Отражение

      Виктор разумел себя человеком холодного расчета. Другие плохо уживались с порядками Дурмстранга. Долг шел вперед темперамента. Вперед мимолетных желаний, страстей, подчас, вперед семьи. А долг предписывал любому северянину хранить голову в холоде. Бесконечно длинные ночи вытачивали из самого заурядного мальчишки мужчину. Виктор гордился тем, что мог называть себя таковым. Он многим казался грубым из-за бескомпромиссной прямоты, что у задетых создавало ложное впечатление вспыльчивости. Но, в чем Виктор был всегда безоговорочно уверен, так это в трезвости собственного рассудка. Холодный расчет его еще ни разу не подводил. — Скажи мне, что мне сделать.       Последние ночи было особенно тихо. Смерть Аберфорда, внезапная и глупая, ненадолго погрузила армию в хаос. Боевые командиры спешили поделить власть и занять освободившееся место, а сторона противников праздновала победу за победой. Только Мари оставалась удивительно равнодушна. Будто приняв неизбежность исхода, она продолжала сопротивление скорее из привычки. И ее отстраненная рассудительность, раз за разом поражая Виктора, удерживала их в паритете с врагами. Дюбуа оставалась единственной ниточкой, хранившей солдат от безумия. Война затягивалась. Народные волнения стихийно вспыхивали по стране все чаще. Старики шептались о переговорах. Крамм понимал, что единственный выход, при котором Мари могла бы остаться жива, был, стань она главнокомандующим. Потому он не удивился, когда после возмущений старших командиров, что ребенку нельзя доверять судьбу целой страны, и опрометчивого заявления Грюма, что девчонку надо отдать Воланду, Гермиона убила его. Озверевший Римус даже не успел дернуться со своего места. — Еще предложения? — спокойно спросила Грейнджер из-за спины Мари. — Это саботаж! — воскликнул Праудфут. — Захват власти! — Мы будем голосовать. — оборвал его Рон. — И возможность сдачи командира Дюбуа темной стороне вне обсуждения. — Вполне уместные требования. — рассмеялась Тонкс. — Девчонке хватит боевого опыта. — Это рисковый ход, но я согласен. Мы будем ее направлять. — хмуро добавил Люпин.       Из лагеря в лагерь переходили записки, что принятое на совете решение либо станет их спасением, либо концом всего. Пока люди решали, как им относится к новому ходу вещей, и готовились к первой операции под новым руководством, солдаты настороженно затихали при виде Мари. Самой Мари до этого как будто не было и дела. — Разве имеет значение, что я об этом думаю? — равнодушно спрашивала Мари. — Посмотри. Они продолжают жить.       А ты, хотел спросить Виктор. Он понимал, что Мари права. Может, ей не хватало боевого опыта, может, она не хотела оказаться на этом месте, но значения это больше не имело. Человеческая природа оказалась поразительно живучей. Что бы с ними не происходило, они продолжали жить. Поначалу, это не вызывало в Крамме ничего, кроме отвращения.       Виктор не хотел становиться невольным свидетелем некрасивой сцены. Чужие душевные боли были ему безынтересны. Он их чурался. С юных лет любовь, которая толкает на безумства, та любовь, о которой грезят все легкомысленные барышни, представлялась ему не то что бы пустой, но разрушительной. Она обезображивала человека, лишая его достоинства и твердости духа, отбирая у него все, что представлялось Виктору неприкосновенным. Если что-то и могло напугать бесстрашного болгарина, так это чувство, лишающее тебя собственного лица. Он тяжело вздыхал, видя метания товарищей, и малодушно радовался, что такая роскошь была ему недоступна. — Ничего. — вздохнула Гермиона. — Пожалуйста. — задушено взмолился Рон. — Пожалуйста, Миона. — Что ты хочешь от меня услышать? — голос Грейнджер был спокойным, немного усталым, даже раздраженным. Как у взрослого, бросившего втолковывать юноше прописные истины по кругу. — Что ничего еще не кончено. — Нет.       