Пересекая параллели

— А мне обязательно туда идти? Сатору откидывается на спинку невероятно дорогущего и такого же невероятно неудобного кресла. Он кладет ногу на ногу, скрещивает руки на груди. Он не пытается закрыться от вечно давящего на голову мира, он пытается запереть внутри себя ядовитые слова, которые могут в любую секунду проскользнуть наружу, которые могут раздавить, разрушить и превратить в ничто неокрепшую психику ребенка. Узкие линзы очков хоть и позволяли частично видеть поверх них, но он все равно опускает голову вниз, чтобы во всей красе явить миру свое искреннее и ни разу не наигранное возмущение. — Может ты и шаманом передумал становиться? — тон его голоса ни на каплю не походит на поучительный. Он насмешливый, проваливающийся в издевку и откровенное презрение. Сатору с досадой понимает, что пара ядовитых капель все же просочилась сквозь тонкие трещины его, некогда кажущегося нерушимым, барьера. Пацан слышит слова своего учителя и цепенеет на месте. Рука, которой он подпирал дверной косяк, безвольно соскальзывает вниз и повисает, будто лишенная костей и мышц. В глубине холодной синевы его глаз яркими кристаллами блестит страх. Он чувствует его тонкие нити, затягивающиеся вокруг шеи, и резко опускает голову, боясь, что эту вспышку сомнения воспримут за положительный ответ. — Нет, — тихо, почти шепотом, протестует он, — не передумал. Просто решил, что там я буду только мешаться. С другого конца комнаты доносится такой тяжелый вздох, что даже деревянные половицы начинают жалобно поскрипывать. — Нельзя, не прикладывая никаких усилий, стать сильным, — к голосу Сатору снова возвращаются столь знакомые мягкие ноты. «Если только ты не Годжо Сатору» — насмешливо заканчивает сам у себя в голове. Он медленно встает со своего места, в пару широких шагов настигает все также неподвижно стоящего ребенка, кладет широкую ладонь на лохматую макушку и слегка взъерошивает волосы. — Ты отлично знаешь теорию, Мегуми, но тебе не хватает практики. — Дух утопленника, — задумчиво бормочет парень, поднимает свои большие глаза, обрамленные длинными ресницами, и холодной синевой цепляется за яркий аквамарин чужих глаз. — Я справлюсь с ним? — Я буду рядом, — усмехается Сатору, — так что справишься. Если сильнейшего мага современности спросят, что стало отправной точкой столь кардинальных изменений его характера, то он искренне потупит взгляд и скажет, что никаких изменений даже не заметил. Он всегда был таким. Всегда чувствовал эту ответственность перед подрастающим поколением, всегда ощущал вес значимости своего положения, всегда знал свое истинное предназначение. Он будто был рожден для того, чтобы стать учителем, наставником, проводником — называйте, как хотите. Его жизнь была дана не ему, а всему человечеству. Он никогда не принадлежал себе, он всегда чувствовал, что является частью чего-то настолько большого, что это значение даже в голове сложно уместить. В голове простого смертного, конечно же. Потому что голова Годжо Сатору способна уместить абсолютно все. Его выдающиеся мозги работают без остановки, его глаза видят все и сразу, органы его чувств постоянно улавливают малейшие изменения в окружении. Он замечает все — абсолютно все. И если что-то начинает идти не так… а, впрочем, такого давненько не случалось. Жизнь в магическом мире стала спокойной. И сложно сказать: это затишье перед бурей или же это Годжо Сатору пресекает все малейшие попытки эту бурю начать. С постоянной регулярностью он засиживается в аудитории после занятий и болтает о чем-то с неопытными первогодками, вечно пристает к старшекурсникам с советами по улучшению своих боевых навыков, и его просто невозможно оттащить от опытных и невероятно сильных шаманов, которые изредка появляются в стенах колледжа. Он до тошнотворного участливый, до омерзения приветливый и дурашливый. И до щемящей боли в груди сопереживающий. Директор Яга постоянно оправдывается и успокаивает новичков, говоря, что у учителя Годжо «особый» подход к обучению, что нужно немного потерпеть и потом все к этому привыкнут и перестанут даже замечать. Вечно угрюмый и неприветливый Нанами рассказывает, что в детстве Годжо свалился с кровати и ударился головой, вот поэтому и ведет себя как сельский дурачок. Обворожительная Мэй Мэй всегда смеется над этим предположением и в своей игривой манере добавляет: «а дурачок-то сильный». Чрезвычайно пьяная Сёко во время одной из их редких, но довольно продолжительных попоек, заплетающимся языком брякает, что теперь в поведении Годжо замечает все больше черт Гето. И только в тот момент все присутствующие замечают, каким тихим и незаметным стал Сатору. Сёко знает, что поведение его однокурсника, напарника и друга претерпело изменения. Сёко знает это, потому что была свидетельницей этих изменений. Сёко знает это, потому что сама с тех пор сильно изменилась. Сёко знает это, потому что их дуэт когда-то был дурашливой троицей. Они замечают ее одинокую фигуру до того, как она успевает скрыться за тяжелой массивной дверью, ведущей в северное крыло корпуса. Сатору делает вид, что не видит, как в побледневших пальцах растворяется тонкая сигарета, так не вовремя извлеченная из уже пустой пачки, что валяется теперь в урне неподалеку. Если бы не Мегуми, то непременно предложил бы ей огоньку, благо что в его кармане до сих пор валяется зажигалка, которую он стащил у Сёко в попытке хоть так заставить ее бросить добровольно и сознательно гробить свое собственное здоровье. «Все равно мы умрем. Так дай же хоть это сделать с кайфом» Мегуми заметно прибавляет шагу, когда замечает приветливую улыбку, озарившую лицо Сёко. Он никогда в этом не признается, но ему нравится госпожа Иэири. Она немногословна, лишена пафоса и дерзости. Она говорит простые слова поддержки, наклеивает на ссадины пластыри с единорогами и искренне смеется над неумелыми попытками парнишки пошутить. — На задание идешь, Мегуми? — спрашивает она, слегка наклонившись вперед и уперев руки в колени. — Да, вместе с учителем Годжо, — паренек горделиво вскидывает кверху нос, едва добравшись до уровня глаз девушки. Сёко бросает в сторону подошедшего Сатору многозначительный взгляд. — Ммм, понятно, — нараспев тянет она, — тогда пожелаю тебе удачи. Смущенный Мегуми тихо лепечет невнятное «спасибо» и так сильно желает спрятаться за дверью, что спотыкается об нее и летит в эту непроницаемую черноту неосвещенного помещения. Из груди Сёко вырывается нечто среднее между вздохом сожаления и истеричным смешком. Сатору же просто устало выпускает воздух из своих легких. — Задание еще не началось, а он уже покалечился, — распрямляется она, но все равно их разница в росте настолько большая, что приходится слегка задрать подбородок. — Кого-то это мне напоминает. — Я не такой, — морщится Сатору. — Да, ты хуже. Годжо демонстративно стаскивает очки на кончик носа и так медленно закатывает глаза, что за это время, кажется, можно было спокойно выкурить пару сигареток. В руке девушки как раз мелькает одна такая, которая сначала игриво прокатывается по костяшкам пальцев, перепрыгивает с одной руки на другую и оказывается