Отражение

— Кто-то кричал.       Мрамор статуи был ледяным. Рука каменного изваяния плотно давила на грудь, но Мари казалось, что она не сможет пошевелить и пальцем вовсе не из-за этого. Словно все в ее теле застыло на одно бесконечное мгновение. Она не могла отвести глаз от тела Седрика. Он лежал лицом вниз, и Мари могла видеть только затылок. Завитки волос, по-юношески торчащие позвонки длинной шеи. Она пыталась представить его лицо, как если бы он лежал, повернувшись к ней, но не могла. Какого цвета были его глаза? Глаза ее матери были зелеными. Слишком многие не давали ей об этом забыть. Но она этого не знала. Она не знала, какими были глаза матери. Она не помнила, какими были глаза Седрика. Что, если она уже и не вспомнит? Острая боль пронзила руку. Хвост грубо полоснул тонкую кожу. Пришепетывающий голос тянул какие-то слова нараспев, с плохо скрываемым восторженным ужасом, а Мари пыталась вспомнить лицо Седрика. Кажется, у него были густые брови. Он улыбался, когда поймал ее в коридоре замка, и солнце, проникавшее через арочные проемы, подсвечивало его кожу золотом. Дюбуа не помнила выражения страха, которое видела совсем недавно. Кровь торопливо побежала по локтю. Она вспоминала длинные кисти рук и высокие скулы. Вспоминала до тех пор, пока нечеткий образ не начал таять, медленно стекая, оставляя после себя только неживую восковую маску, принадлежащую телу. Не человеку. Вспышка обожгла край глаза. Красная пушистая пена поползла из котла. Она должна была вспомнить. Если не вспомнит, сон станет явью. Она больше не сможет оживить это тело, не принадлежащее теперь Седрику. Туман стелился у самой земли, и среди вороха мыслей, Мари внезапно решила, что, если он поднимется выше, коснется ног, то все закончится. Тело тряс неконтролируемый озноб, лопатки глухо бились о камень. Глаза подводили. Не хотели доносить до замутненного сознания картинки происходящего. Мари осоловело смотрела на существо, не человека — как давно не человека, — шагнувшее из котла. Оно величественно махнуло рукой, искривив то, что должно было быть лицом, в презрительной гримасе, и Хвост, склонившийся в раболепном поклоне, исчез. Дюбуа не дышала. А потом существо подняло голову, два жутких рубина в черных прорезях глаз, и оскалило пасть. — Не трогай их.       Мари вздрогнула всем телом, повалилась назад, прямо в широкие ладони. Дернулась было вперед, но руки не отпустили. — Они ядовиты даже во сне. — Мари снова посмотрела на цветы перед собой, которые приняла за Гибискус. Отметила бледные пятнышки на лепестках. Кивнула. — Хорошо.       Дюбуа выпрямилась, отошла от куста и обернулась. Юноша, немногим старше ее самой, смотрел равнодушно, заткнув руки в карманы классических брюк. Мари задержала дыхание. Юноша опустил глаза, хмыкнул, нагнулся и сорвал маленький голубой цветочек. Повертел тонкий стебелек в пальцах. — Кровавая ветренница. Cruentum Ventus. Восемь грамм экстракта, добавленные в Напиток Живой смерти, позволят во сне оказаться в самом желанном воспоминании. — юноша протянул Мари цветок. — Трех капель будет достаточно. Впрочем, тебе еще рано пытаться его приготовить.       