Отражение

— Я слышал звон разбитого стекла.       Мари чувствовала глухое ненатуральное спокойствие. Такое случается перед взрывом. Оно накрывает странным оцепенением и заставляет подозревать, что ясность ума — явление временное. Подспудно Мари ощущала беспокойство. Она ждала, когда рванет. Когда этот кататонический покой разлетится на осколки, чтобы похоронить под обломками всех, кто окажется вблизи. Но взрыва все не случалось, и Мари продолжала вязнуть в душном ожидании. Те первые дни послевоенного ажиотажа прошли как в тумане. Дюбуа понимала, что надо убедиться, что у Гидры была лишь одна голова. Что все выжили, а те, кто не выжил, похоронены, как тому и должно. Что это действительно конец. Понимала и не могла. Как только о смерти Воланда стало известно широкой общественности, Мари вызвали на поклон в Министерство. Одуревшее от радости правительство приставило Дюбуа к ордену Мерлина Первой степени, а Мари медленно выписывала на длинном свитке имена всех, кого помнила. Радости она не чувствовала. — Мы победили. — Гермиона тихо плакала Мари в плечо. После возвращения влияния на трех флангах, всех недавних детей, отличившихся в сражениях, спешно эвакуировали из зоны боевых действий. Грейнджер зло говорила, что не ради этого сражалась. Рон отказался возвращаться в Лондон и сломал руку аврору, попытавшемуся исполнить приказ силой. Он продолжал уже чисто символическую борьбу с остатками сопротивления. Дюбуа не беспокоилась за него, она вообще больше ни за кого не беспокоилась. Для нее все было кончено.       Мрачный особняк Блэков навевал тоску, но Мари не могла найти в себе сил что-то с этим сделать. Изо дня в день она рассеянно повторяла Кричеру, чтобы он занялся уборкой, избавился от хлама, не открывал штор и не попадался ей на глаза. То бешеное чувство, с которым она вступила в защиту Хогвартса, то детское требование о сатисфакции и отмщении сгорело вместе с Запретным Лесом. И с каждым следующим днем Мари все меньше ждала их последней встречи с Воландом. — Ты готовился к школе заранее?       Августовские ночи уже были довольно холодными, но днем солнце продолжало беспощадно палить. Высокая трава колола лицо, Мари утерла со лба пот, сверилась с картой и вбила очередной кол заграждения. Финниган бросил на нее взгляд исподлобья. — По-разному.       Дюбуа отползла на полтора метра дальше, воткнула в землю лопатку. Стрекотали цикады. Им надо было закончить до четырех часов, чтобы успеть к ужину. Лаванда собиралась готовить мясо. В предыдущий день удалось поймать двух диких кабанов. — А ты? Слышал, однажды тебе пришлось собираться, пока твой дядя поднимался по лестнице. — Да. — Мари рассмеялась. — Рон с близнецами ждали меня в машине. Я вылезла через окно и потеряла ботинок. — Всегда считал, что общение с Лавгуд не идет тебе на пользу.       Через траву можно было разглядеть ежик волос, и как Симус методично выкапывает новую лунку. Мари проволокла по земле тяжелую сумку. — Помнишь, как кто-то развесил всю ее обувь по главной зале? — «Мисс Лавгуд, вопреки распространенному мнению, декорирование помещений является тонким искусством, и мне не кажется, что грязная обувь поспособствует прибавлению аппетита у Ваших одноклассников. Будьте любезны убрать беспорядок». — передразнил Снейпа Финниган. — Думаешь, после восстановления там будет как раньше?       Симус молчал. Мари почесала щеку. Неаккуратный скол грязных ногтей царапнул кожу. Черенок лопатки скользил в измазанной землей руке, и Дюбуа обтерла ее о брюки. Однажды она вышла ночью из своей комнаты, чтобы попить воды. Дядя Вернон храпел на диване перед включенным телевизором. Незнакомый мужчина на экране с жаром доказывал ведущему, что культура и цивилизованность представляют собой не более чем маску, надеваемую обществом. Под ней все еще оставалось лицо животного, которое нужно принять. Мари не считала, что нужда выковыривать кровь из-под ногтей приближала ее к истинной сути вещей. Не умение пользоваться столовыми приборами делало ее человеком, но то, что она нашла в себе силы примириться с обстоятельствами, вовсе не освобождало ее от каких бы то ни было рамок. Она бы многое отдала, чтобы услышать скабрезный комментарий Малфоя о своем неподобающем виде прямо сейчас. — Глупо думать об этом. — ответил Симус. — Лучше копай, нам еще двадцать метров осталось.       