Виктору было почти жаль Уизли. В этом решительном «нет», в том, как Гермиона его произнесла, была неотвратимая оконечность. Спор здесь был неуместен. Таким тоном судья зачитывает приговор на смертную казнь, тщательно взвесив все за и против, придя к единственно верному выводу. Совершенно без чувств. Сухая констатация факта. Виктор видел, как после вот таких вот «нет» у людей земля из-под ног уходила. Как трескался мир, разлетаясь вдребезги так, что нечего было собирать после не только от мира, но и от себя самого. — Миона… — Я пойму, если после этого ты не захочешь иметь со мной дела, но на Мари это влиять не должно. — Да о чем ты вообще говоришь? — обреченно взвыл Рональд. — Она-то тут при чем? — При всем. — хмуро припечатала девушка. — Ты слишком многое проглядел. Сейчас единственное, на чем нам надо сосредоточиться, ведение боя. Это конец разговора. — Потому что ты так сказала? — озлобленно бросил Уизли. — Потому что все и всегда должно быть, как ты того хочешь. — Не превращай это в скандал. Ни у кого сейчас нет на твои детские выходки ни сил, ни времени. — Прости. — тут же отступил Рон. — Прости меня. Тогда мы поговорим позже? Пожалуйста?       Гермиона не ответила. Страсть обличает в человеке жалкую природу. Слабость и ничтожество. Виктор внезапно подумал, что с любовью она имеет мало общего. Даже с той, что толкает на безумства. Возможно, просто и он сам был слегка безумен.       Виктор хмуро смотрел вслед удаляющемуся Рону. Крамм не боялся нести ответственности за свои действия, а иногда и за действия других, но он знал, что одурманенные любовью, одураченные собственным рассудком люди способны на страшные вещи. Он видел, как их совершали те, в ком было куда больше силы, чем в Уизли. Вероятно, кто-то мог бы сказать то же о самом Викторе. Он надеялся, что то же можно сказать о еще одном человеке. Он надеялся, что этим человеком была не Мари. — Драко? — Виктор вышел на веранду и бросил взгляд на хмурого Блейза. — Не помешал? — Что ты. — вздохнул Забини, вдавливая окурок в пепельницу. — Мы уже закончили.       Малфой проводил друга долгим взглядом. Виктор в себе никогда не сомневался. В других — определенно, но не в себе. Он знал цену таким сомнениям и, если оказывался не уверен в результате, предпочитал выждать. Пожалуй, впервые он не знал, поступает ли верно, и это раздражало его невыносимо. — Пройдемся? — Крамм качнул головой в сторону леса.       Виктору совершенно точно не следовало начинать этот разговор. Ему всегда удавалось разделять свои представления о долге и верности и реальную жизнь. Он не тяготился пустыми терзаниями и не обнадеживал других, даже друзей. Мари не была ему даже другом. — Что-то случилось?       Мари никогда не казалась Виктору героем. По правде, эта растерянная щуплая девица, так не похожая на кого-то, кому оказалось бы по силам вести за собой, не то что уважения не внушала, едва ли тянула на свои года. Крамм никак не мог взять в толк, отчего никто в лагере не замечал, как отстраненна была Дюбуа. Какой уставшей и истрепанной она выглядела. Какой мертвой. Ему казалось это очевидным. Но люди свой выбор сделали и старательно натягивали на нее выдуманные образы, приписывая достоинства, которыми та не обладала. Так банальная удачливость обращалась стратегией, а желание выжить — героизмом и самоотверженностью. Виктор знал, что виной многому в мире становится случай, и знал, что на случай полагаются лишь глупцы. Окажись Мари лишь немного сильнее, всего каплю меркантильней и эгоистичней, кровь пролилась бы раньше. Им просто повезло. Но это везение не обращало Мари тем, кем она не являлась, и Виктор не видел в Мари героя. На беду, он видел в ней человека. И этот человек уже давно стоял на краю. — Мы не можем спасти всех.       Лагерь спал. Палатку тускло освещало две лампы. В их свете белое лицо Мари выглядело, как восковая маска. Виктор думал, что, если поднести свет поближе, она оплавится и начнет стекать, оставив после себя только пустоту. Виктор спросил себя, а не это ли произошло… — Я знаю. — Рино стиснул кулаки. — Знаю. — В таком случае, свободен. — Мари кивнула юноше и развернулась к карте.       Бои разворачивались по узкой полоске оксфордского приграничья, и велика была вероятность, что если не пробить оборону до наступления зимы, их истощенные силы снова прижали бы к береговой линии, и весны бы они не дождались. Аберфорд был сильным магом и умело вел повстанческое сопротивление, но для открытой войны ему не хватало широты взглядов. Его прагматизм, граничащий с бесчеловечностью, привел к бессмысленным жертвам, а непоследовательность к потере западного фронта. Война представлялась ему благородным подвигом, несмотря на прожитые годы, и он не желал опускаться до грязных методов, к которым прибегали последователи Воланда. Теперь, Мари была вынуждена брать на себя ответственность за возможную гибель двух отрядов. Ей нужно было сделать выбор, и, что бы она не выбрала, нашлись бы хулители. Они находились всегда. В Мари видели оружие, но нарядили в белые одежды. Виктор не верил, что ей удастся этот выбор сделать.       