Отражение

      Драко подскочил на месте. Яркое солнце заливало кабинет. По крайней мере, Драко предполагал, что это кабинет. В комнатке были стол и кресло, книжный стеллаж, диван, на котором он очнулся. В виске стрельнуло. Малфой потер глаза, удивленно посмотрел на покрывало, которым был укрыт. Сколько он вчера выпил? Смутные воспоминания о вечере нехотя возвращались к рассудку. В сознании вспыхнула картинка, как он схватил Мари за руку. С приглушенным воем Драко рухнул обратно на диван. Дурак. Столько времени прошло, а он повел себя, как ребенок. Хотелось накрыться пледом с головой и снова уснуть. Драко уже не помнил, когда последний раз спал так хорошо. Он медленно сполз с дивана. Нужно было почистить зубы. Не то что бы Драко научился ценить маленькие радости жизни. Распорядок дня помогал ему сохранять видимость контроля. Импульсивная потребность появилась у него вскоре после первого многодневного перехода через горы. Блейз смеялся и говорил, что это все воспитание, вбитое на подкорку. — Чистюля. — насмешливо протянул Блейз. — Не представляю, что с тобой будет, если кровь ненароком попадет на лицо. — Оставь его. — проходящий мимо Тони отвесил крепкий подзатыльник Забини. — Эй! — юноша схватился за голову. — За что?! — За несвоевременный комментарий в адрес товарища. — Да я ж пошутил просто. — Лучше займись чем-нибудь полезным. Если нечего делать, я легко пристрою тебя куда надо. — Да что я сделал то?! — Блейз обернулся к другу.       Драко не слушал их. Методично елозил зубной щеткой во рту, царапая десна, надеясь избавиться от ощущения неприятного налета. — Отвали от него. — вздохнул Долохов. — Каждый справляется как может.       Драко впервые решил проигнорировать навязчивую привычку и вышел в коридор. У Мари нигде не было ковров, но Драко считал невежливым ходить здесь в обуви. Лак на дереве давно протерся, а краска на стенах там, куда падало солнце, совсем выгорела. Странным образом это не придавало месту образ покинутости. Скорее наоборот. Может, потому что Мари совершенно не подходили витые поручни и начищенные канделябры. А, может, потому что на какое-то время Драко нашел среди потускневших стен понимание. Здесь он мог разрешить себе забыть обо всем.       В доме было много окон, так что, где бы не оказалось солнце, он всегда был полон света. Из-за этого создавалось впечатление, будто тебе негде спрятаться. Возможно, потому привычный всегда занимать стратегически выгодную позицию Драко попросту не беспокоился. Он успокаивал себя тем, что исходит из сухой рациональности. Если что-то не поддается твоему контролю, это что-то не стоит времени и сил. Люди привычны думать о себе лучше, чем они есть на самом деле. С кухни доносились голоса. — Доброе утро, Драко. — растрепанная Луна походила на сонную сову. Она щурилась и рассеянно водила пальцем по бумажной салфетке. — Я тоже всегда отлично сплю у Мари. — Особенно после пары бутылок. — хмыкнул Блейз в здоровенную чашку кофе. — Вино помогает мне лучше видеть звезды в чужих глазах. — ничуть не обидевшись ответила Лавгуд. — Где Мари? — Драко отпил из чашки Забини. Кофе был горячим и крепким. Совсем без сахара.       Блейз кивнул в сторону окна. Малфой вышел в зал. Толкнул стеклянные двери. Лицо оцарапал мороз. С заднего двора дома просматривался лес. Летом Мари нравилось следить за закатом отсюда. Она могла часами сидеть совсем неподвижно и наблюдать, как медленно меняется цвет горизонта. В такие моменты она выглядела трогательно ранимой. Будто скорбела о чем-то. Драко не решался прерывать молчания. Просто смотрел как солнце подсвечивает бронзовую кожу, пока оно не исчезало из поля зрения вовсе.       