Гермиона плакала, и Дюбуа равнодушно, по человеческой привычке, думала, как жаль, что ей это было недоступно. Она смутно помнила возвращение в Лондон. Как грязная и голодная была вынуждена выслушивать длинную помпезную речь Кингсли. Как устало, но категорически отказалась пройти обследование в Мунго. Как взяла Грейнджер, оглохшую на одно ухо и совершенно дезориентированную, за руку и аппарировала прямо на Гриммо. Дом штурмовали журналисты, и Мари одним небрежным движением руки набросила мощный купол, откинувший всех неугодных на добрый квартал. Девушки упали на диван и проспали следующие два дня. — Мы победили. — Гермиона стеклянными глазами смотрела в свою тарелку. Мари размешивая сахар в чае. Она сделала глоток и с досадой отметила, что разучилась понимать вкус сладкого чая.       Кингсли собирался провести победный парад сразу после казней ближнего круга. Дюбуа припоминала его скорбную улыбку, которая, видимо, должна была выражать сочувствие и готовность разделить общее горе. Только горе это было совсем не общим. — Ты очерствела. — Крамм затачивал тяжелый нож. Он всегда предпочитал ближний бой и часто говорил, что упование на магию слишком расслабляет. А плоть слаба. Что ты сделаешь с перерезанной глоткой? — У нас нет времени на почтение памяти погибших. — Мари последний раз посмотрела на карту. Завтра предстояло наступление на Сассекс, надо было выспаться. Продолжать прокручивать план движения было бессмысленно. Их отряд должен присоединиться к Чарли и обеспечить поддержку с левого фланга. — Я не говорю, что это плохо. — Виктор отложил нож. — Но ты не права. Если ты сейчас будешь думать, что можно отложить жизнь на потом, то совсем разучишься. А жизни может и не случиться. — И что ты предлагаешь? — Дюбуа нахмурилась.       Виктор тяжело вздохнул. Бесшумно подошел к Мари. Плечистый болгарин, легко узнаваемый по громоподобному шагу, умел ходить вот так. Совсем неслышно. — Посмотри на меня.       После их возвращения из Албании, Гермиона приняла решение отправиться к Рону в Камбрию. Более точных данных Мари не получила. Разведгруппа Грейнджер предоставила информацию, что главный штаб врагов переместился в северную область страны. Но основные действия разыгрывались здесь, и Дюбуа не могла поставить на призрачный шанс закончить все быстро. — Ты должна научиться жить в этих условиях. — Крамм присел на корточки перед девушкой. — Иначе ты умрешь, полная сожалений. Все время, что у тебя есть, уже идет. Ничего хорошего не выйдет, если ты примешься горевать над каждым боевым товарищем, но и запереть все чувства внутри не выйдет. Взорвешься. — Я не могу. — Мари встала. — Это больше не вопрос надежды. Там течет настоящая кровь. Там каждый сам за себя. Если я начну в этом жить я сойду с ума. Во мне не останется ничего от человека. — Ты уже смотришь на людей как на мясо. — Я помню каждого из них! — зло обернулась Дюбуа. — Их имена выбиты у меня на изнанке век. Я засыпаю, повторяя фамилии, потому что кто-то должен это делать! Кто-то должен помнить их, но продолжать двигаться вперед. — Ты должна научиться с этим жить. — Зачем?       Мари вздохнула. В кухне было душно. Но окна открывать нельзя. Там улицы. Там люди. Там взгляды, полные любви и благодарности. Там громки слова, хвалебные оды и пустой треп тех, кто никогда не знал, как многое бывает в тишине. Там жизнь. Какая есть. — Мы победили. — Гермиона сжала в кулаке письмо из Министерства. Их приглашали на казнь Барти Крауча младшего. Как цивилизованно. Можно нарядиться в парадные мантии и попасть на первые полосы газет пойманным в объектив камеры с каким-нибудь политиком. А после линчевания человека наверняка будет фуршет и светские разговоры. Мари больше не знала как их вести. Она никогда не испытывала к Барти приязненных чувств. Ей приходилось дважды иметь дело с его отрядом, и, будь у нее шанс, она бы убила его, не задумываясь. Но то было в горах Ланкашира. В Лондоне Барти был всего лишь человеком. И Дюбуа не собиралась становиться орудием в руках политиков. Судя по газетным вырезкам, которые прятал от нее Кричер, она была им слишком долго. — Уважаемая мисс Дюбуа! Министерство намерено провести совещание, посвященное подготовке к параду, на котором, бесспорно, Вы, как кавалер ордена Мерлина Первой степени и герой войны, обязаны присутствовать. В связи с Вашим отсутствием на казнях, предполагаем, письма Вам не дошли. Спешим напомнить, люди нуждаются в своем знамени Света сейчас, больше чем когда-либо. С уважением и лучшими пожеланиями, министр магии Кингсли…       Патронус истаял в воздухе, оставляя за собой серебряную дымку. Грейнджер громко хлопнула дверью. Мари слышала устрашающее бульканье вскипавшей крови. Вены на руках Гермионы вздувались, и она бессознательно дергала головой. За три года девушка научилась держать лицо, но тик выдавал ее. Словно она пыталась выбить из неслышащего уха воду, которой там, конечно, не было. Осколочное ранение порвало мочку и оставило глубокую лунку у челюсти. Виктор аккуратно обводил это место большим пальцем, никогда не отводя глаз. Мари надеялась, что он догадается, где может быть Гермиона, когда вернется.       