Отражение

— Я слышал звон разбитого стекла.       В библиотеке горели люстры. Мари редко ими пользовалась. Как минимум потому, что пока еще была не в состоянии найти в себе силы на чтение. Гермиона говорила, что ее это успокаивает. Она всегда искала утешения в книгах. Мари знала, что это попытка восстановить утраченный над жизнью контроль. Знания упорядочивали мысли. Ей от этого легче не становилось, но она неизменно сидела с Гермионой здесь, пока та часами методично уничтожала книгу за книгой. Грейнджер не зажигала люстр. От яркого света казалось, что ты находишься под прицелом, что тебя видно. Будто ты добровольно выставлял себя голым напоказ.       Мари знала, что оставаться в этом стылом заиндевении было нельзя. Оно не было спокойствием. Не было благостным миром внутри. Оно было опасным, и от него пахло мерзлой землей.       Оранжевый свет торшера был тусклым. От него клонило в сон и болели глаза, даже если ты не читал. Мари пряталась в уютной темноте дома Блэков, где обычно ко всему безучастные портреты шептались, их новой хозяйке потребуется время. Мари казалось, что времени у нее нет. Свет полоснул по отвыкшим глазам. Дюбуа сощурилась. В застекленном шкафу мелькнуло отражение. — Вам показалось. — устало сказала она.       Гермиона заснула на диване в малой гостиной. Иногда случалось, она засыпала, где придется. Ночью ее неизменно настигали кошмары. Урывками вырванный отдых днем был единственным утешением. — Давай останемся.       Мари бросила блокнот с заметками в рюкзак. Медленно повернулась. Гермиона неотрывно смотрела за окно. Они наткнулись на эту хибарку случайно, пока продирались через густой албанский лес, на четвертый день после приезда. Ливень застал их на полпути к горному массиву. Дюбуа не знала толком, что искать. Зацепок у нее не было, только ощущение. Тянущее и неприятное. В заброшенном доме был старый камин, прогнившая кровать да крепко сколоченный стол с несколькими табуретками. Мари надеялась, что непогода скоро отступит, но сплошная стена дождя размыла почву, и они застряли без возможности продвинутся в поисках дальше на все отведенное миссии время. — Где? — Здесь. — В смысле? — Мари проверила ремни сумки и затянула шнуровку на сапогах плотнее. — В прямом. Давай останемся здесь.       Мари замерла. Растерянно перевела взгляд на Гермиону. Та продолжала смотреть на улицу. Земля превратилась в грязную реку. Дюбуа понимала, что идти в таких погодных условиях неоправданный риск. — Ты же знаешь, что у нас было совсем немного времени. Мне жаль, что это было за зря, но мы и так задержались на сутки. — Еще пара дней ничего не решат. — Ты сейчас серьезно? — Мари распрямилась. — Они могут пережить еще несколько дней без нас. — Какого… Что на тебя нашло? — Дюбуа нахмурилась. — Если ты злишься, я понимаю. Но тогда так и скажи. — Я не злюсь. — Гермиона наконец-то повернулась. — И ты не права. Мы не зря сюда приехали.       Она достала из-за пояса записную книжку с ладонь. Листы пожелтели от времени и топорщились волнистыми краями. Гермиона покрутила книжку в руках и швырнула ее на стол. — Нашла сегодня под просевшей половицей. — Что это? — Дневник, полагаю. Оказывается, Том Реддл провел тут какое-то время. В очень похожих обстоятельствах.       Мари опустилась на табурет, таращась на блокнот. Она не решилась протянуть руку, будто сделай она это, все написанное обретет жизнь. — Ничего полезного там нет. — вздохнула Гермиона. — Но, мне кажется, тебе все равно стоит его прочесть. — Мы можем сделать это по пути домой. — сглотнула Дюбуа. — Нет. — Грейнджер покачала головой. — Послушай. — Мари с силой отвела глаза от книжицы. — Я знаю, что ты устала. Все устали. Но мы должны вернуться. В штабе будут волноваться. — Ты так и не поняла? Это не важно. Штаб переживет. Ничего не рухнет, даже если мы с тобой останемся здесь насовсем.       Гермиона поднялась и отошла к своему рюкзаку. Дернула молнию. Принялась методично копаться внутри. — Я предполагала что-то такое и взяла с собой чернику. — она достала банку ягод и два венка. Венки были красивыми, и Дюбуа догадалась, что взять их с собой заставила Лаванда. Она относилась к таким вещам со строгостью и трепетом и плела лучшие венки. — Ты же хотела встретить Лугнасад с Виктором. — обратилась к последнему аргументу Мари. — По правде, я не рассчитывала дожить до него. — от того, как легко Грейнджер пожала плечами, замутило.       В блокноте и правда не оказалось ничего полезного. Никакой важной информации. Просто последовательное сухое описание дней. Но Мари видела то, о чем говорила Гермиона. Бессознательное ощущение тоски, читавшееся между строк. Мари знала, что молодой Том Реддл был одинок, но одно дело знать, и совсем другое чувствовать отзвук чужой жизни в самом себе. Эти слова не предназначались посторонним. Потому были честными. — С началом осени. — Гермиона протянула Мари фляжку. — С началом осени.       