Отражение

      Возвращаться куда-то спустя время всегда странно. Время притупляет остроту чувства, оставляет в памяти смутный облик, имеющий мало что общего с действительностью. — Однажды ты не вспомнишь об этом. — мадам Забини чуть повернула голову, и две служанки, поклонившись ушли из сада. — Вставай.       Федерика, не дожидаясь сына, развернулась и неспешно двинулась вдоль мандариновых деревьев. Через полупрозрачный шелк туго посаженного платья проглядывали очертания острых лопаток. Его вечно веселая матушка никогда не позволяла Блейзу идти рядом, и никому, кроме него, не позволяла идти у себя за спиной. Осанистая Федерика всегда говорила сыну, что искусство облачения не заканчивается точным подбором гардероба. Блейз разозлился на себя, что позабыл наставления матушки, и решительно утер лицо, вставая с земли. Колено еще кровоточило. В жарком воздухе пряно пахло цитрусами. Прихрамывая, Блейз посеменил за Федерикой. — Возраст — благость. — женщина присела за столик на террасе. С уступа скалы их итальянского поместья открывался вид на море. Блейз называл это место своим домом. — Пока ты мал, чем больше будешь узнавать о мире, тем больше будешь полниться разочарованием. Но разочарование хорошо тем, что однажды достигает предела. Когда это случится, тебя будет нечем удивить.       Блейзу нравился глубокий, грудной голос матери. Он напоминал ему вязкий жидкий мед, который ему большее удовольствие доставляло переливать из сосуда в сосуд, нежели есть. — Мне повезло. — Федерика затанцевала пальцами в воздухе и из ниоткуда достала длинный мундштук с сигаретой. Запахло лавандой. — Все мои бывшие мужья мертвы. Я не могу вернуться к ним, только к образам в собственных искаженных воспоминаниях. Это единственное, что позволяет мне продолжать любить их.       Федерика была высокой женщиной и даже по дому предпочитала ходить на каблуках, заполняя пространство, подчиняя его своей воле. Она хорошо знала свои лучшие стороны и умело пользовалась ими. Так, Федерика оправляла запястьем лоснящиеся иссиня-черные волосы, и они тяжелой волной опадали на спину, приковывая к себе голодные взгляды. Или склоняла голову к плечу, невольно подставляя солнцу бронзовый бархат кожи, по-кошачьи медленно опускала угольные ресницы и ненароком разбивала очередное сердце. Блейз был похож мать точно две капли воды, и дамы из ее свиты не уставали вздыхать, что с возрастом к сходству внешнему прибавится и содержание. Единственное, что отличало Блейза — карие глаза. Такие темные, почти черные. Ничего от ярких изумрудов с желтыми прожилками Федерики. Иногда она смотрела на него этими глазами со странным огнем. Точно хотела сжечь. — Однажды ты вырастишь из этого дома. — Федерика выдохнула сиреневый дым. — Тогда не возвращайся сюда.       Федерика любила Блейза неочевидным глубоким чувством, которое выражала редко и замысловато. Блейз помнил каждое из этих выражений. Они были высечены у него на обороте век. Он не собирался возвращаться. Это было единственным непререкаемым правилом в его жизни, которое он нарушил. Блейз боялся дышать. Ему казалось, что прошло бесконечно много времени. И он боялся, что оно его обмануло. — Здравствуй.       Луна смотрела внутрь Блейза. Она никогда не смотрела на человека. Будто тело было только пространством, чтобы разглядеть содержимое которого, требовалось взглянуть на просвет. И она смотрела. Равнодушно пережевывала внутренности льдистыми глазами из-под тяжелых век, не утруждалась остановиться и проникала глубже, пока человек перед ней не переставал существовать. Блейз знал, почему это так пугает большинство. В глазах Луны можно было увидеть собственное отражение. Обескураживающе голое. То, которое подчас не разглядеть в зеркале. — Это предательство. — Заложишь?       