зажатой между указательным и средним пальцами. Тоже демонстративно и театрально. Сатору в ответ на это осуждающе щурится, но потом понимает, что на такие взгляды у Иэири с рождения иммунитет, поэтому быстро бросает это дело и просто с нескрываемым интересом принимается рассматривать лицо своей подруги. Как будто это их первая за долгую разлуку встреча. Как будто они не общались о какой-то совершенно нелепой и бессмысленной ерунде еще утром. Это странно. Потому что Сатору удается заметить то, что раньше он никогда не замечал. И это осознание оказывается обнаруженным, оно приводит девушку в замешательство. Она быстро опускает взгляд, искренне желая найти причину столь высокого уровня внимания к собственной персоне. На халате остались следы крови? Или где-то прожглось пятно от тлеющего пепла? — У тебя такие волосы длинные стали. — Ты как всегда невероятно внимателен и чуток к своим товарищам, — облегченно смеется Сёко. Хорошо, что это оказались волосы, а не остатки чьих-то взорвавшихся ранее мозгов. Она небрежно проводит рукой по волосам, которые теперь уверенно касались ее острых плеч. — Да, решила попробовать что-то новенькое. «Или сохранить старенькое» — мысленно парирует Сатору. Ведь не зря люди говорят, что волосы хранят воспоминания. — Тебе очень идет, — Годжо пальцами хватается за вывернувшуюся прядь и приглаживает ее, заставляет стать такой же, как и все остальные. — Можешь не стараться, на меня твои чары не действуют, — закатывает глаза Сёко. Сатору слегка подается вперед, улыбается своей самой обворожительной улыбкой. — Именно, моя дорогая и горячо любимая Сёко, я даже не начинал стараться. — Ой, идите уже, учитель Годжо, — отпихивает в сторону загородившего подход блондина, — а то от работы отвлекаете. — Я знаю, ты будешь по мне скучать, — кричит вслед Сатору и заливается звонким смехом, когда в ответ видит средний палец, торжественно выставленный на всеобщее обозрение. Он быстро нагоняет Мегуми, который стоял в коридоре и усиленно растирал ушибленную ногу. При виде своего учителя страдальческое лицо мгновенно обретает черты мужественности и геройской стойкости. Это смешит Сатору, но вслух он решает ничего не произносить. Просто кивает головой в сторону выхода и отворачивается от пацана. Пусть привыкает к суровой реальности. Пусть научится самостоятельно справляться с ударами судьбы и нести ответственность за свои же собственные поступки. Кто-то скажет, что это жестоко по отношению к столь маленькому ребенку, но Годжо с нескрываемым удовольствием ответит, что его ученик — не изнеженная девчонка, которая начинает хныкать, не получив желаемую игрушку. Мегуми сообразителен не по годам. Все, кто с ним общался, говорили, что никогда бы не подумали, что этот парнишка учится в третьем классе. Донельзя раздутое эго великого и ужасного сильнейшего мага современности удовлетворенно урчит каждый раз, когда слышит эти слова. — Сегодня тебе невероятно повезло, пацан, — Сатору останавливается у главных ворот колледжа, — поедем на служебной машине. Ему даже смотреть не надо — он буквально чувствует волны счастья и восторга, накатывающие на него со спины. И чувствует тянущую боль от проникновения под кожу тонкой иглы зависти. Как же ничтожно мало нужно для того, чтобы заставить ребенка ощутить искреннюю радость. Это маленькое сердце способно вместить столько любви, способно дать столько любви… Оно еще не зачерствело, не превратилось в холодный камень, не обросло слоями защитной коры. Оно живое. Оно еще не встречалось с этими низменными, отвратительными и мерзкими качествами всего рода человеческого. Его не предавали, в него не вонзали ножи, его не разрывали на куски. Оно не сталкивалось с отречением, непринятием, непониманием. Пока еще не сталкивалось. И Сатору очень хочет оттянуть этот момент столкновения. Он пропускает вперед Мегуми, который от нетерпения уже начинал пританцовывать на месте, смотрит, как тот юрко проскальзывает в просторный салон автомобиля, гнездится на месте, упирается локтем в широкую дверную ручку, кладет голову в раскрытую ладонь и с восторгом смотрит через затемненное окно. Самому приходится согнуться в три погибели, чтобы не зацепить головой крышу, поджать колени поближе к себе, чтобы хоть как-то разместиться на заднем сидении. Он быстро хлопает по водительскому креслу и жестом показывает, чтобы тот придвинул ближе пустующее пассажирское место впереди. В образовавшемся свободном пространстве ему удается вытянуть свои бесконечно длинные ноги и даже скрестить их между собой, как он это обычно любит делать. Левая рука ложится на спинку мягкого дивана, пальцы щекочут концы лохматой шевелюры Мегуми, правой рукой он тоже упирается в дверную ручку и тоже подпирает ею висок. Он вынужден всю дорогу смотреть в окно, потому что обычно поездки в служебном автомобиле даются ему с трудом — его укачивает. Именно поэтому, наверное, он сознательно отказывается идти учиться на права, хотя Сёко каждый раз твердит, что водители этим недугом никогда не страдают. Сатору знает, что даже в этом правиле он — досадное исключение. Потому что еще никогда не было случаев, когда у водителя вместо двух глаз было целых шесть. Он иначе видит окружающий мир. И если к привычному нескончаемому потоку информации добавится еще и необходимость контролировать ситуацию на дороге, Сатору рискует окончательно и бесповоротно зажарить свой выдающийся мозг до хрустящей корочки. Нет, спасибо. Передвижений на своих двоих ему более чем достаточно. — Это место находится так далеко от центра? — тихо спрашивает Мегуми, практически перекатившись в сторону Сатору на очередном резком повороте. — Ага, — откликается блондин, хватается за шиворот детской толстовки и тянет в сторону, — пристегнись-ка. Мегуми недовольно ворчит, но приказ мгновенно выполняет. Сатору давит в себе язвительный смешок. Как бы сильно этот пацан не протестовал, он всегда беспрекословно слушается своего учителя, всегда выполняет все его наставления. Он как губка впитывает бесконечный поток информации, уже где-то там глубоко внутри себя сортируя полученное на «ценное» и «бессвязный бред». Сатору знает, что частенько несет откровенную чушь, но это скорее обычное проявление защитной реакции. На неудобные вопросы, на пристальные взгляды, в которых острым ножом блестит понимание, на сочувствующие вздохи. В лицо мир кричит ему «сильнейший», а за спиной тихо шепчет «несчастный». Печальный одинокий учитель, который за глупой улыбкой скрывает внутренний надлом. Надлом, который этот самый мир и допустил. Возможно, который и нанес. Мир жесток в своей циничной бескомпромиссности, отказе от спасительного «или», игнорировании жалких попыток найти другой путь. Нет никакого другого пути. Все роли определены задолго до начала спектакля, все всегда идет согласно сценарию. Хочешь поторговаться? Ей богу, ты не на рынке. Тут как бы не сделать хуже. А хуже сделать можно. Всегда можно. На такую опцию у мира есть разрешение. Годжо Сатору на собственной шкуре ощутил силу этого «хуже». Когда решил перехитрить судьбу, когда слишком много взвалил на свои неокрепшие подростковые плечи. Когда слишком