Смертью храбрых

— А потом что-то как хрустнуло, и вот. — Келус указывает на себя рукой. Точнее, только на шею и голову, повёрнутую чуть вбок. Посмотреть прямо он не может, потому что весь позвоночник простреливает такой болью, будто он трескается по каждому позвонку разом. — Теперь обхват груди Дань Хэна можно вычислить по углу поворота твоей головы, — задумчиво говорит Март. И вообще-то, она абсолютно права. Келус зафиксировался ровно в той позе, в которой спал, использовав Дань Хэна вместо подушки. Они тысячу лет не виделись. Без грёбаных преувеличений. Следующую тысячу Келус не собирался отлипать от него в качестве моральной компенсации. Возможно, стоило просто подложить под него Дань Хэна обратно. Даже если бы зажим не прошёл, Келусу сразу же стало бы лучше. Но он куда-то ушёл, пообещав, что вернётся с решением. — Ничего смешного. — Келус скрещивает руки на груди. — Да я и не смеюсь. — Такую Март, более серьёзную, похожую на Темень, всё ещё непривычно видеть. — Хотя ладно. Это забавно, но мне слишком жаль тебя, чтобы смеяться. — Веселись. — Келус даёт разрешающую отмашку. — Сам факт того, что, когда тебя пронзили копьём, ты просто отряхнулся и побежал дальше, а тут умираешь… — Я не умираю, — Келус пробует повернуть голову, и всё тело простреливает болью, — но ай. — Сиди уже спокойно и жди, когда Дань Хэн вернётся. — Март осуждающе качает головой. Конечно, она-то своим телом полностью владеет. Стоит только Дань Хэну вернуться, Март тактично оставляет их одних. Хотя, если учесть, что у Дань Хэна в руках поднос с исходящими жаром камнями, может, Келус и не так сильно хочет оставаться наедине. — Это способ физиотерапии, — отвечает Дань Хэн на опасливые взгляды. — А больше похоже на способ пытки, — хмурится Келус. Дань Хэн легонько щёлкает его в кончик носа, а потом едва ощутимо целует в губы. — Может, я просто потерплю и поверну её. — Келус кладёт себе одну руку на лоб, другую на затылок. В конце концов, ему давно говорили взяться за голову. — Выглядит так, будто ты её свернуть себе собрался. — Дань Хэн придерживает его за локти. — Я не понимаю, почему это произошло. — Голос звучит жалобно. — Потому что ты сплошной комок нервов, Келус, — вздыхает Дань Хэн. — Неправда. — Ты только за эту ночь трижды проснулся. Потому что ему трижды приснилось, как Дань Хэн умирает, а он не может ничем помочь. Келус спал у него на груди, чтобы кожей чувствовать, как бьётся сердце, иначе он бы не заснул. — Ты блуждал в одиночестве тысячу лет, почему в итоге развалился я? — Келус смотрит, как собственное отражение идёт рябью в воде купальни. — Видьядхара чувствуют время иначе. — Дань Хэн осторожно проводит костяшкой пальца по его щеке, словно стирая невидимую слезу. — Я могу ждать сколько угодно, лишь бы знать, что в конце мы встретимся. — Эоны, — выдыхает Келус, чувствуя, как губы трогает улыбка, — иногда мне кажется, что ты любишь меня больше, чем я того заслуживаю. — Я люблю тебя так, как умею. Не говори глупостей, — мягко усмехается Дань Хэн. — И давай уже что-нибудь сделаем с твоей шеей без попыток её свернуть. — Ладно, после твоих слов я согласен на пытку камнями. Он вообще на всё теперь согласен, честно говоря. — Это всё ещё никакая не пытка. Начнём с просто горячей воды в купальне, тебе нужно расслабить мышцы. Помочь раздеться? Келус чувствует, что его мысли переклинивает точно так же, как шею. Болезненно острым прострелом. Даже если в купальне можно быть в полотенце, то до этого одежду придётся снять. Вообще. Всю. — Я уже видел тебя без одежды, — напоминает Дань Хэн (будто об этом можно забыть, да Келус скорее собственное имя забудет) и вообще не делает легче. Потому что Келус тут же вспоминает, как руки Дань Хэна уже раздевали его. Как ложились на поясницу и придерживали, пока… Келус усилием воли останавливает этот мыслительный ряд. — Это было тысячу лет назад, — бурчит себе под нос Келус. — Ты это к тому, что всё равно смущаешься, или к тому, что хочешь повторить? Прямота вопроса заставляет Келуса