Напряжение нарастало. Дюбуа закрыла все камины дома и не пускала сов. Она не слушала послания уважаемого министра, которые день ото дня становились все короче и ультимативнее. — Чертовы ублюдки!       Война не сломила Рона. Оставила свой след, но не сломила. И Мари отстраненно думала, что не знает, хорошо ли это. Он дышал чистой яростью, гневно раздувая ноздри, и размахивал длинными руками. От его живой эмоциональности Мари было тесно в комнате. Гермиона хмуро перебирала четки, которые ей отдал Виктор перед расставанием в Норфолке. — Сотрудничество! Как они смеют думать о таком! — Рон задыхался. — Как они могут выходить к народу, после этого? После всего, через что мы прошли. — Ты предлагаешь оставить страну в разрухе? — Мари равнодушно скользила подушечками пальцев по мягкой обивке кресла. — Страна в разрухе из-за них! — заорал Уизли. — Мы умирали за эту страну, а теперь они предлагают нам сидеть в одном кабинете и говорить о погоде. Я скорее пущу в себя Аваду, чем пойду на такое. Каждого из них надо поймать. Выловить до последнего и уничтожить. Иначе в параде нет смысла. Иначе это не победа.       Рональд мечтал поступить в Академию авроров. Заступить на службу и защищать родину. Его потрепанный идеализм часто застилал ему глаза. Все свои ранения он носил с гордостью, будто каждое из них было медалью. За отвагу и самоотверженность в выполнении долга перед страной. Эти высокопарные суждения помогли ему выжить в войне. «Вот, что происходит, если ты начинаешь жить, Виктор», — думала Мари. Он определенно найдет себе место в этой новой реальности, вот только Мари казалось, что они боролись не за это. — Как ты можешь так говорить? — хрипло спросила Гермиона. — Мы больше не посреди сражения, они же люди. — Люди? — глаза Рона бешено вспыхнули. — Люди?! Ты слышишь себя? Эти люди резали нас, как свиней, и не собирались останавливаться. — А мы?! — Грейнджер подорвалась с места. — Чем мы были лучше? Таковы законы военного времени. Ни у кого тогда не было выбора, но война окончена! Единственное, что может отличить нас, если мы не станем начинать мир с кровавой бани. — О чем ты говоришь? Война не окончена, пока хоть один из них дышит. — Это ты предлагаешь? Устроить массовую чистку? Наложить запрет на использование темной магии, и всех, кто когда-либо был замечен в обратном, истребить? Это никак не отличается от гонений полукровок и маглорожденных. — Это совершенно другое! Они были первыми! — Так ты оправдываешь себя за убийство ребенка? — Он пытался напасть на тебя! — Он пытался перелезть через меня к Виктору, потому что тот нес его сестру! И в этом вся разница. Он вынес детей, которым и двенадцати не было, из горящего здания, а ты убил. — Ты потому…? — Рон ошарашенно замер. — Потому?       Мари вышла в коридор. Невилл писал в письме, что уезжает к тетке в Норвегию по приглашению на свадьбу двоюродной сестры, на самом деле он не собирался возвращаться. Предлагал присоединиться, чтобы был официальный повод уехать на время из Англии. Невилл умел чувствовать других людей, но никогда ничего не утверждал и был весьма ненавязчив. Не потерявший детской наивности Долгопупс приобрел умение отстраняться. Это позволило ему трезво оценить расклад. Вдали от Англии он смог бы продолжить ту жизнь, которую вел раньше. Но Мари не могла принять щедрого предложения. И она знала, что Невилл поймет.       Жаркий конец мая шел мимо Дюбуа. Она мерзла и натягивала на пальцы длинные рукава старых свитеров Сириуса. Из регулярный сообщений министра Мари знала, что вереница судов и казней только набирает обороты. Парад был назначен на середину июня, к этому моменту правительство предполагало разобраться со всем офицерским составом. Эти слова пачкали Мари кровью, и она размазывала ее по лицу, дрожа от пробиравшего кости холода. — Мы победили? — спросила Гермиона, дернув четки. Деревянные шарики застучали по полу. Мари ощутила подкатившую тошноту и кислый вкус желчи на языке. Она толкнула дверь в ванную, падая на каменный пол у туалета, сбивая колени. В глазах плясали разноцветные круги, ее трясло.       Мари устало привалилась боком к ванной, уложив голову на бортик. В горле першило, ногти на дрожащих руках посинели. Дюбуа медленно поднялась на ноги, опираясь о раковину. Плеснула в лицо холодной водой, прополоскала рот и подняла мутные глаза на зеркало. В отражении за ее спиной стоял мужчина. — Я слышал звон разбитого стекла.