высоко задрал нос, и мир с огромным удовольствием по нему щелкнул. Щелчок этот до сих пор отдается в мозгу тяжелым свинцовым выстрелом. Он отворачивается снова к окну, безучастно смотрит на то, как мимо проносятся здания, дома, деревья, люди… мир бежит мимо, а он стоит в стороне и смотрит на это, не имея возможности хоть как-то повлиять. Для мира он невидим. Для мира он — странный барабашка, который сбрасывает книги с полки, который прячет второй носок, который переставляет с места на место грязную кружку. Для мира он не важнее пустого спичечного коробка. И даже если бы мир узнал истинное предназначение Годжо Сатору, то лишь брезгливо поморщился бы и отвернулся. Кто? Шаманы? Сударь, да вы больны, вы бредите. Выпейте таблеточку и успокойтесь, пожалуйста. Сатору и не нужно видеть восхищение в глазах людей, не нужно слышать восторженные возгласы, не нужно чувствовать потное прикосновение чужих пальцев к своим рукам. Он все еще помнит, как было до тошнотворного противно находиться в окружении поехавших сектантов, которые видели его, для которых он был осязаем, невероятно важен и ценен. Для них в тот момент он был самым настоящим божеством, спустившимся с небес на эту бренную землю и принесшее на своих окровавленных руках спасение. Спасение, небрежно завернутое в хлопковую простыню. Спасение в очаровательной школьной форме. Спасение с неожиданно высоким голосом, в котором постоянно слышался перезвон колокольчиков. Может, их все же стоило убить? Ведь смысла, о котором говорил Сугуру, он так и не увидел. Иронично, что и сам Гето, кажется, утратил этот самый смысл. Или же обрел новый… Машина медленно сбавляет скорость, когда на горизонте появляется двухэтажное здание, окруженное заросшими кустарниками и забором в металлическую сеточку. Сейчас раннее утро, посторонних зевак поблизости быть не должно, но Сатору все равно жестом приказывает водителю тоже немного поучаствовать в их миссии и оградить здание непроницаемой завесой. Сам он делать это категорически не любит. Он считает, что так только сбивается его острое чутье, связь с завесой действует как глушилка, не давая ему в полной мере чувствовать и ощущать все то, что происходит внутри нее. Он знает, что это бред, что нет в этом мире силы такой мощи, которая была бы способна сбить его с намеченного курса. Есть только люди, которые могут такое с ним провернуть. Забавно. Он уже и не припомнит, когда так часто вспоминал о своем друге. Это влияние осенней сентиментальности или же… предчувствие? — Здесь х-холод-дно, — стуча зубами, бормочет Мегуми. Он накидывает на лохматую голову капюшон, тянет толстые концы шнурка, и край черной ткани неровной гармошкой стягивается вокруг лица. Выглядит глупо и нелепо. Сатору роняет смешок в сжатый кулак и видит, как маленькое облачко пара растворяется на фоне бледной руки. Правда, холодно. Скоро наступит зима, и станет совсем тоскливо. — Тогда ускоряемся, чтобы окончательно не замерзнуть, — говорит он и принимается считать шаги до входа в здание. Позади слышится торопливое шлепанье по сырой земле маленьких детских ног. К моменту, когда они добираются до обшарпанных металлических дверей, высоко в небе дрожащей пленкой растекается завеса. Теперь их точно никто не сможет потревожить. Сатору поворачивает ручку по часовой стрелке и тянет дверь на себя. Та с отвратительным скрипом поддается и впускает незваных гостей внутрь. По всем правилам магического колледжа сначала входит старший по рангу шаман, а уже вслед за ним следуют остальные. На всякий случай блондин активирует бесконечность. Мало ли, вдруг кто-то пожелает пожать такой знаменитости магического мира руку. Брезгливый Годжо не хотел бы этого. — Тихо, — почти шепотом говорит мальчишка, ни на шаг не отставая от своего учителя. — Даже слишком тихо, — откликается Сатору. Он рад, что малец тоже это заметил и не списал на странный эффект возведенной завесы. Звуки их шагов, отзвуки голосов, даже скрипы открывающихся дверей — все это тонет в плотном затхлом воздухе. Блондин замирает на месте, подносит руку к уху и делает пальцами щелчок. Он тоже звучит так, как будто его сделали где-то за стенкой. — Эффект проклятья? — делает предположение Мегуми. — Возможно, — сомневающимся тоном басит Сатору. Он оборачивается и неожиданно для себя самого смотрит слишком серьезно в широко распахнутые глаза своего ученика. — Не теряй бдительности ни на секунду. И всегда оставайся рядом со мной. В ответ парнишка стягивает порядком надоевший капюшон, отчего его волосы теперь еще больше похожи на свалявшуюся собачью шерсть, и утвердительно кивает головой. Каждый раз, когда Утахимэ видит Мегуми, она начинает жалобно скулить и хныкать о том, какой же везунчик этот противный и мерзкий Годжо. Потому что именно в его загребущие руки попал идеальный во всех смыслах ученик. Исполнительный, ответственный и бесконечно преданный. Мечта любого учителя. И, конечно же, именно эту мечту и обучает великий и сильнейший маг современности. Иначе просто быть не может. Сатору душит в себе желание потрепать лохматую голову пацана, потому что это уже будет слишком сопливо и сентиментально. Поэтому просто обходится одобрительным смешком. И сворачивает в длинный широкий коридор, в конце которого такой яркий свет, что, стоя здесь — в густой тьме, смотреть на него физически больно. Звук его шагов все так же утопает в вязком, пружинистом воздухе, который с каждым вдохом оставляет на стенках легких забродившую сладость. Мягкая кислинка винограда и горечь ядовитых косточек. «У винограда косточки не ядовитые, бестолочь» Он мысленно ругает архитекторов, создавших такой длинный и во всех смыслах бестолковый коридор. Сколько он так уже идет? Час? Два? Вечность? Может, он уже давно умер, а его проклятая душа попала в закольцованный ад, не имея ни малейшей возможности вырваться на свободу? Сатору уверен, что так будет выглядеть его личный ад: бесконечный коридор и эта тошнотворная сладость забродившего винограда. «Я так чувствую, отвянь» К спокойному безразличию тонкими дрожащими нитями тянется тревога, а после добавляется горькое осознание и парализующее предвкушение. Последнее чувство вытесняет все остальные, вальяжно расстилается в сознании, своими щупальцами опутывая голову, которая, кажется, вот-вот расколется на несколько крупных кусков. Оно намертво присасывается, оставляет после себя алые следы, словно от химического ожога. Как будто там есть место, где можно оставить следы. Как будто на теле этого мальчишки еще остались места, где нет уродливых шрамов — следов бесконечной борьбы за жизнь. Свою, чужую, целого мира… Сатору горько усмехается, потому что вспоминает то, с какой гремучей смесью эмоций на него смотрит Сёко всякий раз, когда он заваливается к ней после очередного не очень удачного задания. Страх вперемешку с отвращением и болью. Он знает, что ей неприятно прикасаться ко всем этим уродливым шрамам, которыми он буквально исполосован. Не по причине того, что они выглядят слишком мерзко, или же они все еще сочатся гноем и пахнут смертью. Она знает, что каждый такой шрам мог с легкостью оборвать жизнь ее близкого и дорогого друга. Это