буквально задохнуться жаркой волной. Он наверняка покраснел. Можно это списать на жар купальни? А если он очень попросит? — И то и другое, — проговаривает он. — Хорошо, — отвечает Дань Хэн. Это «хорошо, можешь смущаться» или «хорошо, мы повторим»? Келус не спрашивает. Честно говоря, с его шеей сейчас не до того. Он вдыхает жаркий влажный воздух и говорит: — Раздень меня, — и стреляет в Дань Хэна взглядом. С удовольствием отмечая, что на несколько мгновений Дань Хэн замирает, будто потерявшись. Но быстро находится и, просунув тёплые ладони Келусу под футболку, осторожно снимает её, и они оба больше сосредоточены на том, чтобы не доставить Келусу боль, чем на эротичности момента. Со штанами Келус предпочитает справиться сам, потому что, он очень даже за то, чтобы Дань Хэн раздел его полностью, но не пока он в таком калечном состоянии. Вот когда его шею не будет раздирать болью на части от малейшего движения… А до тех пор Келус обещает себе, что будет самым приличным молодым человеком во Вселенной. Замотавшись в полотенце и опустившись в горячую воду купальни, он мысленно клянётся: ни одной непристойной мысли не будет в его голове. А потом руки Дань Хэна опускаются на его погружённые в воду плечи, начиная осторожно массировать, и Келус понимает — ни одной мысли в его голове не будет вовсе. — Келус… Келус, ты ещё здесь? — Дань Хэн машет у него ладонью перед лицом. — Не совсем, — отзывается он. Потому что он здесь, но его сознание слилось с плеском воды в купальне, качается мелкими волнами. Полностью растворилось в касаниях Дань Хэна, словно пытаясь записать их на кожу, как на информационный носитель, чтобы потом воспроизвести ощущения. — Я спрашивал, не больно ли тебе? Келус собирается привычно мотнуть головой, и от затылка до копчика проносится молния боли. — Дурачок. — Дань Хэн целует его в висок. Келус хочет потянуться и поймать его губы своими, но руки держат слишком крепко. — Мне не больно, — честно отвечает Келус, — мне хорошо. Даже немного слишком. — Слишком хорошо — это как? — Пальцы Дань Хэна продолжают скользить по коже, Келус представляет его: опущенные глаза под тяжёлыми ресницами, спокойное выражение на красивом лице, чуть влажные волосы липнут к скулам и рогам. — Это будет плохо, если я скажу, что мне хочется остаться здесь подольше? Здесь — это в сладком золотом сне Элизии Эйдес, похожем на пузырь грёз Пенаконии. Остаться в воспоминании о времени, когда ещё ничего не случилось. В моменте, вынесенном за страницы истории. Конечно, это будет нечестно. Келус не может нежиться в тёплой воде и в ещё более тёплых руках любимого, пока златиусы умирают снова и снова. — Мне тоже хочется, — признаётся Дань Хэн, гладя плечи Келуса, — побыть с тобой и Март подольше. Может, я бы задержался здесь ещё на тысячу лет, но ты заскучаешь и изведёшься. — Ты тоже, — тихо улыбается Келус. Они оба не могут без непрекращающегося движения. Без того, чтобы узнавать и видеть новое. Но в первую очередь их сгрызёт не тоска, а желание помочь златиусам, уже ставшим им семьёй. — Но сейчас просто расслабься, ладно? — просит Дань Хэн. — Вообще-то, я рассчитывал победить Сталесклепа силой своей нервной энергии. — Воздержись от взрыва Стелларона, пожалуйста. — Дань Хэн целует его в макушку. И Келус правда расслабляется. Он чуть не засыпает, разомлев от горячей воды и осторожных касаний. — Не спишь ещё? — бархатный голос Дань Хэна касается уха, возвращая Келуса в реальность. — М-м, нет, — тянет он и трёт рукой слипающиеся глаза. — Пришло время закидать меня раскалёнными камнями? — Я не буду ничем в тебя кидать, — говорит Дань Хэн, осторожно поддерживая, помогая подняться из воды. — Можешь кинуть меня на кровать. — Келус вызывающе ему улыбается. — Чтобы тебе ещё и позвоночник защемило? — Ты старше на целую тысячу лет, почему звучит так, будто развалина тут я? — Потому что я не разваливаюсь, — улыбается ему Дань Хэн. Келус всё же ухитряется повернуться так, чтобы поцеловать его, пока Дань Хэн приобнимает его за