Тео растерянно замер. Лес глухо шуршал палой листвой. Первый мороз еще не успел ударить, но запах подступавшей зимы уже висел в воздухе, ночью он слышался особенно отчетливо. Нотт отступил на шаг. — Даже отрицать не станешь? — он поджал губы. — Сам же видел. Чего теперь-то отрицать. — Блейз пожал плечами. — Ты… — Я. — Это из-за тебя дорогу заложили?       С момента как они покинули Хогвартс, лощеное лицо Тео красивой овальной формы с гладковыбритым подбородком изрядно пообтесалось. Тони насмешливо говорил, что тоже по юности был смазливым. Что так даже лучше — настоящая мужская красота. Все через это проходят. Через пару лет их фотографиями с первых полос передовиц досточтимые граждане будут пугать благовоспитанных детишек так же, как это было с их старшими товарищами. Нотт веселился и корчил гримасы, которые, по его мнению, смотрелись бы наиболее устрашающе. Он говорил им повезло попасть к Тони. У того было отменное чувство юмора. Блейз соглашался, но не велся на легкомысленные ухмылки друга. Они оба знали, что все молодые из группы Фенрира полегли в первый месяц. Долохов раздавал подзатыльники вместо приветствия, но заботился о сопляках из своего отряда настолько, насколько это было возможно. — Эй. — тихо позвал Тео из глухой темноты. В палатке кроме них с Драко было еще семеро. — Тони ведь это не всерьез? — Что именно? — Про пару лет. — Кто ж знает. — Разве он не должен быть уверен в нашей победе? — Может и должен. — Эй. — Тео свесился со своей кровати. Та натужно скрипнула. Нотт замер. Кто-то громко вздохнул, забормотал во сне и заворочался. Заскрипела уже чужая койка. Тео тронул Блейза за плечо. Его рука оказалась ледяной. — Тебе не страшно, что это может случиться? Ничего быстро не закончится, а мир продолжит крутиться, и новые студенты, сидя в обеденной зале, будут читать новости уже о нас.       В палатке стало неестественно тихо. Блейз зажмурился до желтых кругов перед глазами. Он представил, как сезон сменяет сезон, а за ним следующий и так один год сменяет другой, пока все, кого они знали, не облачатся неузнаваемыми масками, превратившись в пугающие карикатуры на самих себя. Конечно, ему было страшно. Они все этого боялись, но только Тео хватило наглости открыть рот и озвучить их общий страх. Блейз наигранно хмыкнул, вытащил руку из-под одеяла, нашел ладонь Нотта. — Не говори ерунды. Тогда войну проиграли, потому что надеялись обойтись малой кровью. Главы Священных еще сохраняли нейтралитет. Тони ведь рассказывал. Сейчас все по-другому. — Да. Да, верно.       Тео замолк. Его рука потеплела. Блейз понял, что больше не сможет заснуть. Тони как-то обронил, что ответственность командира — принимать непростые решения, врать, если придется, делать все, чтобы отряд не распался. Блейз только смутно представлял, о чем говорил Долохов, но, кажется, начинал понимать лучше. — Драко. — Тео привстал на локте. В первые ночи так они проверяли, что все еще живы. Блейз решил, что пора отвыкать от этой привычки. Это было для тыла. Для тех детей, которые еще думают о смерти. Им нужно было начинать расставлять приоритеты. — Оставь его. — Забини чуть сжал пальцы и отпустил. — Спит. Тебе тоже надо.       