Пересекая параллели

Свет ярких витрин смешивался с густыми сумерками, растворялся в этой холодной серости, разделялся на сотни маленьких осколков, превращая все вокруг в некое подобие космического пространства. Когда вокруг нет ничего, кроме холодного света бесконечно далеких звезд и пустоты. Стоя здесь — в самом центре этой вселенной — невольно начинаешь ощущать себя ужасно одиноким. Желание посильнее закутаться в теплый и уютный шарф буквально завладевает разумом, и руки невольно уже тянутся к нему, пальцами хватаясь за мягкую пряжу, словно это спасет не только от холода, но и от одиночества. — Сугуру! Шум города тонет в плотной завесе вечера, окружая каждого, кто оказался на промозглой улице, вакуумом, почти что зоной отчуждения. Голоса проходящих мимо людей звучат приглушенно, звонкий детский смех слишком быстро исчезает во влажном воздухе, так и не достигнув ушей суетящихся родителей. Мурчащие о чем-то своем влюбленном парочки, прижавшись друг к другу, спешат скрыться в уюте и покое, не желая ни секунды более оставаться в этом холодном пространстве. Сугуру сильнее сжимает пальцы и тянет концы шарфа вниз, отчего мягкая пушистая шерсть плотнее прижимается к оголенной шее. Но чувство уюта и покоя от этого действия не появилось. — Земля-Земля, это Луна, выходите на связь, — в чужом голосе можно отчетливо различить ноты раздражения, и они такие сильные, что больно бьют по вискам, отчаянно требуя к себе внимания. С большой неохотой Гето подчиняется чужой просьбе — почти приказу — и поворачивает голову в сторону своего напарника. Даже сквозь темные линзы очков он наблюдает, как холодная синева злости размывается водой смятения, превратив ее в насмешливые акварельные кляксы. — Что-то случилось? На фоне этой такой же размытой, лишенной четких границ, серости бледное лицо Сатору выглядело слишком ярко, даже несмотря на то, что было лишено какого-либо цвета в принципе. Только едва различимые нити голубых вен у приоткрытого виска и яркий красный нос привносили в это буйство унылого монохрома немного жизни. Его белоснежные волосы острыми сосульками торчали во все стороны, и крохотные горошинки мокрого тумана на них переливались всеми цветами радуги, напоминая о первом снеге. Из приоткрытых губ ритмично вырывались маленькие облачка пара, и это тоже напоминало о надвигающейся зиме. Сугуру поднимает взгляд и сталкивается с самим собой, отраженным во всепоглощающей черноте толстых овальных линз. Выражение, застывшее на его лице, нечитаемое даже им самим. Он просто бездумно смотрит на свое отражение, не осознавая, что откровенно пялится на другого человека. — Нет, — наконец-то откликается он, всеми силами стараясь вырваться из этих крепких пут осенней меланхолии, — все в порядке. — Ну, если в порядке, тогда завеса на тебе, — усмехается Сатору и широкими шагами преодолевает небольшое расстояние до автомата с напитками. Лампочки внутри него светятся так ярко, что хочется прищуриться. От неонового зеленого даже начинает немного подташнивать. — Будешь что-то? Сугуру вяло шлепает по мокрому асфальту, прячет озябшие руки в карманы. Он слегка наклоняется в сторону и своим плечом упирается в костлявое плечо Сатору. Со стороны может показаться, что они обнимаются, но брюнету просто хочется получше рассмотреть имеющийся ассортимент напитков. Хотя те три доступные позиции плохо умещаются в громкое слово «ассортимент». — Кофе, — почти бубнит себе под нос он, — мне точно нужно взбодриться. — Да, будет очень грустно, если ты в процессе изгнания уснешь, — смеется блондин и быстрыми, отточенными движениями заталкивает мелочь в автомат, так же быстро нажимает две из доступных трех кнопок и, даже не глядя, тянется к контейнеру, куда с глухим стуком упали банки. — Предупреждаю сразу: твою храпящую морду я на своем горбу не потащу. — Бросишь товарища в беде, Сатору? — Сугуру с трудом удается заставить себя улыбнуться. Он забирает из протянутой руки заветную баночку еще теплого кофе, отчего по замерзшим ладоням проходится легкая дрожь. — Закон жизни, дружище: выживает сильнейший. В этой эпилептической чехарде поочередно сменяющих друг друга цветов ухмыляющееся лицо Сатору выглядело зловеще пугающим. Свет автомата