талию. Очередной прострел боли определённо этого стоил. — Ложись осторожно, — просит его Дань Хэн, явно читая в глазах Келуса желание просто упасть на кушетку. Келус, так и быть, ложится осторожно. И тут же чувствует, как руки Дань Хэна вновь касаются его, обхватывают выступающие тазовые кости, упираются подушечками больших пальцев в поясницу прямо над краем полотенца, ведут кругом, надавливая. Так. «Так, — думает Келус, — так мы не договаривались». Он морально готовился к горячим камням. А не к тому, что его будут трогать — тоже очень горячо — руками. «Это просто массаж, и ты обещал, что у тебя в голове не будет никаких неприличных мыслей», — говорит себе Келус. Руки Дань Хэна поднимаются, скользя с поясницы на талию, надавливая пальцами вдоль позвоночника. У него, после становления Освободителем пустошей, руки сделались больше, он теперь может обхватить талию Келуса почти полностью. «Нет, ну ты посмотри на это, вот прямо ни одной неприличной мысли нельзя?» — спрашивает сам у себя Келус. Руки Дань Хэна поднимаются выше, пересчитывая рёбра, поднимаясь к груди. «Возьми себя в руки!» «Да не могу я, меня уже Дань Хэн в руки взял». «Я тебя умоляю, не додумывай эту…» «Дань Хэн… меня… взял». «Ни одной неприличной мысли, клялся он!» «А я хозяин своему слову, захотел дал, захотел взял. И это я не только про мысли». «Позорище». Келус ухитряется так мощно с собой поссориться, что даже не сразу замечает, что руки Дань Хэна куда-то исчезли. — У тебя очень напряжённые мышцы, — говорит Дань Хэн. — Это потому что я всегда в тонусе, — пытается отшутиться Келус. — Или на грани нервного срыва. Скорее второе, чем первое на самом деле. — Но не когда ты рядом. — Келус улыбается. Дань Хэн абсолютный гарант его эмоциональной стабильности. Того, что Стелларон в его груди не взорвётся, оставляя прожжённую чёрную дыру вместо очередной планеты. Дань Хэн тихо и тепло усмехается, гладит его по спине, едва касаясь, растирая масло. — Начну с поясницы, чтобы проще было привыкнуть. Перестроившийся не на ту волну мозг Келуса не сразу понимает, что речь про камни. Доходит, только когда кожу обжигает сухим жаром. Келус недовольно шипит. — Потерпи чуть-чуть, сейчас пройдёт, — просит Дань Хэн. — Ради тебя я бы даже раскалённый штырь в груди потерпел. — И ты говоришь, что это я люблю тебя слишком сильно. Второй камень опускается на поясницу, и его жар уже кажется не обжигающим, а приятным. Прежде, чем положить третий, Дань Хэн целует его спину чуть ниже рёбер. Келус прикусывает губу. — Всё ещё больно? — спрашивает Дань Хэн, и Келусу кажется, что его дыхание горячее воды и камней. — Ага. Так что продолжай дальше целовать. Чтобы не болело. И Дань Хэн продолжает. Рёбра, каждый позвонок, плечи, осторожно-осторожно едва дотрагивается губами до шеи. Келус закрывает глаза, тянет долгое, довольное «м-м-м». Горячие камни лежат на плечах, горячие пальцы осторожно массируют напряжённые мышцы. Келус чувствует, что ему давно не было так хорошо и спокойно, словно им больше совсем ничего не угрожает, словно все их проблемы разрешились, а Вселенная пришла в абсолютную гармонию. Он чувствует, как все зажимы в теле раскрываются, мышцы расслабляются, словно напряжение выпарилось вместе с водой. — Сейчас может быть немного больно, — предупреждает Дань Хэн. Но ради него Келус готов потерпеть даже очень-очень много боли, хоть прекрасно знает, что Дань Хэн ему никогда её не причинит. — Упрись лбом мне в руку, — просит он, и Келус послушно кладёт голову ему на ладонь. — Я буду осторожен. Конечно, будет. Келус знает, каким осторожным Дань Хэн может быть. Даже слишком осторожным, наверное, но Келусу это нравится. Дань Хэн надавливает на его шею чуть сильнее, одновременно поворачивает голову. Что-то щёлкает. Короткий, слабый импульс боли пробегает по позвоночнику. И Келус облегчённо выдыхает, чувствуя, что его отпустило. — Если хочешь спать, можешь поспать прямо здесь, — тихо говорит Дань Хэн, наклоняясь к самому уху. И Келус послушно закрывает глаза.