больно. Сатору знакома эта боль. Боль с привкусом забродившего винограда. Он уверен, что этот путь проделывает только для того, чтобы в конце оказаться обезглавленным. Жизнь-злодейка ведет его на эшафот, а там, в конце этого длинного пути, его ждет господин палач. У вас есть, что сказать напоследок? Хм, молчание — это тоже слово. Легкие буквально горят от спертого воздуха, голова кружится от пьянящей сладости. Ватные ноги почти заплетаются, путаются между собой, еще чуть-чуть и он свалится на середине дороги, так и не достигнув спасительного выхода. Задохнется от этой напирающей со всех сторон сладости, цепляющейся за одежду, просачивающейся даже через кожу, растворяющуюся в крови. Он ни с кем не спутает эту тягучую мягкость чужой проклятой энергии. Ведь в окружении нее он провел несколько лет своей жизни, он досконально изучил ее, разложил на составляющие и собрал в своеобразный коктейль, вкус которого, наверное, будет помнить всегда. И столкнувшись однажды, не спутает ни с чем. — Господин, — до его ушей доносится тихий детский голос. Девичий. Он такой робкий и нерешительный, что от его звука больно щемит в груди. — Господин Гето. Сатору делает шаг в яркую неизвестность. Свет жужжащих ламп отражается в мутной воде и болезненно слепит, отчего он резким движением пальцев вплотную придвигает к переносице холодный металл оправы очков, но все равно это плохо помогает, и он на несколько мгновений оказывается полностью — абсолютно полностью — ослеплен. — Глупо, наверное, спрашивать, зачем ты здесь, — голосом будто прощупывает почву, — но все же я спрошу. С другого конца гигантского бассейна слышится нервный смешок. Он не тонет в холодной воде, а отражается от нее и подобно свету лишает блондина возможности слышать. Осталось только, чтобы эта внезапная встреча лишила его возможности говорить. Сатору поднимает веки, резко налившиеся горячим свинцом, и смотрит на замершую гладь воды. Смотрит на отраженные в зеленоватом цвете блики, взглядом ведет тонкие линии трещин на стене, глазами цепляется за скребущие по оконной раме корявые ветки старого дерева. И изо всех сил старается не замечать то, с какой заботой и искренней любовью прижимает к себе Сугуру двух маленьких девочек, что отчаянно льнут к нему, ища в нем защиты. И этот вид лишает Сатору последней возможности взаимодействовать с этим жестоким миром. Потому что в детских глазах он — то самое мерзкое и страшное чудовище, которое пугает их, которое заставляет их беззащитно жаться к единственному источнику силы, единственной возможности остаться им в живых. — Тебе нельзя здесь находиться, и ты это прекрасно знаешь. — И что же ты сделаешь? Арестуешь меня? — усмехается Сугуру, прижимает тонкие запястья друг к другу и выставляет их перед собой, — Давай, попробуй. Сатору стоит у самого края бассейна и, не раздумывая ни секунды, делает шаг вперед. Начищенные до зеркального блеска ботинки даже не касаются водной глади. Он идет по воздуху, точно по земле. И останавливается только тогда, когда костяшки пальцев Сугуру упираются в его грудь. — Мне даже пробовать не надо. Мы оба знаем, что мне не составит никакого труда скрутить тебя и волоком притащить в магический колледж, — голос, точно росчерк стального меча, режет плотный воздух на ровные кубики. Губы дергаются и растягиваются в жестокую, почти злорадствующую улыбку. — А еще верхушка дала мне карт-бланш на твое устранение. Яга, конечно, будет возмущаться и отчитывать, но внутренне облегченно выдохнет, потому что бремя палача пало не на него. — Масамичи всегда был трусом, — выплевывает слова Сугуру, будто отхаркивает вязкий яд. — А ты, Сатору? Ты — трус? — Я не трус, но и не сумасшедший. При детях убивать тебя не стану, — рука Сатору делает выпад в сторону темноволосой девочки, которая набралась смелости и решила выглянуть из-за широкой брючины своего защитника. В ее невероятно больших карих глазах, как в зеркале, отражается ухмыляющееся лицо светловолосого парня, и это заставляет ее снова испуганно прижаться к ноге Сугуру. Тот чувствует страх ребенка и в успокаивающем жесте кладет руку на лохматую макушку. — Ты их пугаешь. — Не меня они должны бояться, — с ехидным прищуром говорит блондин. Он присаживается на корточки, корпусом отклоняется в сторону, явно желая получше рассмотреть девочку. Его ладонь с растопыренными пальцами начинает мельтешить у нее перед глазами. — Привет, малышка. Как тебя зовут? — Мы с чужаками не разговариваем, — возмущенно кричит другая, что была явно посмелее. Ее светлая голова появляется с другой стороны недвижимой колонны, в которую превратился Сугуру. Ее маленький пальчик тычется в сторону «чужака», хоть вторая рука и продолжает комкать ткань темных брюк. — Оставь в покое господина Гето! — Господин Гето? — голосом перебирает каждый слог этого сочетания, пробуя его на вкус. Приторная медовая сладость, щедро сдобренная корицей и покрытая тонкой полоской лимонной кислинки. Сатору очень нравится такое сочетание, и он с видом сытого кота довольно щурится. Средним пальцем слегка приспускает очки и нарочито медленно ведет взгляд своих аквамариновых глаз вверх по облаченной во все черное фигуре. — Не знал, что ты любишь доминировать… — Замолкни, учитель Годжо. При звуке своей фамилии и нового — все еще нового для него самого — статуса он недовольно фыркает и морщится. Потому что это уже звучит не так красиво и завораживающе. Из уст Гето слова не льются медовой патокой, а вытекают горькой жижей. Сатору поднимается, отступает на пару шагов в сторону и оборачивается, потому что резко вспоминает про присутствие здесь еще одного человека. Ему до сих пор сложно свыкнуться с мыслью, что на задания он теперь ходит не один. И это парадоксально настолько, что до абсурдного смешно. Ведь рядом с ним сейчас стоит вторая и не менее важная часть их некогда нашумевшего на весь магический мир дуэта. — Да, я так-то тоже не один сюда пришел, — неловко смеется он, рукой зарываясь в копну пепельных волос. Иногда Мегуми своими повадками напоминал маленького и несмышленого щенка. Он также боязливо озирался по сторонам, водил носом по ветру, будто выискивая запах опасности, бесшумно ступал по холодному полу, аккуратно прощупывая каждый сантиметр, взглядом оценивая все возможные риски. Его курносое лицо появляется в высоком проеме, дрожащие пальцы переплетены в характерной для призыва манере. По полу тянется длинная тень собачьей морды. — Знакомое лицо, — раздается справа от Сатору, и тот резко поворачивает голову, желая запечатлеть у себя в памяти это обескураженное, почти смущенное, выражение. — Похож на того, кто… — Да, это его сын. Сатору готов был в голос расхохотаться от этой неописуемой вереницы эмоций, поочередно сменяющих друг друга: начиная с удивления и заканчивая нескрываемым отвращением. — Я всегда знал, что ты поехавший, — тихо говорит Сугуру, взглядом просверлив пару дыр в районе лба, прикрытого белоснежной челкой. — Я дал обещание, — так же тихо откликается Сатору, — да и пацан так-то талантливый. Нельзя, чтобы такой шедевр природы оказался в неправильных руках. Взгляд Сугуру с лица собеседника медленно