Рон приходил еще дважды. Пытался вразумить подруг, но все сводилось к крикам и битым вещам. Дюбуа равнодушно сидела в стороне, и Рон, по простоте душевной, воспринимал ее безучастность за мудрое решение дать обеим сторонам высказаться. Он горячился, принимался говорить, подражая политикам, и требовал от Мари стать им судьей. Гермиону это злило только больше. — Как ты смеешь. — шипела она разъяренной кошкой. — Я не понимаю, что тебя так возмущает. — Уизли взмахнул рукой. — Мари объективна, так что это имеет смысл. И она знает меня столько же, сколько и тебя. У нас нет друг от друга секретов, мы все друг про друга знаем. Мари может сказать, кто из нас прав.       Он не был не прав. Не совсем. Пожалуй, Мари была достаточно отстраненна и вовлечена в то же время, чтобы оказаться наиболее объективной. Вот только эту позицию она бы никогда не заняла. Раньше, потому что слишком любила обоих своих друзей, теперь — потому что ей попросту не было ни до чего дела. — Ты слеп, и твоя слепота однажды тебя покалечит. — Гермиона сдула прядь волос со лба. — Никто не может быть до конца откровенным с другим человеком. — Прекрати умничать. — Рон сморщился. — Ты теоретизируешь. Мы говорим о конкретной ситуации. Не пойти на парад, все равно что обесценить жертвы всех погибших. — Что ты несешь. — Грейнджер взвыла, вцепившись в свои волосы. — Господи, что ты несешь? Ты себя слышишь? — Мы должны почтить их память хотя бы так. — Прекрати говорить этими дурацкими шаблонами. Ты звучишь хуже газетных заголовков. — Ты герой войны! Ты должна гордиться этим и стоять рядом со мной, вместе с нами со всеми, когда Кингсли будет вручать медали. — Они мне не нужны! — заорала Гермиона. — Значит, ты отказываешься от того, за что мы боролись. — зло бросил Рон. — И за что мы боролись? — Ты спятила!       Мари тихо притворила за собой дверь. Ей было холодно, и она хотела побыть немного в тишине. Дюбуа неспешно брела по коридору. Дом Блэков все еще оставался по большей части загадкой для нее. Множество лестниц и дверей, ведущих в непонятные комнаты можно было бы изучать очень долго. Мари этим, конечно же, не занималась. Она завернула за угол и толкнула наугад первую дверь. Просторное помещение с колоннами напоминало бальный зал. Дюбуа щелкнула включателем. Зажглись лампы. Одна из высоких стен оказалась зеркальной. — Я угадал. — мужчина в пыльном отражении приятно улыбнулся. — Вам действительно идет синий.       Мари невольно опустила глаза. Она редко задумывалась о том, во что же ей одеться. Как так получилось, что привычная ходить в старых свитерах сегодня она надела синюю рубашку, ей было неизвестно. — Пожалуй. Вы действительно угадали. — Вы выглядите утомленной. Простите мне бестактность, я слышал крики.       Мужчина говорил уверенно. Спокойно и с достоинством. Его привлекательное лицо выражало вежливую заинтересованность. Мари прикрыла глаза. Она действительно хотела остаться в тишине. — И что ты там увидел? — Мари рассматривала облако, похожее на дракона. — Себя. — Тому все еще было немногим больше двадцати. Он облокачивался на отставленную ладонь и рассматривал Дюбуа внимательными красными глазами. — Ну, конечно. — Мари упала в мягкую траву, вытянув руки к небу, пытаясь ухватить облако, проплывавшее мимо. — Знаешь, я тоже видела зеркало Еиналеж. — Вот как. И что же в нем увидела ты? — Себя. — рассмеялась Дюбуа. Руки были испачканы в пыльце и пахли медом. Горячее солнце клонило в сон. Мари задумалась, можно ли заснуть во сне. — Зачем нам воевать? — Я уже говорил, нам вовсе необязательно. — Нет. — она помотала головой. Цветы защекотали уши. — Я не об этом. Я имею в виду, почему нельзя все оставить? Совсем все? Вот это место, например. Оно мне нравится.       Том помолчал. Пересел ближе и тоже лег. Повернись они друг к другу лицом, Мари смотрела бы на восток, а Том — на запад, но, пока они смотрели вверх, небо над ними было одним. — На самом деле ты хочешь спросить о другом. — Возможно. — Мари пристыженно закусила губу. — Я мог бы объяснить тебе свои мотивы. Но не думаю, что хоть одна из моих причин покажется тебе весомой. — Откуда ты знаешь? — В тебе слишком много веры. — Веры во что? — В мир. — Ты думаешь, что это слабость? — Альбус всегда любил все упрощать. — покачал головой Том. — Нельзя делить мир на черное и белое. Дело не в силе или слабости. Просто я знаю, что именно эта черта тебя погубит.       