***

Когда он просыпается, золотое солнце всё так же заливает комнату. Абсолютно невозможно понять, сколько он спал, но Келус чувствует себя отдохнувшим. Он сладко по-кошачьи потягивается. И вспоминает, на чём они остановились. Моргает. То есть вот серьёзно? С настолько многообещающим началом он просто взял и заснул? Действительно как самый добропорядочный юноша во Вселенной. Даже Воскресенье не сможет теперь составить ему конкуренцию. Потому что, ну правда, кто вообще вырубается после такого? Келус, нормально не спавший одни Эоны знают сколько, вырубается, вот кто. Нужно срочно как-то вернуть весь этот настрой и уломать Дань Хэна на продолжение. Со стороны купальни доносится тихий всплеск. Келус поворачивает голову, краем сознания отмечая, какой же это кайф двигать шеей без боли. Ранее он недооценивал важность её мобильности. — Выспался? — спрашивает Дань Хэн, но до Келуса смысл вопроса доходит не сразу. Потому что Дань Хэн лежит в купальне, наполовину высунувшись из воды, устроив голову на предплечье. Кончик хвоста размеренно, гипнотически покачивается из стороны в сторону. Келус может видеть, как вода капельками стекает по шее Дань Хэна. Смотреть в его полуприкрытые глаза. — А-ага, — отвечает Келус, чувствуя, что нужный настрой возвращается к нему стремительнее, чем экспресс, совершающий гиперпрыжок. Но нормально ли, если он полезет со своим этим настроем к Дань Хэну? — Я на самом деле не собирался засыпать. — Да? — Кончик хвоста раскачивается вправо-влево. — А я сделал всё, чтобы ты уснул. — Поцелуи тоже должны были меня усыпить? — Келус поднимается с кушетки. — Это я не сдержался. — Улыбка касается губ Дань Хэна. Келус думает, что ему срочно нужно тоже их коснуться. — Могу я так же не сдержаться ещё раз, скажем, сто? — Мне считать? О Эоны. В этом что-то будет. — Да, — говорит Келус, погружаясь в горячую воду рядом с ним, — начинай. И, положив руку на тыльную сторону его шеи, притягивает Дань Хэна к себе, целуя. Сначала такими быстрыми касаниями, что Дань Хэн не успевает отвечать. Потом дольше, медленнее сминает его губы своими. Отстраняется, позволяя Дань Хэну самому тянуться, целовать его, раскрывать губы, чтобы пропустить его язык. Келус гладит пальцами его шею и опускается до груди, несдержанно проводя по ней ладонью, заставляя Дань Хэна замычать ему в губы, пока он касается языком его нёба. Если Дань Хэн его не останавливает, значит, всё нормально. Поэтому Келус опускает руку, прощупывая приятно твёрдые мышцы пресса. Дань Хэн зарывается рукой ему в волосы, обвивает хвостом лодыжку скорее случайно, чем осознано. — Мне сменить форму? — спрашивает Дань Хэн на хриплом выдохе. Келус снова не сразу понимает смысл вопроса, слишком занятый тем, что целует его шею и плечи. — М-м, а есть разница? — Келус замечает, как от его дыхания кожа Дань Хэна покрывается мурашками. — Только не говори, что ты не заметил. — То, что мне теперь приходится привставать, чтобы поцеловать тебя? — Келус прикусывает его ключицу, вырывая шумный долгий выдох. — Сложно было не заметить. — Келус снова целует его в губы, а потом отстраняется, заглядывая в нефритового цвета глаза. — В любой форме это всегда ты, поэтому нет никакой разницы. Келусу нравится, когда нужно приподняться на цыпочки, чтобы поцеловать его. И нравится, когда не нужно этого делать, а достаточно просто