перетекает на упомянутые руки, и Сатору чувствует острое желание эти самые руки ополоснуть в бассейне. Но мелькнувшая тень улыбки говорит о том, что Гето с легкостью разгадал скрытый смысл чужих слов. Под неправильными руками, конечно же, понимались его собственные. Перепачканные в крови, хоть и до отвращения безобразных, но невинных людей. — Даже не знаю, кому из вас двоих, не повезло больше. Улыбка на лице Сатору обретает очертания оскала: — К чему ты клонишь? — К тому, что… Сугуру обрывает свою, откровенно говоря, восхитительную колкость и медленно переводит взгляд с лица блондина на фигуру ребенка, застывшую в неправильной и до жути неудобной позе, что была на другом конце бассейна. Картинка странно подрагивала, бесцветными кругами расползаясь по воздуху. Все вокруг погрузилось в этот противный зеленоватый цвет. В нос ударил резкий запах хлорки и чего-то подгнившего. Мегуми смотрит в противоположную сторону, пытается выцепить в беспристрастном и ничего не выражающем лице Сугуру что-то, за что он смог бы ухватиться, удержаться в этой реальности и тем самым спастись от неминуемого падения в бездну отчаяния и страха. — Не шевелись, — тихо приказывает ему брюнет, и мальчишка послушно продолжает стоять там, где стоял. Хотя его ноги практически горели адским огнем от неудобного положения. Но он замечает краем глаза, как по полу тянется едва различимая рука… а затем еще одна и еще… и все они медленно ползут к нему, готовые в любую секунду наброситься, сдавить и утащить за собой в эту прозрачную глубину. Он чувствует, как его легкие раздираются изнутри от нечеловеческого крика, хотя в помещении все так же стоит непроницаемая тишина. — Мегуми в беде? — спрашивает Сатору, так же послушно следуя чужому приказу. — Угу, — выдавливает из себя Сугуру и, черт возьми, если бы взгляд умел убивать, то он точно сейчас порубил бы своего непутевого товарища на мелкие куски. Он быстро оценивает ситуацию, старается прикинуть все возможные варианты. Потому что он видит, что великий и ужасный Годжо Сатору вот-вот рухнет в панику и отчаяние, снова начнет творить какую-то чертовщину, и их всех тут дружно утащат на дно морское. А допустить этого нельзя ни при каких обстоятельствах. С ними дети. Возможности и силы теперь пропорционально делятся на каждого участника сражения, а ответственность — умножается на такое же равное количество. Прискорбно осознавать, что такая простая истина еще не дошла до выдающихся мозгов Сатору. Что ж… в их прекрасном дуэте мозгами всегда был Сугуру. — Заранее прошу у тебя прощения, — почти шепчет брюнет, снова обращая взгляд на блондина, — но ты же у нас сильнейший, так что выкарабкаешься. — Че? — только и успевает произнести Сатору перед тем, как получить мощный удар ногой в грудь. Он снова не успевает активировать свою чертову бесконечность и в полете принимает решение, что впредь он ее просто не будет никогда убирать. Где-то на задворках сознания тоненький голосок здравомыслия подмечает, что в момент, когда он только вошел в это помещение, бесконечность была активирована. Так что же это? Остатки рефлекса? Когда его несокрушимая броня автоматически спадала при виде знакомого лица? Смешно. Тело Годжо ударяется об это зеленоватое нечто, что вылезло из бассейна, отчего по нему снова волнами расходится рябь, и теперь становятся видны масштабы катастрофы. Незримые руки затягиваются обратно в центр желеобразного сгустка, хватаются за своего нового пленника, обвиваются вокруг конечностей и засасывают глубоко внутрь себя. Оно размером, кажется, с весь бассейн. В нем застряли пластмассовые разграничители дорожек, пенопластовые разноцветные полоски, служащие дополнительной поддержкой для новичков, и теперь там же застрял Годжо Сатору, который слишком поздно активировал свою бесконечность, уже успел наглотаться воды и теперь беззвучно раскрывал рот, отчаянно пытаясь докричаться хоть до кого-нибудь. Сугуру призывает проклятье в виде гигантского ската и едва успевает подхватить им Мегуми, который ошалело бежал на выручку к своему учителю. Сам берет заметно притихших девочек на руки, запрыгивает на второе точно такое же призванное проклятье и все они вместе взмывают под потолок. — Учитель! — срывающимся голосом кричит парень. Его дрожащие руки снова складываются в призывной знак, но пальцы совсем не слушаются, а в широко распахнутых глазах холодными слезами дрожит страх. От этого тени, которые он пытается призвать, тянутся не от него, а к нему. Они тонкими нитями оплетают бархатное тело ската, угрожающе стягиваются, закручиваются вокруг конечностей. — Остановись, — кричит Сугуру растерянному мальчишке, — так ты не сможешь его призвать. Для начала успокойся, иначе твои тени придушат проклятье, а заодно нанесут вред тебе же. Мегуми бросает быстрый взгляд в сторону недо-наставника: — А вы вообще кто такой? — Тот, к словам которого я бы прислушался, — эхом разносится по зданию голос Сатору. Взгляд Мегуми устремляется вниз, и он видит своего вечно улыбающегося учителя, который как ни в чем ни бывало стоял на самом краю высокого трамплина, готовый в любую секунду спрыгнуть вниз и с головой погрузиться в эту неспокойную, плещущуюся через края, воду. — Как же подло ты поступил, Сугуру, — разочарованно качает он головой. С кончиков его пепельных волос стекает вода, да и одежда вся промокла насквозь. Он переминается с ноги на ногу и там в ботинках тоже все отвратительно хлюпает. Лучше даже не пытаться как-то исправить эту мокрую катастрофу, а просто принять реальность. — Впрочем, ничего другого я от тебя и не ожидал. Дай хоть разочек прокатиться на ска… Сатору даже договорить не успевает, как снова оказывается сбитым с ног. Но только в этот раз он не проваливается в дурно пахнущую воду, а спиной ударяется о мягкую и теплую кожу призывного проклятья. — Наслаждайся, — слышится где-то сверху насмешливый голос Сугуру. — Это вообще что за чудище морское? — спрашивает Сатору, быстро стягивая с себя пиджак и принимаясь его выкручивать. Вода тонкими струйками скользит по коже ската, отчего тот нервно дергается и почти сбрасывает с себя наездника. Блондин подается вперед, падает плашмя и руками обхватывает бархатную, почти плюшевую кожу. Треклятый пиджак выскальзывает и с характерным шлепком теряется где-то далеко внизу. — А можно как-то настроить эту неуправляемую машину? — Нет, она подчиняется только моим приказам, — заливается смехом Сугуру. Он специально мягко и плавно проплывает мимо кряхтящего Сатору, вытянутой вперед рукой управляя положением всех проклятий, находящихся в его власти. — Если захочу, то прикажу ей сбросить тебя обратно вниз. — Ты так не сделаешь. — Хочешь проверить? Сатору медленно расслабляет руки, снова принимает сидячее положение. Небрежно зачесывает назад налипшие на лоб пряди, и гаденько улыбается. — Если ты это сделаешь, то следующим, кто полетит вниз, будешь уже ты. А у тебя там есть еще пара маленьких пассажиров. Девочки тут же дают о себе знать и испуганно жмутся к телу своего спасителя. Брюнет руками обхватывает их, сам склоняет голову и угрожающе зыркает исподлобья. Взгляд его холодный, колючий. Так