Отражение

— Я слышал звон разбитого стекла.       Дом на белом утесе одновременно и походил на фамилию своих хозяев и не походил совершенно. Точно позабытый кем-то у края Северного моря, он не выглядел ни хоть сколько-нибудь роскошным, ни мрачным. Не дышал многовековыми тайнами, не гудел темной магией, и Мари подумала, что, проведи Вельбурга именно здесь свои последние дни, может, их оказалось бы больше. А может, все закончилось бы существенно раньше и безболезненнее. Иногда Мари доходила до обрыва, ощущая смутно знакомое нетерпение. Оно дребезжало в костях, примораживая ноги к месту.       Особняк Блэков в Шотландии построил Сигнус Второй в подарок своей меланхоличной супруге. Мари нашла ветхий дневник неизвестной ей женщины в незапертой тумбе кабинета, выходившего окнами на северную сторону. Было так очевидно, что в этом отдаленном месте, кроме его рассеянной хозяйки никто не бывал. Ей не было нужды что-то скрывать, и она была убеждена, что такой нехарактерный для Блэков дом умрет вместе с ней.       Мари спускалась по склону к ореховой рощице с озером. Ноги проваливались в хрустящий снег. Утренний мороз царапал лицо. Руки были холодными. — Я больше не знаю, что правильно. Разве жизнь должна быть такой сложной?       Мари смотрела перед собой, и снег был таким белым, что слепил ей глаза, но она упрямо продолжала смотреть. Воланд чуть повернул голову. — Ты злишься? — Нет. — Мари смолкла. — Да. Да, злюсь. — Хорошо. — Я злюсь на Амбридж за кровавое перо. — она сжала широкую ладонь промерзшими пальцами. — Злюсь на Дамблдора за вечные недомолвки. Злюсь на весь мир, который так хочет, чтобы я взялась за оружие. — Мне жаль.       Мари покачала головой. Они сидели на узкой деревянной скамье, обращенной к озеру в низине. — Я больше не знаю, что правильно. — исступленно повторила Мари. — Я больше не хочу этого знать. Я хочу, чтобы кто-то сказал, что мне делать, но не хочу…       Она замолчала и почти отчаянно обратилась к Воланду посветлевшими глазами — зрачки в них были сужены. — Ты не сомневался? Никогда не сомневался? — Я не имел права сомневаться. Начни я, вся моя жизнь оказалась бы ложью. Слабые люди, убежденные в важности собственной жизни, стремятся стать Наполеонами. Каждый в меру собственной глупости. Потому что мы выучены, будто величие — единственное, что может оправдать саму природу жизни. Всем нужен смысл. Так что, когда я говорю, что все это было ради простой и маленькой, очень эгоистичной, вещи — права на жизнь и свободу, не верь мне. Никто не знает, что такое свобода, и использует ее в качестве оправдания. Люди не хотят быть свободными. Не по-настоящему. Они хотят финансовой независимости, отделения от институтов власти, права говорить любые глупости, приходящие в головы. Но любой человек зависим. Рожденный в обществе он представляет собой отражение взглядов и мыслей тех, кто его окружает, которые, в свою очередь, отражают взгляды и мысли тех, кто окружал и окружает их. Мы все живем в королевстве кривых зеркал, где тот, что пытается вглядеться в бесконечный лабиринт отражений, неизбежно сходит с ума. Что было раньше — курица или яйцо? Мы подменяем потребность объяснения собственного бытия суррогатами. Религией, политическими доктринами, борьбой за свободу, и прочими фальшивками. Потому что так проще. Куда уж простому человеческому уму совладать с идеей, что космос хаотичен, и нет никакого смысла в том, что мы есть. А даже если и есть. Даже, если каждый здесь оказался с какой-то определенной целью, неужели приятно было бы узнать, что вся сложная цепочка случайных выборов, приведшая к