Дюбуа оперлась о спинку стула и стиснула пальцы на деревянной перекладине. Рональд стремительно подошел к ней и обхватил за плечи. — Ты все правильно сделала. — забормотал он. — Другого выхода не было, все это понимают.       Когда Виктор только пришел к ним, Гермиона сказала, что ей безразлично, на чьей стороне он был, есть или будет, но, если он навредит Мари, она сожжет его в адском пламени. Тогда Крамма позабавили смелые слова девушки. Такая самоотверженность перед лицом дружбы вызывала разве что легкую досаду. На самого себя. Может, именно самоотверженность так ему в Грейнджер и полюбилась. Но, чем дольше Виктор проводил время с Дюбуа, тем отчетливее понимал, что гнев Гермионы вызывала вовсе не любовь, а ненависть. Цепному псу главнокомандующего было безразлично чьи кости грызть, до тех пор, пока их обладатель нес вред Мари. Она смотрела на Уизли прицельно. Готовая бросится в любой момент. — Сегодня я спасла врага. — равнодушно бросила Мари.       Виктор знал, что не стоит ему лезть в это болото. В страшных зеленых глазах их главнокомандующего были тина и грязь целого мира. Не ему было туда соваться. Не выбрался бы. Нет. Это Гермионе хватало сноровки раз за разом вылезать оттуда и выволакивать следом едва дышащую Мари. Виктор тяжело вздохнул. — Да, мы все иногда так делаем. — Размывает границы, правда? — Вовсе нет. — покачал Крамм головой. — Стало быть, тебе не кажется, что мне впору каяться?       В палатке было жарко. Рана на лбу Дюбуа была наспех штопана неаккуратными стежками. Спустя столько времени мало кто придавал особое внимание таким вещам. Само заживало и ладно. Мари воткнула красный флажок в карту и обернулась. — За что? — Говорят, — медленно начала Мари. — на войне либо ты, либо тебя. Кто-то другой на твоем месте вздернул бы меня за предательство.       Виктор посмотрел на Дюбуа, на эту девицу, совершенно не похожую на героя, и ощутил злость. То, с какой легкостью она шутила о собственной жизни, от которой на беду зависело так многое, задевало его сильнее, чем хотелось признавать. Она не была ему другом, не была соперником, не вызывала ни желания защитить, ни следовать. Она была всего лишь человеком, волей случая оказавшимся посреди бойни. — Почему ты просто приняла меня? — Это был Аберфорд. — Аберфорд хотел казаться темным рыцарем, готовым взять на душу грех. — резко бросил Крамм. — Но мы оба знаем, что он, как и многие до него, пал жертвой власти. Он был недальновидным мстительным стариком и был бы рад избавиться от меня, представься такая возможность. — Видишь, как удачно, что он умер раньше, чем шанс представился?       Виктор не чувствовал ответственности за этот убогий мирок, в котором им всем не повезло родиться, как и не чувствовал ответственности за Мари. Ему претили слезы людей, готовых обласкать славой свое замаранное знамя света. Он был не готов брать на себя такой груз. Он этого не хотел. — Гермиона?       Послевоенный Лондон пах гарью. Виктор ненавидел запах гари. Он напоминал ему о белокуром мальчишке с пушистыми ресницами, капля в каплю как у сестры. Напоминал о том, с чем им всем порой приходилось мириться. — Почему не убил? — Мари, подслеповато щурясь, штопала свитер. — Думаешь, стоило? — А ты спасал их не для того, чтобы они жили? — Кто его знает, какая жизнь ждала бы их после.       Дюбуа оборвала нить зубами, воткнула иголку в моток ниток, устало потерла глаза. Крамм совершенно не понимал Мари и не мог предугадать ее действий. Она могла быть горячечна, могла быть резка и бескомпромиссна, умела отстаивать свои решения и все же, где-то в самой глубине зрачков, оставалась чудовищно равнодушна. Возможно, именно этот лед и позволял ей раз за разом менять стратегию в верном направлении, подчас непонятном никому, кроме нее самой. Ее представления о морали и том, какие поступки следует называть преступными, были не более понятны, чем погода. Гермиона говорила, что только Мари удалось остаться человеком в этой войне. — Я не верю, что, чтобы спасти кого-то, нужно кем-то пожертвовать. Я не верю, что после смерти наступает любовь. — Дюбуа говорила ровно, не смотри Виктор ей в глаза, не догадался бы, что она плачет. Виктор понял.       