Мари стиснула юбку в кулаках, переступила с ноги на ногу. Взглянула на ветренницу. Цветок походил на небольшой вихрь. Она потянула руку, задев чужие пальцы кончиками своих. — Почему кровавая? — тихо спросила Мари, разглядывая цветок. Юноша молчал, и Мари подняла на него глаза. — Есть легенда. — медленно начал он, глядя в ответ слишком внимательно. — Во времена, когда сами волшебники таковыми себя не мыслили, смерть пришла к величайшему из них и сказала, что из уважения, даст ему проститься с любимой, ибо пришло ее время. Мужчина впал в отчаянье. Он сказал смерти, что сделает что угодно, исполнит любой каприз, только бы она не забирала его любимую. Но смерти ничего не надо было, и тогда он сказал, что принесет ей удивительный цветок, который не завянет даже в царстве мертвых, который подарит любовь даже смерти. Позабавленная смерть согласилась и сказала, что удержит невесту мужчины по эту сторону, но только на одну луну. Мужчина воззвал ко всем своим силам. Без устали дни и ночи напролет он пытался подчинить природу своей воле и терпел неудачу за неудачей, пока не понял, что, чтобы цветок не завял даже в царстве мертвых, в него нужно вдохнуть саму смерть. И тогда он взрезал себе руки над любимыми цветами своей женщины. Удивленная смерть спросила, зачем волшебник сделал это, ведь, если он сам умрет, то не узнает исполнила ли свое обещание смерть, не узнает даже удалось ли ему задуманное. Синеющими губами волшебник ответил, что это больше не имеет значения, и произнес свое последнее заклинание.       Мари вдохнула, словно кто-то великодушно снял ладонь с горла, подняла тяжелые руки в неловком жесте. Вперед потянулась. Невольно. Сама себя не поняла. Застыла так. Открыла рот и не произнесла ни слова. Белые веки, натянутые как в шутку глупым ребенком, сомкнулись, и Мари прочитала пульсирующим сознанием в том, что должно было быть лицом, муку. Существо отвернулось. Шепнуло что-то. Рука статуи отлетела в сторону. Тело полетело вперед, Дюбуа даже не успела подумать о том, что падает, рухнув в сырую траву плашмя.       Лицо отозвалось болью. Такой острой, какую Мари не ощущала уже давно. В ушах что-то оглушительно хрустнуло. — Мари!       Рот наполнился кровавой слюной. Земля на вкус оказалась вязкой и горькой. Щекотное ощущение булькающего веселья зародилось на дне желудка и мелкими пузырьками стремительно поднималось вверх к носу. Пузырьки весело лопались и мешали дышать. Плечи затряслись. Гнусавые хрипы скорее напоминали предсмертный визг зайцев, которых они с Гермионой зарезали позавчера на обед, но это веселило только сильнее. Крепкая рука рывком опрокинула легкое-легкое тело на бок. Злые пальцы больно стиснули онемевший подбородок, и внезапное веселье также внезапно превратилось в ярость. — Эпискеи!       В ушах снова хрустнуло и окончательно заложило. Мари больше не могла сдерживать отчаянного звериного вопля. Такого, что не отпускает, пока не охрипнешь, пробирающего, совершенно безумного. Удивительно ясный крик звонко пронесся по округе, добрался до воды и истаял эхом, подхваченный волнами.       Небо над головой было серым и низким. Глаза пекло. Грудная клетка заполошно вздымалась, делая натужные вдохи. Дюбуа медленно села. Из носа задорным потоком хлынула кровь. Чистая, густая и горячая. Мари оперлась о колено и пара жирных клякс шлепнулись на влажную землю между ног. — Какого… черта. — голос Гермионы был хриплым. Тихим. Нарочито спокойным и оттого совершенно по-особенному злым.       Красный блик оцарапал уголок глаза. Мари прикрыла глаза. Она почувствовала тепло на спине, как ее тень стала медленно вытягиваться, крениться вправо, ближе к Гермионе, бессильно стискивавшей кулаки. — Я подумала, это озеро. — рассеянно обронила Дюбуа. — Нам надо было добраться до моря. — Грейнджер выдохнула устало и обреченно. Растерла лицо ладонями. — Ты не можешь так делать. — Знаю. — Нет, не знаешь. — отрезала она. — Тело Дамблдора гниет в земле. Не только его. Но ты-то жива. — Я знаю. — Нет, не знаешь! — заорала Гермиона. — Я говорю, что ты им ничего не должна! Слышишь меня? Не должна ты им больше ничего. Никогда не должна была, а сейчас — в особенности. Их кости жрут черви. — Тогда кому должна? — в ответ заорала Мари. — Мне! Никому! — Гермиона вцепилась в волосы. — Дьявол. Ты не можешь так делать. Не можешь так поступать со мной. Тянуть эту лямку в одиночку, а потом просто сдаться, наплевав на тех, кто еще жив. Ты думаешь, я не понимаю, что это проще? Не хочу подставиться под случайный удар в бою? Но я, блять, знаю, что это станет последней каплей. — Как благородно. Да мне впору быть благодарной такой самоотверженности! — Я пытаюсь сказать, что у меня также!       