В темноте было не разглядеть лица Тео. Только слабые очертания острых скул да запавшие белки глаз. Блейз смутно помнил, как брови друга съезжались на переносице, когда он брезгливо морщился. Смутно помнил высокомерные усмешки, и как он щурил пьяные глаза, когда они позволяли себе больше других в гостиной Слизерина. Луна ненадолго выползла из-за облаков. Блейз не помнил жесткой линии обветренных губ. Не помнил тонкой складки между бровей. Он не узнавал этого лица. — Ответь. — Может быть. — Может быть? — спросил Тео тихо. Так тихо, что, если бы не ночь, Блейз бы его и не услышал. — Ты не знаешь? Не знаешь, использовали ли наши враги информацию о скором наступлении, которую ты им любезно предоставил? — Что ты хочешь от меня услышать? — Забини отвернулся и вынул из кармана мятую пачку сигарет. — Я хочу услышать, что ты дал умереть сорока нашим из-за полоумной суки.       Блейз сплюнул табачную труху, повел челюстью. — Назовешь ее так еще раз, и я переломаю тебе все пальцы левой руки.       Тео ударил больно. Прицельно. В челюсть. От души, как учил Тони. Так, что зубы клацнули друг о друга и что-то хрустнуло, то ли в челюсти, то ли в мире. Не пожалел. Блейз покачнулся. Шагнул назад, ухватился за дерево и осел на корточки. — Мы больше не в школе. Пока были, ты мог делать что угодно. Хоть горечавку ей дарить, хоть что. Но это больше не касается только тебя. — И что изменилось? — Посмотри мне в глаза. — Нотт схватил Блейза за отвороты куртки. — Посмотри мне в глаза, и скажи, что это ничего для тебя не значит.       Блейз чувствовал вселенскую усталость. Тяжесть целого мира на своих плечах. Но после слов Тео внезапно разозлился. Вскинулся, подобрался, задышал с присвистом, по-звериному. — Думаешь, я их за людей не держал? Это были и мои товарищи. Теперь это мои мертвые товарищи, а единственное, о чем я могу думать, какое счастье, что она жива. И мне с этим жить. — Вот именно, что жить. — выплюнул Тео. — Ты предал их. Нас. — Предал. Их. — Мы должны были быть на одной стороне.       Блейз потянулся, ухватился ладонью за загривок Тео, на себя дернул, уперся лбом в лоб. — Я за тебя в гроб лягу. Если попросишь, лягу. Если не попросишь, лягу. Вот наша сторона. Но я должен был выбрать. И выбирая между войной и Луной, я всегда буду выбирать ее. Не проси меня выбирать между вами.       Тео отпрянул. Повалился назад, распаленный и растерянный. Прикрыл глаза, растер лицо с силой, помотал головой, усмехнулся невесело. — Предлагаешь выбрать мне? — Прости. — Блейз виновато пожал плечом. — Курить?       Нотт молча принял пачку. Задымил, опершись о колено, опустив голову, будто держать ее ровно было чем-то непосильным. Блейз вдруг задумался, а не дурак ли Тео. — Драко знает? — Нет. Ему хватает и без этого. — И что теперь? — спросил Тео в землю. — Можешь сдать меня. — Блейз выпустил несколько колец дыма. Повернулся к Нотту. — Что? — Ты больной ублюдок. — глухо сказал Тео. — Надеюсь, она того стоит.       Блейз с улыбкой откинул голову на голый ствол дерева. Проследил за белесым лучом, выпавшим в короткий просвет между облаками. Да. Стоит. Это было единственным, в чем он больше не сомневался. Не мог сомневаться. Иначе… иначе… — Твои мозгошмыги прекрасно вальсируют. — пропела Лавгуд и легко обогнула Блейза. Ее серьги мелодично звякнули.       В любой другой день Блейз бы не обратил внимания. В любой другой день, окажись он не наедине с собой, а, как обычно, в компании Тео и Драко, конечно. Конечно, он рассмеялся бы, может, пошутил. Но в Часовой башне не было никого, и эхо звона нелепых серег повисло в коридоре на достаточно долгий срок, чтобы Блейз обернулся. — Лавгуд. — позвал он, перегнувшись через перила лестницы. — И что это значит? — Это значит, что цветы расцветают сами по себе. — певуче отозвалась Луна, не останавливаясь. — В этом нет никакого смысла. — Блейз налег на поручни, но серебристая макушка скрылась из виду.       