Над головой проплыло облако в форме кота. Мари перевернулась на бок, подогнув колени. Бесцельно подергала травинки. — Ты этого не хочешь? — А вот и тот вопрос, что ты хотела мне задать. — Реддл закрыл глаза. — Ты же сам сказал, что это не слабость. — тихо отозвалась Мари. — Сейчас ты говоришь о другом. — И что? — Ты знаешь, мы долго можем изъясняться эзоповым языком. Но ты так и не услышишь того, что хочешь. — Ты постоянно так говоришь, но я сама не уверена, чего я хочу. Я только знаю, что не хочу сражаться. — горячо зашептала Дюбуа. — Зачем нам это? К чему тебе власть? — Ты многого не понимаешь. — сухо откликнулся Том. — Тогда объясни мне. — Мари привстала. — Объясни, чего я не понимаю. Разве плохо, что я не хочу видеть разрушений? Что не хочу бояться за свою жизнь и жизни друзей? — Я объяснял. — Реддл раздражался. — Тебе не придется. — Нет. Ты говорил все эти непонятные вещи об устройстве страны, но никогда не называл причины. Может, я ничего и не понимаю в политике, но я точно знаю, что твои идеалы не стоят стольких жертв. — Ты думаешь, что можешь об этом судить? Ты все еще дитя. — отрезал мужчина. — Это неважно. Я просто хочу остаться здесь. — Не пытайся врать. Себя обмануть не удастся, а меня это оскорбляет. На самом деле ты хочешь дозволения на чувство, что допускаешь.       Том замер. Грубые слова слетели с языка скорее, чем он опомнился. Краска отхлынула от лица Мари. Запылали уши, шея пошла пятнами. Глаза заблестели. — Мари, я…       Дюбуа вскочила на ноги, Том поднялся следом. Она сжала подол синего платья, отвернулась и кинулась прочь. В чащу темного леса. Он никогда не бежал следом. Ощущение незавершенности раздражающе кололо пальцы. Мари знала, что не может продолжать закрывать глаза на этот гордиев узел. — Тебя что-то беспокоит?       Дюбуа старалась избегать Дамблдора. Она отмахивалась от настойчивых вопросов Рона и прятала глаза, когда Гермиона поджимала губы. Конечно, смелый человек должен решительно смотреть в лицо любым препятствиям. Но Мари не была ни смелой, ни самоотверженной. И бросалась она вперед, навстречу опасности, больше из безысходности, только когда той удавалось загнать ее в угол. Мари было страшно, и этот страх выматывал. Она эгоистично хотела жить, дав миру самостоятельно разрешать свои проблемы. Но мир упорно продолжал подталкивать ее к развилке, требуя действовать. — Нет, директор. — Моя девочка. — Альбус обошел стол и встал перед Дюбуа. — Ты ощущаешь давление. На тебя многое свалилось. Полагаю, частично и я к тому причастен. Ты взрослеешь, и это приводит тебя в смятение.       Нет, директор, хотела сказать Мари. Нет. Дело вовсе не во взрослении. Просто она задыхалась. От нее требовали осознанности, осмысленных решений. Ее торопили. И Мари просто хотела побыть наедине с собой. — Я рассказывал тебе, как однажды подрался с кентавром? — спросил Дамблдор. — В юности я был спор на выводы. Старик, что ты видишь перед собой, тоже когда-то был молод и совершал ошибки. Никто не безгрешен, но важно уметь вовремя остановиться, признать, что совершаемое неправильно, и взять на себя ответственность. — И как определить, что же именно правильно? — Думаю, ты и так знаешь ответ на этот вопрос. — директор блеснул голубыми глазами из-под очков. — Как было бы прекрасно, окажись все, совершаемое людьми, плодом любви. — Вы не думаете… — Мари прочистила горло. — Не думаете, что из любви можно совершить что-то плохое? — Например? — Не знаю. — Дюбуа опустила голову. Испытующий взгляд директора давил на нее. — Скажем, кто-то для защиты того, что он любит, должен навредить другому человеку? — О. Но ведь это не любовь. Любовь не может требовать жертвы. Она не просит поступаться частью души ради себя. — Значит, любовь не может требовать убийства? — Конечно, нет. — Даже если это ради всеобщего блага? — Мари. — Дамблдор нагнулся ближе. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?       Мари хотела. Хотела сказать, что уважаемый директор прекрасно понимает, о чем она говорит, и нарочно путает ее. Что она устала от этих загадок, и ей известно, что она никогда не победит в этом споре. Потому что все здравые аргументы указывают в пользу обратного тому, что она испытывает. А все, что есть у нее, только чувство. — Нет, директор. — Я не хотел бы утомлять тебя. — сказал Альбус, внимательно глядя на Мари. — Уже довольно поздно. Тебе пора спать. Я бы хотел продолжить этот разговор в другой раз. Ты хорошо справляешься с заданиями Турнира, тебе нужно больше отдыхать.       Мари слышала крик. Хотя, возможно, ей только показалось. — Да. — ответила Мари, улыбнувшись мужчине в отражении. — Я тоже их слышу. — С возрастом становится легче. — слова звучали с легкой насмешкой, но человек за плечом смотрел Мари глубоко в глаза и видел там то же, что она видела в его. Не становится.