Густая тишина, прерываемая шумными вдохами, повисла между ними, как кисель. С моря подул холодный ветер. — Если выбираешь жизнь, выбирай жизнь. Я больше не буду молча смотреть на то, как ты пытаешься скорее умереть. — Ты же знаешь, что… — Замолчи.       Мари оглянулась. Ослепительное красное пятно тонуло в воде. Злость схлынула. — Красиво. — выдохнула Гермиона. Да. Мари была согласна. Действительно красиво. — Даже немного жаль. — Всегда можно склеить. — Драко дернул плечом. — Нет. — неожиданно решительно заявила Луна. — Склеенная чашка может тоже будет красивой, но это уже будет другая красота. Нельзя вернуть разбитого. Верно же, Мари? — Верно.       Дюбуа закрыла глаза и горько улыбнулась. Верно. Кто-то кричал. Кто это был? Мари открыла глаза. Ей показалось, что мужчина в отражении смотрел на нее странно. С надрывом. — Вы не разобрали слов? — Боюсь, что нет.       Они были далеко. Чертовски далеко друг от друга. Но Мари сразу поняла. Не увидела, почувствовала. Как будто что-то встало на место, даровав минуту покоя, и сразу же придавило тяжестью неизбежности потери. Как когда возвращаешься в давно опустевший дом. Мари пожалела времени. Заозиралась суматошно, выпрашивая секунду. Только секунду. Колонны редели. Этот бой был третьим за месяц. Силы Хогвартса очевидно теснили к восточной береговой линии, сражаться становилось все труднее. Мари знала, что любое промедление, будет стоить головы. Знала, что в этот момент ее не спасет даже чужой приказ. Всполохи лиц замигали круговертью. Справа раздался оглушительный взрыв. Нашла. Белые губы, не принадлежащие человеку, — какими они были прежде? — шевельнулись. В ушах звенело. — Мари!       Тяжелая рука с силой толкнула в плечо. Сердце ударилось в ребра. Дыхание сбилось. Раж погнал кровь безумным потоком. Мари отпустила себя, и наступила темнота. Тело распрямилось, точно пружина. Дымящаяся земля плясала под ногами, и Дюбуа казалось, что она может взлететь. Побежать по головам. Чье-то тело повалилось навзничь, Мари кинулась навстречу, вцепилась в отворот куртки, вздернула выше, швырнула вперед. — Прикрывай! Прикрывай!       Раскаленный воздух жарко кусал легкие, не давал вдохнуть, щипал нос до выступавших на глазах слез. Локоть уперся в чью-то спину. Их зажимали. Самая чистая злость забилась в висках. — Держи по левой!       Энергия гудела в руках. Выливалась стихийными вспышками. Плохо соображая, Мари схватила того, кто прижимался к ней лопатками, за голову и пригнула к земле. Ударившая молния взрыла котлован, ослепила. — Прорвали! Отступай! Отступай!       Горячий пот заливал лицо, набегал на глаза красными пятнами. Шум стал нарастать. Руку свело судорогой. Мари выхватила из ножен кинжал. Земля почернела. Вязкие клубы дыма жадно заглатывали в себя пространство. В удивительно пустой голове пронеслась только одна мысль — жить. — Глуши ее, черт бы вас побрал!       Боль проникала в сознание медленно. Нехотя. Она стекала вилками по затылку, давила на челюсть, обвивалась вокруг шеи и ввинчивалась в плечо. Едкий запах крови лениво прополз под кожу. Мягкие кости отказывались держать тело. Лицо Аберфорда было подернуто дымкой, но Мари заметила поджатые губы их, обычно, несдержанного генерала. — В следующий раз, когда захочешь подохнуть, сделай это так, чтобы не потащить за собой сотню других. — Аберфорд! — раздалось с другой стороны. — Если бы не Мари, сейчас все уже было бы закончено.       