Забини подпер голову кулаком, оглянулся на шестеренки механизма часов и, недолго думая, перекинул ногу через перила, слетая вниз. — Постой! Лавгуд! — Луна неспешно спускалась ниже, Блейз перепрыгнул ступеньку. — Ты половину времени говоришь непереводимую чушь. Я все думаю, это твоя особенность или ты специально? — Все говорят, поэтому не слушают. Когда слушаешь, не говоришь. Когда говоришь, не слушаешь.       Блейз заткнул руки в карманы брюк, подстроившись под чужой нерасторопный шаг. На его памяти, это был первый раз, когда слова Луны оказались ему понятны. И он смолк, уйдя в себя. Вдруг дело было в том, что раньше ему просто не приходилось слушать ее? Блейз повернулся. Белые мелкие кудряшки подпрыгивали при ходьбе. Пружинили и покачивались, цепляясь за крупные серьги-редиски. Выцветший полосатый свитер, как всегда не по погоде, был длинноват в рукавах. Блейз с удивлением отметил, что все эти странные вещи вместе смотрелись гармонично. Они подходили Луне, у которой оказались невероятно длинные ресницы. Блейз тряхнул головой. — Я готов слушать, если ты расскажешь мне про мозгошмыгов. — Они золотые и синие. — мгновенно ответила она. — Очень яркие, как предзакатное море. А когда ты счастлив, краснеют. Жаль, что рубиновыми они бывают редко.       Блейз споткнулся на выходе из Башни и замер. Луна неторопливо пересекала двор в направлении Деревянного моста. Забини услышал. По-настоящему услышал. И, кажется, понял, почему Драко так смурнеет, только завидев Луну поблизости. — Хорошо, что чашка была керамической. — Лавгуд взяла в ладонь руку Блейза. — Стекло поет иначе, когда бьется.       Блейз никогда не считал себя ни чутким, ни особенно внимательным человеком, но за последние годы научился оценивать обстановку и подмечать смену деталей. Он догадался, что что-то происходило, когда Мари на мгновение обмерла с вытянутой рукой. Заминка, которую легко можно было бы списать на задумчивость, но то, как Драко прикипел к ней в этот момент глазами, нельзя было списать ни на что другое. — Почему ты здесь одна?       Святочный бал был в самом разгаре. Украшенная роскошными ледяными статуями зала дышала жарким весельем молодых волшебников, и пьяный от этого веселья Блейз решил, что, когда вернется домой, осчастливит свою уважаемую матушку новостью, что нашел ту, кому преподнесет фамильную брошь. Эта мысль взорвалась тысячей фейерверков в легкой голове, и ему захотелось поделиться этим чувством со своими самыми близкими друзьями. Захмелевший Тео тяжело повалился на Блейза, задорно хохоча. — Я знал. — закричал тот. — Знал, черт побери! — Где Малфой? — Шляется где-то. — Нотт похлопал товарища по плечу, сворачивая шею за семикурсницей с Пуффендуя. — Наверное, во внутреннем дворе. Оставь его проветриться, он сегодня особенно нервный и уже успел набраться.       Тео деловито дернул пиджак и, не глядя, махнул Блейзу, отправляясь за красавицей в горчичном платье. Забини устало усмехнулся и нетвердо побрел через толпу к выходу. Проветриться было неплохой идеей. — Почему всегда, когда мы сталкиваемся, ты одна?       