повернуться и найти его губы своими. Это разные, но одинаково приятные ощущения. — Хорошо. — Дань Хэн улыбается, пока Келус целует его улыбку. У него есть куда более важный вопрос для обсуждения. — Я или?.. — начинает Келус. — Ты, — выдыхает Дань Хэн. — Ну, спасибо за, — Келус усмехается, вспоминая их предыдущий разговор на ту же тему, — доверие. Не то чтобы он сам доверял себе до конца. Это собственное тело он готов доверить Дань Хэну целиком. Защищать. Целовать. Обнимать. Обвивать хвостом. Укладывать на него горячие камни. Вжимать в борт купальни. Что угодно, правда. Это всегда будет хорошо. Но Келус тоже постарается быть самым осторожным на свете. Ради Дань Хэна у него получится. Он опускает руку, касаясь низа живота Дань Хэна. Наблюдает за тем, как поднимается и опадает его грудь. Он такой бесконечно красивый, когда собранный и спокойный. И настолько же невыносимо прекрасный, когда теряет своё спокойствие. — Ты всё ещё считаешь? — спрашивает Келус, скользя другой рукой по его бедру вверх. — Сорок девять, — отвечает Дань Хэн, сверкая нефритовым блеском из-под длинных ресниц. — Молодец, продолжай. — Келус целует его ещё раз для ровного счёта и проникает пальцами внутрь. Дань Хэн прикусывает его губу на вдохе. Келус двигает руками несинхронно. Он вообще мастер рассогласованных действий, у него одинаково развиты оба полушария мозга, и сейчас вся их работа направлена лишь на то, чтобы сделать Дань Хэну хорошо и не сделать больно. Судя по тому, что стоны Дань Хэна становятся всё протяжнее и громче, у него получается. Судя по тому, как беспорядочно его хвост скользит по бёдрам Келуса, руки — по спине, а дыхание сбивается, у Келуса очень хорошо получается. Он меняет ритм, скорость, угол. То ускоряясь, то замирая, едва ощутимо касаясь губами щёк, век с подрагивающими на ресницах каплями воды, почти издевательским спрашивая: «Ещё считаешь?» Дань Хэн тяжело сглатывает, дышит, что-то ему отвечает, двигает бёдрами навстречу. Если самому Келусу нравится, когда его упорядочивают, возвращают в некую точку абсолютного равновесия, то Дань Хэну, наоборот, приятно время от времени окунаться с головой в полный хаос. Полностью отпустить контроль. — Ты хочешь довести меня, да? — Голос Дань Хэна такой потрясающе хриплый. — Разочек, — улыбается ему Келус, слегка прикусывая шею. — Сколько насчитал? — Восемьдесят три. — Хорошо. — Келус проводит языком от основания шеи до уха. Зажимает на пару мгновений заострённый кончик зубами. — Продолжай. И двигает руками особенно быстро и глубоко. Дань Хэн выгибается дугой, вжимаясь грудью в грудь Келуса. Его сердце колотится оглушающе быстро, такое живое и горячее. Келус гладит его по спине, придерживает за талию, позволяя упереться лбом в своё плечо, переводя дыхание. — Мы продолжаем? — спрашивает Келус, зарываясь пальцами в волосы между рогов. — Да, — отвечает Дань Хэн, даже не задумавшись. Потом Келус спросит, сколько Дань Хэн насчитал, и окажется, что он сбился на восьмидесяти трёх поцелуях. И Келус будет крайне доволен ответом, потому что, лёжа в кровати, он будет требовать свои оставшиеся двадцать поцелуев. Нет, не семнадцать, он не математик, сказал двадцать, значит, двадцать, и вообще, жалко, что ли? Дань Хэну не жалко для него ни двадцать, ни двадцать тысяч поцелуев, ни себя, ни жизни, ни любви. Поэтому сейчас они продолжают.