Мари неспешно брела к деревьям. Был слышен мерный шум моря. Она шагала, загребая снег носками высоких сапог. Малфой открыл было рот, позвать ее, но не смог. Решил дать то ли себе, то ли Мари еще пару секунд. Заткнул ладони поглубже в карманы брюк и принялся ждать чего-то. Сам не мог разобрать чего. Просто ждал. Мари остановилась, так и не дойдя до кромки леса. Встала там, сочащаяся глухой тоской. Задрала голову. Вдохнула глубоко. Плечи под потертой курткой поднялись и опали. Драко переступил с ноги на ногу. — Мари. — окликнул он. Имя пролетело над заснеженной землей. Отчетливо и громко, как бывает только зимой вдали от городской суеты, когда природа недвижима, и каждый шаг отдается отчетливым хрустом. Женская фигура вздрогнула. Оглянулась. Помахала розовой ладонью. — Возвращайся в дом. — сказала Дюбуа, неспешно идя в его сторону.       Драко помотал головой, усмехнулся. Выдохнул облачко пара. Мари поправила шарф, пряча печальную улыбку, и зашагала быстрее. Дощатый настил веранды был ледяным и обжигал ноги. Но Малфой упрямо стоял, не смея оторвать глаз от синего шарфа. — Только встал? — Мари стремительно прошла через веранду, на ходу расстегивая куртку. — Да. Уже поздно? — И десяти нет. — Гермиона с Виктором ушли? — Они на пробежке. — Дюбуа стянула ботинки, тряхнула их. Постучала один о другой. — Должны вернутся скоро. Будешь завтракать? — Я не хотел бы доставлять тебе излишних неудобств. — он придержал для Мари дверь. — Брось, Драко. Это совсем несерьезно. — Ну, если ты так говоришь. — Драко улыбнулся.       Звон оглушил. Кто-то вскрикнул. Что-то рухнуло. По звуку, вроде, дерево. Глухой стон. Малфой чувствовал грудью что-то острое и твердое. Сердце отбивало неровный ритм. — Драко.       Он моргнул. Вжался в землю сильнее. Под ним было что-то живое. Пахнущее зимой и дышащее. Что-то маленькое и теплое. Как напоминание о светлых днях, если те были вовсе. Драко, конечно, знал, что были. У всех были. Не бывает так, чтобы светлых дней совсем не было. И, пусть он сомневался временами, пусть память порой подводила его, человек, у которого не было в жизни ни одного стоящего дня, не кинется прикрывать собственным телом зайца.       Взрывы доносились со всех сторон. Тактическое сражение обратилось в хаос, в крови вспухало безумие. Да, в такие моменты стратегия не имеет никакого смысла, о ней не вспоминают. Несешься вперед, дурея от ярости. Тони говорил, что так и кончает молодняк. Нельзя позволять чувствам брать верх, не когда это может стоить тебе жизни. Малфой вспомнил об этом, когда споткнулся взглядом о белое пятно посреди раскуроченного пролеска. Он совершенно внезапно осознал себя в этом бессмысленном и беспощадном сражении со смертью. Оказался вдруг посреди поля боя. Взаправду. По-настоящему. И кинулся вперед к белому пятну. Дышит. Какое счастье, что еще дышит. Ему нужно было спасти из этого ада кого-то. Ну, хоть кого-то. Какая глупость, подумал Драко. Я ведь и умереть могу так, подумал Драко. Господи, пожалуйста, пусть все это будет не зря, подумал он. — Драко.       Малфой оторвал руки от головы. Огляделся. Деревянный пол, диван. Мари под ним прижимала грязные сапоги к груди. На черный свитер стекал подтаявший снег. Драко отшатнулся. Колени и локти отозвались тупой болью. Он совершенно не помнил, как оказался на полу. — Извини. — голос охрип. — Все хорошо. — Мари села.       