Блейз и сам не понял, почему спрятался за колонной, услышав голос Драко. Тот показался ему глухим и надсадным. — Это не так. — раздался голос Мари. — Да, точно. — пьяно рассмеялся Малфой. — Твои верные друзья ведь всюду следуют за тобой. Тогда, где они сейчас? Где они, когда у тебя такое выражение лица? — А какое у меня выражение лица? — Такое, будто тебе без разницы случиться ли завтра. — Думаешь, ты так хорошо меня знаешь? — резко бросила Дюбуа. — Я знаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить. Лучше, чем мне бы того хотелось. — Пожалуй, тут есть о чем сожалеть. Как бы это знание не замарало тебя и твою чистую кровь, а? — Ты не понимаешь. — зло зашипел Драко. — Ничего этого не было бы, не откажись ты от моей руки тогда! Ничего не было бы! — О чем ты говоришь? — Мари зазвучала нервно, почти испуганно. — Ты думаешь это так легко — ничего не замечать? Думаешь, легко сопротивляться, чтобы не обнаружить себя однажды предателем? Как я, по-твоему, должен был поступить?! Ты… Ты же не понимаешь, чем все обернется. — Как раз-таки я отлично это понимаю. — Нет. Нет, нет. — голос Драко сорвался, он снова рассмеялся. — Ты не понимаешь. Это конец. Они приняли решение, назад дороги нет. Теперь это только вопрос времени. — Драко? — позвала Мари взволнованно. — Что это значит, Драко? — Нет! — заорал он. Блейз вздрогнул, вжимаясь спиной в шершавый холодный камень. — Не проси меня говорить. Не проси. Ты не можешь. Я не чертов предатель! — Тише-тише. — зашептала Мари. — Тише, Драко. — Если бы только… — Блейз услышал всхлип и глухое мычание. Он зажал себе рот ладонью. — Если бы ты тогда взяла мою руку. Я бы мог… я бы… тебя… для тебя. Зачем? Да как ты, черт возьми, посмела? Я был так глуп. Если бы я знал, то настаивал бы. Если бы я только знал. Но теперь поздно.       Блейз чувствовал на языке горечь. Она поднималась откуда-то из стянутого узлом желудка, растекалась по венам, отравляя кровь, и мешала дышать. — Здравствуй, Блейз. — пропела в ответ Луна. — Твоя борода похожа на Запретный лес наоборот.       Забини хотел рассмеяться. Это было так не к месту, так по очаровательному нелепо, словно они виделись только вчера, что Блейз заплакал. Уронил голову в ладони, пытаясь скрыть стыдные слезы и уже не смог остановиться. — Ты знаешь, подо мной ходили парни с куда более благородными мотивами, куда большим стремлением жить и те, кого забросило по нелепой случайности. И те и другие теперь в земле. А я тут. И все это только из-за тебя.       В камере было сыро. С бетонного потолка на каждый четвертый счет капала вода, но лужи почему-то не образовывалось. Блейз думал, что это такой способ давления. Ему донесли через третьи руки, что Драко отпустили, и Забини не мог задушить в себе надежду, вспыхнувшую в тот момент. Но чем ближе подходил день его собственного суда, тем живее разрастался страх. Он все жирел, распухал и наконец разорвался, разорвав вместе с собой самого Блейза, когда через порог шагнула Луна. Теплая ладонь мягко легла на плечо. Блейз помнил ладони Луны холодными. — Жалеешь?       Блейз вскинул красные глаза стремительно и зло, но Лавгуд даже не шелохнулась. Неровные, будто их обкорнал неумелый безумец, пряди чуть длиннее торчали из-за ушей, чуть короче у висков. На лице еще угадывался след не сошедшего синяка, с той стороны, где в глазу полопались капилляры. Пальцы Луны дрогнули, и она опустила голову таким нехарактерным, таким приземленным жестом, разом лишившись всей своей мистической ауры. Всего волшебства. — Нет. — жестко обрубил Блейз, сжав тонкие пальцы. — Нет. Не жалею. — Сердце бьется. Сердце бьется. — тихо потянула Луна. — У меня закончился каркадэ. — сказала на это Мари, будто подводя чему-то черту, развернулась и вышла.       Блейз обернулся к Драко. Ему показалось, что он только что открыл дверь, которая должна была оставаться запертой.