осуществлению твоего рождения, была лишь для того, чтобы ты однажды в дождливый вторник сел на свежеокрашенную скамью? Если уж смысл и есть, он должен быть большим. Весомым. Кому приятно думать, что он лишь незначительная деталь огромной картины, увидеть которую целиком, ему так никогда и не удастся. Нет. Все это банальная животная потребность оказаться на вершине. Божьи люди прикрываются смирением и ведут войны за блага. Нет в жизни смысла. Нет в людях благородства и самоотверженности. Нет самоотречения в человеке, взращенном в мысли, что он здесь для чего-то.       Воланд взглянул на пораженную Мари, затаившую дыхание, впитывая каждое слово, и прикрыл глаза. Длинные холодные пальцы слабо обхватили чужую руку в ответ. — Конечно, я сомневался.       Замерзшее озеро было занесено снегом. Дюбуа встала у края и вдохнула, будто готовилась переплыть его. Она не знала, насколько глубоким было озеро, знала только, что в это время года оно уже покрывалось плотным слоем льда. Мари осторожно шагнула вперед. Задумчиво огляделась, уставилась на скамью на другом берегу, вздохнула. Зарылась носом поглубже в вязаный шарф и двинулась вперед.       Иногда Воланд напоминал Мари воевавшего всю жизнь короля. Он сидел в своем замке на вершине горы и тоскливо наблюдал за разворачивавшимся у подстенков боем, уставший и прошедший свою последнюю битву чертовски давно. Если бы я знал, — не поизносил он, и нечеловечески длинные пальцы с идеально гладкой холодной кожей оставляли отпечатки на коже, оправляя волосы, невесомо задевая раковину уха. — Пророчества ведь не всегда сбываются. — Не всегда. — не спорил Воланд. — Трелони постоянно предрекает страшную гибель и несчастную любовь. Большую часть времени ее слова вообще не имеют смысла. К ней даже всерьез никто не относится. Почему в этот раз должно быть иначе?       Воланд взглянул на нее слегка лукаво, немного насмешливо и призрачно улыбнулся. Мари по-детски радовалась, когда ей удавалось позабавить своего компаньона по снам. Когда вместо того, чтобы быть поводом к критике, ее наивность позволяла ненадолго отстраниться, словно все это происходило не с ними. Словно в этом вневременном пространстве, в этом сказочном нигде, куда можно было сбежать, мир становился враз несущественным. Они оказались заложниками ситуации. Мари поняла это слишком поздно.       Она дошла до середины озера. Остановилась, словно так и задумывала, и легла на спину. Голубое небо над головой было слишком ярким. — Ты всегда был честен со мной.       Мари чувствовала подступающую тошноту. У нее кружилась голова и закладывало в ушах. Язык внезапно превратился в комок ваты, слишком большой и тяжелый для рта. Пока они с Роном и Гермионой бежали через коридоры замка, чьи многовековые стены обращались в руины, все, что испытывала Мари, была ярость. Яркая и не очень осмысленная, превратившая сознание в сплошной оголенный нерв. Эта ярость обостряла рефлексы, придавала ногам силы и заглушала все ненужное и неважное, концентрируя внимание на опасности. Мари понимала, что это должно было произойти. Здесь, в этом мире, где она бодрствовала, было достаточно одной искры. Этой искрой стал Рудольфус Лестрейндж. Иногда, закрывая глаза, Дюбуа могла снова оказаться в Отделе тайн и услышать, точно наяву, звериный вопль Беллатриссы. Весь страх, вся ненависть и отвращение мира были бессильны перед тем ужасающим криком. Он диким пламенем взметнулся вверх, отскочил от каменных свод потолка и разнесся по пространству плачем сирен. Время замерло. Бездумный первобытный крик пробрал до костного мозга и рефреном застучал во враз опустевшей голове. Мари посмотрела на Сириуса, еще не осознавшего произошедшего, перевела взгляд на Беллатриссу и моргнула. — Авада Кедавра!       