Должно быть тело среагировало раньше, подумал Драко. Должно быть, оно само так, решил он. Все чертовы инстинкты, сказал себе Малфой. Когда же это закончится, рассмеялся он про себя и поднялся на ноги. — Драко. — тихо позвала Дюбуа. Мужчина поднял на нее глаза и едва не рассмеялся вслух. Ну, конечно. Конечно, она хотела извиниться. Конечно, она чувствовала свою вину.       Малфою вдруг захотелось сказать что-нибудь такое, привычное ему в школьные годы. Развязать бессмысленный спор. Бросить в лицо Мари что-то злое и циничное, отчаянное, сочащееся ядом. Какую-нибудь беспощадную правду жизни, о том, что это все мир, и он таков, каков есть, и другого, прекрасного и справедливого, где все живут в счастье и согласии, не будет. Не у них. Потому что их мир предал их давным-давно. И это грязное место, где люди, ненавидевшие друг друга еще вчера, могут сидеть за одним столом не из-за осознания чего-то важного, а потому что все, что можно было, они уже потеряли, потому что уже без разницы кто кому враг и по каким причинам, — единственное, что им дозволено. И что, если она не в состоянии понять такой простой истины, то она совсем не выросла. Ты должна злиться, хотел сказать с усмешкой Драко. Должна ненавидеть меня и не иметь сил даже в сторону мою смотреть, хотел выплюнуть он. Ты хоть представляешь, что я успел сделать? Что натворил и у скольких отобрал жизни, собственноручно или косвенно?! Как многих я лишил возможности на еще один светлый день, как много зла принес в этот, и без того, неправильный прогнивший мир. И как тяжело мне просыпаться каждый день, думая об этом. Как мерзко мне и грязно в самом себе. Как зло мне оттого, что я даже не попытался ничего изменить. Что был непозволительно слаб и глуп, и, что я почему-то чувствую все эти непостижимые вещи внутри. Я был неправ, и это даже не стоило мне жизни. Я был неправ, и мне бы каяться, а тебе — меня ненавидеть. Но ты не ненавидишь, и мне от этого только хуже. Как много проще было бы, считай я себя непогрешимым, кончи я в случайной атаке. Как много проще было бы, не приди ты меня спасать. Ты должна винить меня. Винить, а не смотреть этими понимающими глазами, беззвучно принося извинения за то, какой была моя жизнь. Это все мир, страшный и порочный. Мир, а не ты! Ты ведь не Бог, за все быть в ответе, дура! Так что прекрати смотреть на меня так. Прекрати, потому что мне тяжело и больно, и хочется пойти самому собирать себе гвозди, когда ты так на меня смотришь.       Драко молчал. — Эй. — Блейз показался в проходе кухни. — Вы чего? — Ничего. — выдавил Драко. — Просто ты вопишь, как девчонка. — Ну знаешь. — фыркнул Забини. — Луна чашку разбила, она могла поранится. Прости, Мари. — Ничего. — Мари улыбнулась и ушла в прихожую. Блейз бросил на Малфоя долгий взгляд.       На кухне Лавгуд, сидя на корточках, подбирала черепки, внимательно рассматривая каждый. У Мари было много самых разных чашек, иногда Драко удавалось угадать ее настроение по тому, какую именно она выбирала. Разбитая чашка была высокой, с широким донышком, ярко оранжевого цвета. Дюбуа из нее никогда не пила. — Жаль, конечно. — вздохнула Луна, аккуратно расставляя осколки по столу. Блейз опустил широкую ладонь ей на макушку. — Не расстраивайся. Ты можешь подарить Мари другую. — Чего теперь-то горевать. — сказал Малфой, трогая острый край, отвалившейся ручки. — Красивые вещи всегда вызывают грусть. — просто ответила Луна. — Особенно, когда оказываются сломанными. — Грусть? — в дверях показалась Мари. Она равнодушно глянула на обломки. — Красота. — пропела по слогам Луна. — Красота не предназначена для человека. Она не несет в себе ни смысла, ни цели и просто существует. Потому она чиста и искренна. И от этого мне бывает грустно.