он смотрит только на врагов, на тех, кто угрожает безопасности его близких людей. Больно осознавать, что так Сугуру теперь смотрит на Сатору. — Да я же шучу, — пытается разрядить обстановку блондин, — больно ты сдался мне. И без тебя дел полно. Кстати, Мегуми, ты там чего копошишься? Не получилось призвать волчонка? Пацан что-то невнятно бубнит в ответ, но Сатору его совсем не слышит. Он проваливается в воспоминания, вязнет в анализе всего происходящего и пытается зацепиться за варианты дальнейшего развития событий. Его мозг работает во всех направлениях, как четко отлаженный механизм, совершая последовательную цепочку действий. Но что-то дает сбой. Какая-то маленькая шестеренка вывалилась, и все теперь рискует развалиться на части. Сатору уверен, что эта самая шестеренка находится в руках Сугуру. — Погоди, — встревает в ход размышлений блондина чужой голос, — ты, когда сюда шел, не знал, что здесь находится? — Ой, а ты как будто знал, — огрызается и одновременно пытается защититься тот. — Знал. Я, в отличие от тебя, готовлюсь к миссиям. — Умоляю, выключи эту свою бабку, — стонет Сатору, пальцем растирая висок, — ты же знаешь, что я силен в импровизации. Лицо Гето медленно вытягивается, обретая черты осуждающего удивления. Он два раза моргает, шумно выдыхает через нос и поворачивает голову в сторону, где в воздухе завис Мегуми. — У тебя отвратительный учитель, — выносит свой вердикт. — Я знаю, — откликается парень и небрежно пожимает плечами. Это совершенно не новость для него. Каждый встречный-поперечный ему об этом говорит. — Эй! Я великолепный учитель! — Сатору поочередно тычет пальцем то в одного, то в другого. Сугуру ловит недоумевающий взгляд Мегуми и отвечает ему снисхождением, мелькнувшим в его глазах. Годы идут, а дурной характер Годжо совершенно не меняется. Только обрастает какими-то новыми фишками и заморочками. Все эти гаденькие качества налипают на него, точно колючки репейника на штаны. Избавиться невозможно, проще выкинуть испорченную вещь. С характером, к сожалению, так сделать не получится. А с характером своего учителя и наставника и подавно. — Напомни мне, пожалуйста, купить тебе шоколадную медальку, — не удерживает в себе язвительные слова брюнет, а услышав одобрительный детский смешок, совсем расслабляется и позволяет сделать свой голос чуть увереннее и тверже, — раз уж ты у нас теперь титулованный наставник. Сатору перекатывается к хвосту ската, опасно свешивается с края и по направлению источника насмешливого голоса вытягивает руку с красиво выставленным средним пальцем: — А это тебе от меня, прекрасный господин. Нравится? — Очень, — мягко мурчит Сугуру, расплываясь в ленивой счастливой улыбке. Как он часто делал раньше. — Не убирай, пожалуйста, я хочу сфотографировать на память. — Зачем же фотографировать? — копирует чужой тон Сатору. Он подбирает ноги, локтями упирается в колени и в раскрытые ладони кладет голову. — Ты можешь приходить в колледж и каждый день лицезреть эту прекрасную картину. — Уверен, в плотном графике великолепного учителя нет времени для такой ерунды. — Для тебя у меня всегда есть время. Сугуру первым отводит взгляд в сторону. И отчего-то он твердо уверен, что чувство давящей ностальгии овладело разумом Сатору сильно раньше его собственного. Он заметил ее мягкий блеск на самом дне искрящегося аквамарина. Заметил и струсил. Решительностью Гето никогда не отличался. Он слишком сильно закапывался в рассуждениях, терялся среди бесконечной вереницы чаш весов, которые постоянно сравнивал между собой. Он словно находился в вечном поиске идеальной меры. Меры добродетели. Меры справедливости. Меры значимости. Меры силы. Ему хотелось отыскать эталон, который сможет в последствии поставить перед собой и сделать все возможное, чтобы его достичь. Где-то ему удавалось найти идеал, где-то ему удавалось добраться до него, а где-то он упирался головой в потолок и смиренно снижал планку. Рассудительность смягчала удар по самооценке, вкрадчивым голосом раз за разом повторяя: «ты всего лишь человек». Людям свойственны недостатки. Они наполняют безликие оболочки жизнью и смыслом. Смыслом к совершенствованию, жизнью для достижения совершенства. Мысль, что идеальных людей не существует, тоже смягчала удар по самооценке, не позволяла застрять на каком-то совершенно пустяковом моменте, который никак не удается преодолеть. Фокус внимания просто переключался на то, что под силу, на то, чего можно достичь. Поэтому Гето по-прежнему не отличается решительностью. И откровенно признается себе, что в данную секунду совершил трусливый поступок, пожелав сбежать из этого спрятанного за тонкой вуалью шутки, почти издевки, но исполосованного чужой болью и собственной обидой диалога. Торжествующая улыбка с примесью горького понимания появляется на лице Сатору. Человека, решительнее Годжо, наверное, во всем белом свете не сыскать. Он смело шагает по мягкой земле, не боясь провалиться или увязнуть. Уверенный в своих силах, он совершает невозможное, преодолевает все мыслимые и немыслимые законы и правила. Он наступает на горло чужому страху, душит в себе чужие сомнения, смеется в лицо чужой неуверенности. Он бесконечно бросает вызов и всегда выходит из сражения победителем. Даже если битва эта была внутри его сознания. Он противостоит всем и каждому, но при этом он является другом, защитником и опорой всех и каждого. Парадокс. Сотканное из противоречий, все его существование является как доказательством, так и опровержением. Он как формула, для решения которой нужно поменять местами слагаемые. Скажете, что ничего не изменится? Что ж… возможно. Возможно — это слово отлично описывает такую сложную и переменчивую натуру, как Годжо Сатору. С ним никогда нельзя быть уверенным, с ним может произойти все, что угодно. С ним возможно абсолютно все. Поэтому Сугуру даже не удивляется, когда снова видит это страдальческое выражение лица, которое он надеялся больше никогда не встретить. Он же знает, что это простая манипуляция, что Сатору дурачится и играет на публику, что это просто жестокая шутка. Это же все шутка, да? — Забыл, что тебе нельзя появляться на территории магического колледжа, — усмехается Сатору. Его голос звучит глухо, будто он пытается пробиться через плотную ткань. Так всегда звучит разочарование. — Интересно, лица старейшин слишком сильно перекосило бы от удивления? — Сильно — это слабо сказано, — смеется в ответ Сугуру. — Начали бы вопить, что тебе дали задание, а ты снова с ним не справился. Блондин медленно набирает воздух в легкие и на несколько секунд задерживает дыхание, желая подольше продержать внутри себя эту дурманящую разум виноградную сладость. Она путает мысли и расслабляет напряженные мышцы. Сёко называет это «алкогольным опьянением», и Сатору уверен, что именно в эту секунду он чертовски пьян. Он позволяет себе растечься по мягкому плюшевому телу чужого проклятья, сам невольно становясь такой же мягкой плюшевой лужей. — Да я так-то блефовал, — бормочет он, с трудом шевеля языком. — Никто мне не давал никакого задания. Все прекрасно понимают, что я никогда этого не сделаю. — Я знаю, что