Мари не стала оборачиваться к Рону. Молчаливый старик всегда был грубоват и резок в суждениях. Только поэтому они продержались так долго. Он давил Мари тяжелым мрачным взглядом, и Мари догадывалась, что означает этот взгляд. Заметил. Конечно, заметил. Уж ему-то это труда не составило. — Тебе пора избавиться от сожалений. — наконец сказал Аберфорд, точно читал Дюбуа, как с листа, и вышел.       Где-то снаружи слышались торопливые шаги и напряженные голоса. Мари не думала, сколько ее товарищей пострадали в этом, очередном, бою. Сколько из них не проживут и суток, а сколько уже не живут. Она больше не могла об этом думать. Только о том, как шевеление белых губ складывалось в слова на расстоянии слишком большом, чтобы знать наверняка. Мари знала. — Не слушай его. — Уизли присел на край скрипучей койки. — Ты бы видела себя со стороны. — Что случилось? — слова выпали изо рта тихо и сипло. — Нас пытались загнать в котел. — Рон почесал заросший подбородок. Рыжая борода накидывала ему разом десяток лишних лет, но Мари еще угадывала мальчишку, с которым когда-то познакомилась на заветной платформе, в улыбающихся глазах. Как же давно это было. — Ты бросилась в самое пекло. Я был слишком далеко, Долгопупс не успел тебя остановить. Им не удалось замкнуть кольцо, когда ты внезапно шарахнула молнией. Грохот стоял такой, я думал, конец света наступил.       Он разразился хохотом. Мари заметила свежий синяк на шее и грязные бинты, торчащие из-под рукава кофты. — А потом ты потеряла контроль. Поднялась суматоха, псы взялись за перегруппировку, и Аберфорд приказал отступать. Ты так разошлась, что пришлось сломать тебе руку.       Дюбуа скосила глаза, попыталась приподнять голову. Виски прострелило. Рон заботливо поправил упавшие на глаза волосы. Крепко сжал ладонь. — Ничего. — тихо забормотал он. — Никто из нас не представляет, даже старик. Ты не думай об этом, ладно? Он ведь все время говорит какую-то чушь. Семейное это у них, что ли.       Рональд хохотнул, разжал пальцы, похлопал по ладони. Мари вдруг затошнило. Рон отвернулся и весь как-то сгорбился, опал всей своей длинной, нескладной фигурой. — Ты, это, прости. От тебя ведь зависит исход. Я только сейчас понял, что для тебя так было всегда. Когда у тебя были сны, я не понимал. И злился, что ты не объясняешь. Думал, мы же друзья, знаешь. Теперь я понял. Прости меня.       Если бы ты знал, подумала Мари. Если бы ты только знал, Рон. Совсем не к месту вспомнились тихие вечера в Астрономической башне, и она стиснула кулаки, прикрывая глаза. — Это больше не имеет значения. — Думаете? — Вы не согласны? — Мари кривовато усмехнулась. — А Вы? — спросил вдруг мужчина. — Вы не разобрали?       Мари отвернулась. Ей подумалось, что больше нет разницы дадут ей покоя или нет. Все это тянулось слишком долго. — Простите. Нет.       Стылое солнце задрожало мягким светом в окне. Зимний ветер нехотя гнал по небу облака. Было что-то в первом дне очередного года, что навевало на Мари тоску. Что-то неотвратимое. Знакомое по беспощадным прошедшим годам. Дюбуа бросила взгляд на Блейза и оказалась поймана с поличным. Мужчина растерянно замер. Стиснул смуглые пальцы. Невольно подался ближе к Луне, и у Мари от этого жеста свело глубоко внутри. Она подняла глаза выше, где в окне еще нельзя было увидеть собственного отражения. В прихожей раздался хлопок двери. Дюбуа моргнула. — Возьми другую чашку. Я заварю чай.