Мари понимала, но ничего не могла поделать с глупой обидой. Она успела подумать, что, если таково предчувствие смерти, если это оно вынуждает бежать кровь по венам вдвое быстрее, тогда она…       Дюбуа встала перед Запретным лесом, как наткнувшись на невидимую стену. Мороз проехался по разгоряченной коже. Лизнул загривок и сорвался за ворот вместе с холодной каплей пота. Озарение ударило громом среди ясного неба, и все загадочные слова Дамблдора внезапно приобрели смысл. Мари заставила себя проглотить вязкую слюну, с трудом оторвала левую ногу от земли. Нужно было сделать только шаг, убеждала себя Мари. Первый шаг самый сложный, нужно было его сделать и тогда дальше было бы легче. — Даже, когда я не просила об этом, ты всегда был предельно честен со мной. — сказала Мари. — Подчас бессердечно честен.       Когда в просвет между деревьями Мари наконец увидела слабыми глазами очертания фигуры, она позволила себе остановиться и переждать дрожь в руках. Она подумала — это конец. Подумала — это последний раз. Подумала, что это закономерно. Умереть в Запретном лесу было крайне символично, почти щедро для кого-то, вроде нее. Когда она заговорила, голос ее оказался на удивление ровным. Она вышла умирать. — Скажи мне, Том. — Воланд качнулся вперед, едва удержав руки. Неловко обрубил движение на середине, не позволив желанию взять верх, и лицо его исказилось. Мари шагнула назад. — Ты знал, что все закончится так?       Лед был колючим. Мари думала о том, что, если уж короли умирают, если уж королям суждено умереть, они должны умирать во льдах. В холодную зиму, где вьюге по силам замести весь пепел.       Деревья вспыхивали одно за другим, как сухие головешки. Яркий огонь жарко съедал листву и оседал на чернеющих стволах, растекаясь по воздуху черным туманом и впитывался в землю, по которой было больно идти. Дюбуа смутно помнила, как вышла из густого смога, подожженного леса и повалилась в майскую траву. Она со смешком признала, что никакой буран не смог бы потушить в тот день пожара. — Все хорошо. — плакала Гермиона. — Все хорошо, милая. Вставай.       Мари видела, как белые хлопья медленно ложатся на черную мягкую землю. Гермиона тянула ее за локоть, гладила по плечу. До конца их караула оставалась пара часов. Аберфорд рассчитывал, что до следующего боя у них будет еще неделя. — Оставь его. — Но… — Оставь его! — рявкнул Аберфорд.       Мари не знала парнишку, слабо шевелящего пальцами. Он открывал рот и оттуда вываливались обрывочные хлюпающие звуки. Из рассеченного горла вытекала кровь. Мари не знала ребенка, со слепо метящимися глазами и стремительно синеющими губами, но не могла заставить себя подняться и оставить его. — Посмотри на меня. — здоровая ладонь старика удивительно крепко схватила за плечо и грубо рванула наверх. — Смотри на меня, девочка! — Оставьте! — крикнула Мари и рванулась назад, наступая на мягкую плоть. Она испуганно замерла, ступила вперед, обернулась. — Я сказал тебе смотреть на меня! — Оставьте! — забилась в руках Аберфорда Мари. — Оставьте, говорю! Мы не можем просто бросить его. — Смотри на меня, девочка. — генерал сжал затылок Дюбуа, сердитый и раненный. — Ты больше ему ничем не поможешь. Ты не можешь спасти всех.       