Старые выцветшие обои пахли гарью. Грейнджер дернула плечом, сжала кулаки, издала какой-то странный звук и замотала головой. Кухня маленькой лондонской квартирки была впотьмах. Через небольшое окно рядом с плитой пробирались вспышки проезжающих мимо машин. Они освещали сгибающуюся фигуру Гермионы. Вспышка, волосы стекают по плечам. Вспышка, колени подгибаются. Вспышка, дрожащие пальцы хватаются за потертый подоконник. Крамм обхватил женщину за пояс. — Я так не могу. — задушено выдавила Гермиона. — Она умирает, Виктор. Умирает, и я не могу ее спасти.       Виктор хотел сказать несчастной Гермионе, что Мари мертва уже давно, и больше некого спасать. Хотел сказать, что это не имеет значения, раз уж они выжили. Что нужно двигаться дальше. — Значит, это должна быть не ты. — тихо проговорил он в кудрявый затылок, жмурясь. — Но мы найдем выход. — Ты не понимаешь. — Грейнджер покачала головой. — Она… она смотрит своей смерти в глаза каждый день. Я не знаю, сошла ли я с ума или мы обе. Всем будет только проще, если она умрет, эта мысль пугает меня. Я думала, что понимаю, что мне уже неважно, я преодолела, но теперь знаю наверняка. Пока она рассказывала, я только догадывалась, но теперь я тоже видела. — Гермиона? — Виктор чувствовал, неровный бой сердца под напряженными пальцами, прямо в желудке. Он сглотнул. Ему казалось, что его собственное сердце тоже опустилось. — Что ты видела?       С улицы раздался протяжный сигнал автомобиля. Визг тормозов. Чей-то громкий крик, ругательства, звук удара. Лучи фар, точно прожекторы, попали в их окно. Гермиона медленно обернулась. В этом свете ее глаза показались Крамму почти черными. — Я видела… — Любовь. — Виктор заметил, как Драко сбился с шага.       Они брели через голый заснеженный лес. Виктору не нравился этот лес. Когда он очутился в нем впервые, под ногами шуршали пожелтевшие листья, и его преследовало тягостное ощущение утраты. Не его. Чье-то чужое. Оно сочилось из земли, отравляло воздух и не желало пускать чужака дальше, не оставляя чужаку иного выбора, кроме как идти. Лес оборвался резко. Деревья просто внезапно расступились, открывая взору широкое поле, усыпанное цветами в высокой траве. По возвращении, Мари смерила Виктора долгим мрачноватым взглядом и едва заметно улыбнулась. — Что? — суховато спросил Малфой. — Любовь. — спокойно повторил Виктор и усмехнулся. — Пугающее чувство, не правда ли? — Ты хотел поговорить со мной о любви?       Драко начал с улыбкой острой, как осколок льда, но закончил в ироничной, усталой манере. Крамм оглядел мужчину критически. Мари не была героем, но Драко так никому бы и в голову не пришло назвать. Виктор никогда не полагался на случай и предпочитал не полагаться на других, но в этом разбитом то ли недруге, то ли случайном встречном, определенно не герое, внезапно видел человека. Он глубоко вздохнул. — Когда в мире не остается ничего, в нем все равно остается любовь.       Албания все изменила. Виктор понял это сразу. Вернувшаяся Гермиона казалась еще мрачней. Она упрямо молчала об их с Мари путешествии. Сама Мари только коротко известила, что операция оказалась провальной, а на следующее утро выглядела так, словно ей разбили сердце. Виктору этот вид был знаком. Он и сам иногда замечал его на собственном лице, в отражении глаз Гермионы. — Что мне сделать. — тихо спросил Виктор. Гермиона хмуро посмотрела на него через костер. — Скажи, что мне сделать, чтобы ей стало легче. — Ты же говорил, что она тебе не друг. — не весело усмехнулась Грейнджер. — Говорил. — Всех не спасти. — Ты правда в это веришь? — в глазах Драко появился какой-то больной блеск. Виктор подумал, что его решение либо станет их спасением, либо концом всего.       Лес оборвался неожиданно. Крамм качнул головой, и Малфой уставился на поле, где из-под снега торчали синие цветы. — А ты?