника и доводило до исступления. Он погружался в альбиноса до отвратительного медленно, давая тому время привыкнуть к новым ощущениям, за что был вознагражден тихим, хрупким, как лист сусального золота, стоном и дрогнувшими коленями, на мгновение стиснувшими талию Гето. Встревоженная аура кровососа нервно стелилась переливами инея по полу, наскакивала на клубящиеся, рокочущие столпы энергии священника, оборачивалась вокруг них, как змея, и из-за этого в комнате быстро стало душно. Годжо запрокинул голову, поджал губы, когда Сугуру наконец начал двигаться, что-то протяжно промычал, царапнул полукровку по плечам. Гето облизал беззащитно открывшуюся шею почерневшим от вожделения взглядом и с трудом удержал себя, чтобы не начать покрывать ее укусами — рьяными, до кровоподтеков и стонов пощады. Вместо этого мужчина порывисто двинул бедрами, отчего Сатору зашипел и выгнулся, рванул когтями одеяло, раздирая смятую, влажную от смазки ткань. — Су… ах… Сугуру! — Еще, — утробно протянул охотник, нависая над Годжо, и во взоре его родился хищный блеск глаз Жеводанского зверя. — Скажи еще. — Сугу-у-ру, не так сильно. На грани мольбы. На грани обиды. На грани того, чтобы отправить здравый смысл Гето в какие-то неизведанные туманные дали, откуда не выбраться, даже имея при себе компас и карту. Змей наполнил свое шипение тягучей сладостью, на которую и клюнула наивная Ева, а Сатору убивал самообладание полукровки шепотом-стоном, подрагивающими ногами, скрещенными на талии Сугуру, и взглядом — сжигающим дотла, как поток лавы, пронизывающим, точно стрелой. Вампир в очередной раз вцепился охотнику в плечо, отрезвляя того вспышкой боли, и мужчина грубо перехватил запястье Годжо, прижал белую руку к кровати, новым толчком выбил из горла Сатору громкий всхлип. Хватаясь за судорожные проблески сознания священник решил, что, если истинный так и будет размахивать своими длинными когтистыми руками, он либо свяжет их простыней, либо заломит юноше за спину, перевернув того на живот. Гето старался быть осторожным, как можно плавней и мягче двигаться внутри Годжо, но тот как будто специально несдержанно ерзал под мужчиной, выгибался так изящно, что любой художник тотчас возжелал бы запечатлеть это на полотне, протяжно выдыхал имя полукровки, вызывая у Сугуру мурашки по спине. Сладострастный инкуб, воплощение греха похоти, рожденный стать погибелью для святого отца. Но кто же тогда сам Гето? Не иначе как оголтелый сатир, заманивший в свои удушливые объятия белокожую, нежную, царственную нимфу. — С-сугуру-у! — Годжо едва не взвыл, когда пальцы охотника обхватили его член, лаская и двигаясь всё быстрее. Сатору вновь выгнулся, когда полукровка подарил ему мимолетный дразнящий поцелуй, несильно прикусывая шелковую кожу губ. Чистокровный широко раскрыл помутневшие от истомы рубиновые глаза, а тонкие росчерки шрамов на скулах Годжо как будто едва шевельнулись; альбиносу казалось, что от собственного сдавленного стона, рвавшегося из груди, у него треснут ребра. Сугуру был так обходителен и жесток в своих жарких ласках, что невидимые крылья нежити раскрывались всякий раз, когда низ живота его начинало сводить от сумасшедших ощущений. Крылья Годжо фарфоровые, как непроницаемая маска, выкрашенные алым, но они легче воздуха, тихо звенят накрывающим с головой вожделением. Сатору хрипло вскрикнул что-то, но его слова были несвязные, смазанные, рассыпающиеся на слоги и отдельные буквы, резко двинул бедрами, кончая Гето в кулак, и на секунду замер, позволяя ледяной мантии ауры тонким кружевом расцвести на его голых острых плечах, лизнуть дрожащие от оргазма колени и поджатые пальцы, перекинуться потрескивающей вуалью на поясницу Сугуру, заставляя священника дернуться от холодного прикосновения, вжаться в чужие бедра. Энергия полукровки, громоподобная, шумная и плотная, навалилась ответной волной на вампира, выбивая из его легких остатки воздуха — Годжо жадно задышал ртом, словно в наваждении стал шарить ладонями по постели, нащупал руку охотника и крепко стиснул его пальцы в своих. В комнате было муторно душно из-за всполохов аур, а приглушенный свет ночника на тумбочке вдруг стал нестерпимо ярким, бьющим по глазам. Растерзанный канонадой эмоций, Сатору окинул Сугуру расфокусированным взглядом и весь обратился в слух, восхищаясь тихой музыкой струн-мышц полукровки. Вот они натянулись, когда Гето подался назад, распрямляя плечи, туго-туго, остро-остро, почти лопнули позвякиванием разбитой мандолины, но, когда Сугуру расслабленно опустил их, струнки выдохнули певчим стоном и задремали до следующего могучего движения. Вампиру хотелось обернуться неуловимым светлячком, сбежать из комнаты, взлететь к углу потолка, ухватиться за стены сияющими лучиками-лапками и ждать, пока охотник с мышцами-струнами не растает рассветным видением. Живорожденная нагота стыдлива, и Годжо всё еще погибал, цепляясь кончиками пальцев за мысль о том, что Гето оттолкнет его, неопытного, не увлеченного искусством любви. Откровение витало в разгоряченном воздухе, как невидимая пыль; коснись обнаженного плеча партнера — и непременно вольешься в его внутренний мир. Вампиру было неловко, что его, расхристанного, била послеоргазменная дрожь — Сатору было сладко от того, что Сугуру стал первым, с кем он занялся любовью. Гето казалось, что весь мир по ту сторону прикрытой двери их спальни перестал существовать, а их самих затянуло в феерию священной пошлости и торжество горячих, влажных простыней. Вязкий стон, сорвавшийся с губ полукровки, был похож на удар по оголенному нервному окончанию. Острые края когтей щекоткой прошлись по запястью охотника, стиснули чужую руку так крепко, будто Сатору боялся, что Сугуру вдруг исчезнет или сбежит. Выпачканные спермой пальцы мазнули по талии, рисуя белесым росчерки на теле. Стыд и удовольствие сакрально глубоко залезли под кожу, прикосновение губ к ключице было интимнее толчка бедрами, а полутьма только обострила чувства, разрывая плоть и перекрывая кислород. Апогей уничтожения и кульминация вознесения врезались в Сугуру, будто обоюдоострый клинок, заставив священника впиться ногтями глубоко в покрасневшую гладкую кожу и с глухим шипением излиться, наполнить комнату агрессивным стрекотом своей электрической ауры. Секунда, чтобы перевести дыхание, и вечность на то, чтобы собрать себя по частям. Кожа Гето такая горячая, что само адское пламя по сравнению с ней — чуть нагретые лучами восходящего солнца гальки на побережье. И как только до сих пор не рухнул на их головы гнев божий? Меньше всего на свете в ту секунду священнику хотелось думать о Всевышнем, но взбунтовавшийся разум, как подлый трикстер, кромсал в памяти Сугуру тексты псалмов, накладывая их друг на друга, создавая какую-то невообразимую химеру, сочиняя оду грешному во всех его проявлениях экстазу. — О мой Бог. — Полукровка грузно навалился на Сатору, отчего тот сдавленно выдохнул, ткнулся лбом в липкое от пота плечо. Сугуру не знал, как долго они так лежали в молчании, пытаясь отдышаться и вспомнить человеческую речь. Годжо, продолжая удерживать пальцы охотника, свободной рукой гладил (едва касался) спутавшиеся волосы Гето, разметавшиеся по подушке и груди вампира, вздрагивал, стискивая коленями смуглые, покрытые старыми шрамами бока мужчины, едва ли не растекался по кровати и гипнотизировал Сугуру тихим шипением. Где-то над лопатками в очередной раз растянулся покров ауры Сатору, охлаждая влажную кожу, сползая по контуру крепких мышц растаявшим льдом, заставив полукровку вяло дернуть плечом. Приятно тянущее ощущение опустошенности накрыло брюнета, точно мягким одеялом, прошлось ласковыми пальцами по затылку — или это были пальцы истинного? — просочилось прямо в голову и разогнало начавший закручиваться водоворот мыслей и образов, даруя стерильную блаженную пустоту. К черту слова, ни одно из них не сумеет описать чувства Сугуру так, как это сделает дыхание, ласкающее чужую шею, пальцы, одними только кончиками гуляющие вдоль талии, легкий толчок бедрами напоследок, прежде чем охотник вышел из Годжо. — Сатору, ты как? — прошелестел Гето, возвращаясь обратно к партнеру после того, как небрежно отбросил использованный презерватив на край постели. — Эй, всё нормально? Болит? — Немного. Не знаю. Как будто горит везде. — Нежить как-то неопределенно повела плечами, потянулась к Сугуру, приваливаясь к его боку и накрывая ладонью шрам-крест на груди. — Это так не похоже на то, что мы делали… раньше. Я как будто устал. И мурашки по всему телу! — Тебе не понравилось? — осторожно поинтересовался священник. — Понравилось! Просто… Я не знаю, как это описать. Не смотри на меня так, я смущаюсь! — Иди сюда. — Сугуру не сдержал смешка и обнял Сатору, теснее прижимая к себе. — Если я сделал что-то не так, скажи об этом, и в следующий раз я буду аккуратней. — Мне правда было приятно, — выдохнул Годжо прямо в губы мужчины, и тот отреагировал быстрым поцелуем. — А тебе? Тебе понравилось? — Я чуть было не умер. Всевышний, твои бедра это нечто. — Полукровка довольно осклабился, наблюдая за тем, как кровосос стремительно стал пунцовым и заерзал, пытаясь выкарабкаться из его кольца рук. — Ну уж нет, Сатору, клянусь всеми святыми, больше ты у меня не сбежишь. — Я укушу тебя, если ты не замолчишь! — Да хоть съешь, я даже сопротивляться не буду. Теперь, когда мы стали ближе, чем когда-либо, я тебя не отпущу. — Правда? — Годжо притих, заглядывая Сугуру в глаза. — Даю слово. — А можно мы еще немного так побудем? Мне хорошо, когда ты рядом. — Хоть до самого утра. — Мужчина поднес к губам руку альбиноса, нежно целуя костяшки пальцев. — Сатору, я серьезно, не пугайся меня. Я не причиню тебе боль и не хочу, чтобы ты стеснялся. Я тоже смущаюсь, но хочу, чтобы мы переступили через это вместе. Блять, Сатору ты — первый мужчина, в которого я влюбился, как тупой школьник, гордись этим! А если и это тебя не убедит, то… — Гето не договорил, потому что вампир порывистым поцелуем запечатал его возмущение. — Я понял тебя, Сугуру. — Юноша кротко улыбнулся, сверкнув голубым льдом радужек. — Не убегу больше, честно. Нам надо идти в ванную? — И простыни новые застелить. И, наверное, поесть. Но давай не сейчас? Полежим еще чуть-чуть. Сатору в ответ обвил полукровку руками за шею, наклонил к себе голову Сугуру и аккуратно коснулся губами широкого, во весь лоб, почти зажившего шрама — символа мужества, сокрушительной победы и божественной ярости охотника.