Мари не знала ни адреса, ни с какого факультета был умирающий парнишка, ни даже имени, на которое можно было бы записать похоронку. К моменту, когда Седрик погиб, она уже успела потерять достаточно, хоть это и был первый раз, когда она ощущала смерть так близко. И, все же, она ее не видела. Может, ее и сберегло, но что-то в тот день оборвалось в Мари. Смерть Сириуса была другой. Она пахла жженой карамелью. Не случившимся счастьем. Оглядываясь назад теперь Мари думала, что именно со смертью Сириуса, погиб ее шанс спасти саму себя. — Смотри, смотри. — Блэк щелкнул Мари по носу и рассмеялся. — Ну, проглядела.       Они сидели на кухне дома на Гриммо, и Сириус нарушал все мыслимые правила не только школы, но и поведения ответственного взрослого. Он вытащил Мари из постели среди ночи, пробравшись в Хогвартс, и заявил, что они идут гулять. — Пьянствовать и куролесить — вот, чем должны заниматься дети в твоем возрасте. — весело сказал он, лохматя кучерявые волосы.       Мари знала, что за такое одной выволочкой от декана она не отделается, но ничего не могла с собой поделать. Она не могла упустить ни минуты рядом с Сириусом, даже если это сулило ей терзаниями совести. — Опять приуныла. — хмуро заметил мужчина. — Нет, вовсе нет! — Мари почесала затылок, неловко улыбаясь. Ей не хотелось показывать усталости перед своим вечно неунывающим крестным. — Прости меня. — Сириус опустил глаза. — Я должен был быть рядом с тобой все это время. — Я не виню тебя. — А должна. Роль разумного взрослого никогда мне не шла, но я мог тебя защитить. Не подумал. Из нас вышла бы отличная семья. — Чего теперь-то говорить об этом? — Мари попыталась выдавить ободряющую улыбку. — Теперь ведь ты тут. И все будет хорошо. — Послушай, Мари. — Сириус крепко сжал тонкую ладонь. — В Хогвартсе я не смогу тебе помочь. Только, если совсем худо станет, и придется бежать с фанфарами и фейерверками. — О чем ты? — Не верь всему, в чем тебя пытаются убедить. Я выбрал то, что выбрал. Это было мое решение. Опрометчивое и импульсивное, но мое. Регулус выбрал другой путь. Был в своем праве. — Сириус, я правда не понимаю.       Блэк посмотрел на Мари холодно и внимательно, а после внезапно улыбнулся. Весь его вид разом смягчился, будто он передумал. — Извини. Это все влияние старика. Вот ведь чертов плут! Умудряется подогнуть самых стойких. Старею что ли… Не давай ему запудрить себе мозги.       Мари решила вдруг, что Сириус бы принял ее. Принял бы и груз, и противоречие, и даже странную неуместную тоску. Не осудил бы, а просто принял, потому что таким уж он был человеком. Возможно, Сириус действительно смог бы ее защитить. Возможно, решись Мари все же рассказать Сириусу все без утайки, он бы понял, что это значит. Временами он выглядел как кто-то, кому не достает последнего фрагмента, совсем маленького, но очень существенного, чтобы картина предстала целиком. Возможно, после этого Сириус предпочел бы оставить борьбу. Возможно, он бы просто сбежал с Мари. — Зачем все это? — прохрипела Мари. Все тело казалось ей ужасно тяжелым и неповоротливым, как разваливающаяся кашеобразная масса. — Если всех не спасти, тогда за каким чертом все это? — Все хорошо. — продолжала бессильно бормотать Гермиона.       Ужас потери не снес Мари с ног на кладбище под зловещим отблеском зеленой вспышки. Не пришло понимание и когда Сириус шагнул в арку. Только много позже, когда незнакомый мальчишка со вспоротой глоткой был скорее мертв, чем жив, Дюбуа как будто бы поняла. — Теперь все будет хорошо. — Правда? — Мари перевернулась. Лед под ней был удивительно прозрачен. — Вы не слышали? — мужчина в отражении нагнулся ближе, и фантом чужого присутствия прожег Дюбуа кожу. — Лед хрустит очень похоже. — Конечно. — не стал спорить мужчина. — Но мне все же кажется, что это было стекло.