ты блефовал. У тебя на лице все написано. Губ Сатору снова касается улыбка, щедро сдобренная приправой из грусти и тоски. Это одновременно и злит, и смешит. Сильнейший маг современности не может справиться с собственными эмоциями. До ужаса абсурдно. Но Сатору всегда был таким — наивным ребенком, облаченным в броню из бесконечности. Сколь безгранична его сила, столь велика и его открытость этому жестокому миру. Странно, что он все еще держится. Жизнь, как правило, таких неисправимых оптимистов глотает, даже не пережевывая. Бывают, конечно, случаи, когда удается вырваться. Только там уже не человек, а фарш. Пройдя мясорубку сложно остаться самим собой. Сложно возвращаться к прежней жизни. Сложно собирать эти разваливающиеся куски и заставлять их выполнять команды. Приходится учиться жить заново, жить новым человеком. Не пугаться по утрам своего собственного отражения в зеркале, не рыдать в подушку после очередного кошмара, не воспринимать окружение каким-то вымышленным ужасом. Сильнее хвататься за тонкую нить жизни, потому что теперь не только мир желает твоей смерти, но и демоны в твоей же голове постоянно склоняют тебя в сторону самого простого, самого действенного и короткого пути. Они говорят, что больно не будет. Ты знаешь, что больно не будет. Ты знаешь, что наконец-то обретешь покой, наконец-то сможешь выдохнуть и сойти с этой изнуряющей дистанции. Но ты держишься. Находишь причины, поводы… находишь людей. Что заставляет Сатору держаться? Аманай, Курой, Хайбара… Сугуру видел, как с каждой смертью что-то умирало и внутри Сатору. Он видел этот пустой, ничего не выражающий взгляд. Он знает, какой холодной может быть небесная лазурь, знает, что небо в чужих глазах может стать морем, которое манит к себе своей обманчивой красотой, затягивает в смертельный водоворот, зовет в свой плен, точно коварная сирена. Он заходил лишь по щиколотку, но каждый раз оказывался погребенным в парализующем морозе лазурной воды, сметенный высокой волной. Он тонул. И демоны в его голове восторженно улюлюкали. Так что же заставляет Сатору держаться? Сугуру видел это смятение, затаившееся в чужих глазах. Потому что Сатору тоже хотел уйти. Он никогда в этом не признается, он всегда будет называть Нанами слабаком и дезертиром, но он тоже хотел уйти. Бросить все, сбежать. Потому что только так удастся сохранить остатки себя самого, спасти свою человечность, уберечь от ужасной трансформации во что-то жуткое, бесчеловечное, бессердечное. Уйти — не значит проявить слабость. На это простое — кажущееся простым — действие требуется сил не меньше, чем остаться. А то и больше. Потому что тебе нужно убедить в правильности своих действий не только окружение, но и себя самого. Тебе нужно отказаться от прежней жизни, разочароваться в старом порядке, найти новый смысл. Сугуру видел этот новый смысл в погасшем свете аквамарина. Он прикоснулся к этой бесконечности, и она обожгла его пальцы своим холодом. Трупным холодом. Он был уверен, что если бы Сатору решился, то он, даже не раздумывая, последовал бы за ним. Он же нашел новый смысл, сокрытый в смеющихся глазах друга. Он его видел. Они оба его видели. Они оба его нашли. Так почему же Сатору не на стороне Сугуру? Почему сейчас они не стоят плечом к плечу, а смотрят друг на друга с разных берегов? Между ними вывернутая наизнанку земля, между ними горы трупов, между ними реки крови, между ними эхо стонущих и молящих голосов. Между ними пропасть. И им никогда не удастся ее преодолеть. Они оба нашли смысл. Но пути для его достижения избрали разные. Сугуру даже не скрывает факт того, что сейчас, в эту мучительно затянувшуюся секунду его взгляд отчаянно искал в знакомом лице опровержение своим суждениям. Мысль, что их с Сатору пути давно разошлись, все еще вызывает неприятную боль в области груди. Они не просто идут в разные стороны. Нет. Если бы случилось так, то принятие неизбежного прошло бы гораздо, гораздо легче. Их пути идут параллельно друг другу. Они уверенно ступают по разным берегам, пристально следя за… Товарищем? Противником? Зависит от контекста. Если цель одна, если они едины одним смыслом, то можно их назвать товарищами? Если они избирают отличающиеся друг от друга средства воплощения задуманного в жизнь, следует ли назвать их противниками? Все до ужаса запутанно и сложно. И все всегда будет зависеть от того, как посмотреть на ситуацию. Контекст — вот, что теперь важно. Сугуру чувствует робкое прикосновение к своей руке, взглядом вперяется в крохотные детские пальчики, которые обхватили его ладонь. Они выглядят мертвенно бледными, хрупкими, лишенными силы и воли к жизни. В голове всплывает ужасающая картина, когда он видел эти самые пальцы, что сжимали грубые, небрежно сколоченные между собой доски деревянной клетки. Образ замученных, истерзанных, затравленных детей все еще преследует его в кошмарных снах. Он не хочет больше этого видеть. Он не хочет больше слышать надломленный голос Нанами, который тоже мучает его по ночам. Он не хочет больше вспоминать то безмятежное, отрешенное выражение, навсегда застывшее на лице Хайбары. Он не хочет всего этого. Единственное, чего он желает всем сердцем, чтобы его близкие люди перестали страдать. И он сделает все, чтобы это желание воплотилось в жизнь. Контекст. Он важен. И важно его не забывать. — Господин Гето, там что-то внизу светится, — тихо говорит Нанако, наполовину свесившись с тела ската, но все так же продолжая крепко держать Сугуру за руку. — Это не очень хорошо, но мы справимся с этим проклятьем, — голос Гето звучит мягко, гипнотически успокаивающе. — Вы его поглотите? — спрашивает Мимико, зеркально повторяя действия своей сестры. — Думаю, да… — Не в мою смену, — встревает в чужой разговор Сатору. Его светлые брови в гневливой эмоции съезжают к переносице, хотя лицо все еще сохранило остатки заспанности. — Мы изгоним это проклятье и даруем ребенку, что имел несчастье здесь умереть, мир и покой. На лице Сугуру появляется совершенно нечитаемое выражение. Он усмехается, хотя в глазах колючим холодом блестит янтарь. — Сатору, неужели начал слушать информаторов? — Я теперь учитель, — Годжо с небрежным видом принимается разминать затекшие суставы в плечах, — и сам являюсь информатором. — Будешь путаться у меня под ногами? — И давно ты так называешь командную работу? Сугуру пытается ответить колкостью, но слова, обернутые в мягкость его голоса, тонут в плотном зеленоватом воздухе. Он видит, как Сатору прикладывает раскрытые ладони к ушам, тем самым показывая, что совершенно ничего не слышит, так же пытается выдавить из себя хоть слово, но тоже сталкивается с давящей на мозг тишиной, безвольно опускает руки, растерянно хлопает глазами. Свет ламп начинает нервно подрагивать, все вокруг погружается в тусклый полумрак. Тошнотворный запах хлорки лезет в нос, забивается в легкие, впитывается в кожу и оседает на душе неприятным трупным осадком. Тревога злорадно хихикает и шепчет на ухо, что никому отсюда не спастись. Ему слишком поздно удается понять, что что-то идет не так. Лишившись одного из самых важных органов чувств, все оставшиеся будто тоже немного притупились и утратили свою остроту. Он чувствует, как воздух оседает на языке сладковатым озоном, под ногами что-то неприятно греется, а на кончиках волос появляются едва различимые искорки электричества. Гето хватает за загривок девочек, бросает их в сторону Годжо, а сам приказывает скату рвануть в противоположном направлении, но тело под его ногами уже начало разваливаться на две ровные половины, пропуская сквозь себя яркий луч, треск которого оглушал и буквально слепил. — Без паники, я держу вас, — кричит где-то вдалеке Годжо. Сугуру мог бы облегченно выдохнуть, потому что Сатору — кажется, единственный, на кого он может положиться в любой момент своей жизни, и не важно, кем он будет выглядеть в глазах своего друга, тот всегда протянет руку помощи, но его не очень удачное приземление полностью выбивает остатки воздуха из легких. Он перекатывается на спину, пытается восстановить дыхание, взглядом смазано скользит по лицу мальчишки, что оказался рядом. — Вы в порядке? — спрашивает он, воровато озираясь по сторонам. Его острый нос улавливает малейшие изменения в воздухе, уши превратились в два маленьких локатора. Он, действительно, всеми повадками очень напоминает волчонка. — В полном, — Сугуру приподнимается на локтях и замечает, что они сейчас неровно планируют вокруг желеобразного нечто, то взлетая под самый потолок, то проваливаясь вниз. Он чувствует, что его связь с проклятьем никуда не делась, но все же приказа к движению он не давал. — Ты управляешь? — Да, — откликается Мегуми, — только не понимаю, как мне это удалось. Задумчивый взгляд Сугуру обводит помещение по кругу. Он замечает, что мерзкое нечто, засевшее в центре бассейна, снова готовится нанести удар. И замечает, как тонкая полоска тени берет свое начало из темной глубины разрушенного коридора, а заканчивается на макушке ската. — Ты связан с тенью, — пальцем указывает на тянущееся по стенам размытое пятно их фигур, — которая является зеркальным отражением проклятья, — палец указывает на существо, служащее для них опорой, а затем упирается в центр груди, — которое находится под моим контролем. — Оно выступает проводником? — ладонь ребенка ложится на макушку проклятья, отчего тот принимает это за приказ и начинает снижаться. — Да, не позволяя мне терять контроль, и давая тебе возможность управлять. — Понятно, — тянет заметно оживившийся пацан. Он быстро убирает руку, потому что замечает то, как критически низко они сейчас спустились, небрежно проводит ею по взлохмаченным волосам, кладет на прижатые друг к другу колени. — Вот бы учитель Годжо так же все доходчиво разъяснял. Сугуру прыскает от смеха, но быстро успокаивается и снова принимается осматривать помещение, желая найти вторую часть их великолепной команды. — Вернемся к нашему барану, — тихо бормочет он, — куда он делся? — Что-то потерял? Если бы человек мог вырабатывать электричество, то ослепительной улыбкой Годжо Сатору можно было бы спокойно осветить весь Токио. Он вальяжно проплывает мимо удивленных парней, держа на руках Нанако, которая прятала лицо в изгибе его шеи, а следом за ним в воздухе кувыркается смеющаяся Мимико, которая, кажется, только в восторге от пребывания в состоянии невесомости. — Мы с девочками неплохо ладим, — усмехается блондин, — может, мне стоит тоже взять их к себе на обучение? — А твое прекрасное лицо не треснет? — с ехидным прищуром вопрошает Сугуру. На мгновение ему кажется, что он почувствовал легкий укол ревности. Но только на мгновение. Потому что в следующее мгновение пространство между ними вспыхивает росчерками электрических разрядов, которые плотной нерушимой стеной возвышаются под сводами потолка. Побелка и части обшивки рушатся, падают в зеленоватую воду и застревают там, так и не добравшись до дна. Серая плитка мозаикой рассыпается на кусочки, которые, повинуясь чужому приказу, теперь превратились в смертоносные снаряды и летели во все стороны. Бились стекла, ломались лавочки и вырывались с корнем трамплины. — Защити Мегуми, — кричащее лицо Сатору мелькает среди парящих в воздухе кусков кирпичной кладки, — безопасность девочек беру на себя! — Принято, — не задумываясь выпаливает Сугуру. И в клубах густой пыли замечает яркую улыбку своего старого товарища и друга. Их обоих снова коснулось чувство ностальгии. Он жестом приказывает Мегуми отпустить тень и полноценно берет управление проклятьем на себя. Выпускает на волю пару отвлекающих внимание проклятий, но прозрачные руки все равно следуют за ними. Их становится с каждой секундой все больше, и очевидно, что бесконечно лавировать между ними не получится. Да и разрушение здания возобновилось с большей силой. Где-то на периферии зрения мелькают огромные куски проломленной крыши, которые уже не падают вниз, а зависают в воздухе, готовые стать новым орудием в противостоянии с надоедливыми шаманами. Один из таких кусков очень неудачно прилетает в сторону парней, отчего Сугуру пришлось пожертвовать последним доступным средством передвижения, превратив его в живой щит. Мегуми он закинул в пасть маленького проклятья, которое шустро покатилось в сторону выхода. А сам он решил стать живой приманкой, чтобы выиграть для парнишки еще немного времени. Гето спрыгивает вниз, прямиком в разинутую пасть чудовища, и оказывается полностью обездвижен. В ледяной воде мышцы сводит судорогой, ребра сжимаются с такой силой, что вот-вот сломаются и смертельным капканом сомкнутся в сдавленных мешках легких. Дышать совершенно нечем, но агонизирующий мозг приказывает делать вдох, и рот тут же наполняется водой с привкусом тухлятины. Этот вкус такой знакомый, почти родной. И он совсем не вызывает никакого отвращения. Даже наоборот — действует успокаивающе. Хочется закрыть глаза и отпустить всю эту суетливую борьбу. Но что-то явно не дает этого сделать. Что-то до жути раздражающее. Что-то, что очень похоже на залитое кленовым сиропом ванильное мороженое. Приторное. До тошноты приторное. — Сугуру! И чего он суетится? Все же складывается максимально выгодно для него. Никому не придется никого убивать, и эта запутанная ситуация разрешится сама собой. Даже вопрос с девочками он сам и закрыл. Им, конечно, будет до жути непривычно с таким необычным учителем, но они быстро адаптируются. Так же, как они быстро адаптировались к их новому опекуну. Даже слишком быстро. Ведь Сугуру был готов к тому, что они будут бояться его, сторониться и избегать. Но они почти мгновенно прониклись к нему симпатией и доверием. И он совершенно не удивится, если когда-нибудь девочки начнут называть его отцом. Он искренне старается стать им самым близким и важным человеком. Он старается вернуть им то детское счастье, которого они были лишены. И Сатору постарается сделать их счастливыми. Потому что иначе этот дуралей жить не умеет. — Мать твою, Сугуру, не отключайся! Хотелось бы дожить до тех времен, когда они все дружно повзрослеют и станут сильнейшей командой по истреблению нечисти. Звучит, конечно, нелепо, даже глупо. И наивно. — Сугуру! Он скрещивает пальцы на руках и впервые за долгое время загадывает желание. Может, в этот раз оно сбудется?