отражался в широких линзах очков, лишь добавляя безумия этому образу. И только нежно розовая банка фруктового чая смягчала всю эту вакханалию. Блондин уверенно делает глоток, ни на мгновение не разрывая зрительного контакта со своим напарником. Тот в свою очередь готов поклясться, что именно в эту секунду на его крохотную, ничем не примечательную фигуру направлен взор всей вселенной. И он чувствует себя так, будто надел рубашку задом наперед и понял это только сейчас. Он переминается с ноги на ногу, снова порывается спрятать руки в карманы, но они все так же продолжают крепко сжимать теплую банку. Взгляд неосознанно вперяется в нее, и нежелание возиться с ней с каждой секундой становится все сильнее и сильнее. Поэтому Сугуру просто решает, что справится с заданием и без дополнительной дозы допинга, заталкивает теплый металл в карман куртки и тыльной стороной ладони прижимается к нему, желая хоть так немного согреться. — А я бы тебя не бросил, — говорит он, силясь облачить свой голос в колючую обертку осуждения. Но все равно получается невнятно и сонно. Он отворачивается от напарника, но успевает заметить, как искривилось его лицо. Актер до мозга костей. — Конечно, ты и минуты без меня прожить не можешь, — насмешливо кричит Сатору, после чего слышится звук летящей в урну банки и торопливый топот приближающихся шагов. Его рука вальяжно ложится на напряженные плечи напарника, сгибается в локте, заставляет чужое тело подчиниться своей воле. Сугуру послушно откидывает назад голову, уставшим взглядом цепляется за сверкающий аквамарин, свет которого, кажется, не смогла бы поглотить даже черная дыра. — Просто признайся, что питаешь ко мне исключительно нежные чувства… — Я питаю к тебе исключительно раздражение, — с каменным лицом отвечает Сугуру и плечом грубо сбрасывает балласт в виде чужой руки. Он порывается ускорить шаг, но навалившееся со спины тело вынуждает его резко затормозить. — Ты что творишь? — Такое агрессивное отрицание говорит об обратном. Сатору прижимается щекой к уху Сугуру, и сложно сказать: помогает ли это действие согреться, либо же наоборот — только добавляет пару глыб льда в их окружение. Его длинные руки безвольными темными полосками болтаются где-то впереди, а ноги постоянно мешаются и не дают нормально идти. Возможно, если они не разорвут этот контакт, то напрочь примерзнут друг к другу. Смех Сатору похож на безветренный полдень в конце весны. Дыхание Сатору наполнено фруктовым чаем и апельсиновым мармеладом, обваленным в сахаре. Даже проклятая энергия Сатору полна чувства свободы и безмятежности. Сугуру сложно описать ее, он не владеет таким мастерством раскладывания всего сущего на составляющие, как это делает Годжо, но каждый раз, оказываясь рядом, он будто возвращается в свое детство. Веселое, беззаботное прошлое, наполненное запахом полевых трав, свежеиспеченного яблочного пирога и апельсинового лимонада с добавлением пары листиков мяты. В эти мгновения он чувствует страшную тоску по прошлому. А находясь вдалеке от Сатору, он чувствует страшную тоску по нему самому. — Предлагаю анализом наших с тобой отношений заняться после завершения задания, — бурчит Сугуру, на корню пресекая все дальнейшие попытки напарника устроить самый настоящий хаос на этой плодотворной земле под названием «недосказанность». В ответ следует самое медленное в мире освобождение от чужих рук, сопровождаемое недовольным ворчанием. С оживленной улицы они сворачивают в узкий переулок, в конце которого виднеется яркая неоновая вывеска, во всеуслышание гласящая о том, что здесь находится «Обитель любви». Сатору вслух произносит название отеля и брезгливо морщится. — А еще тупее название для борделя они не могли придумать? — Это не бордель, а отель… — Ага, а вот эта девица, что в такой холод стоит тут в коротеньком платье, просто ждет, когда ее заселят. Брюнет сокрушенно качает головой, наблюдая за тем, как упомянутая ранее девушка мило щебечет с только что подошедшим человеком в деловом костюме, а затем, слегка покачивая бедрами, идет вслед за ним и скрывается за широкими стеклянными дверями здания. — Мы должны помогать всем, — говорит он, то ли пытаясь убедить своего напарника, то ли себя самого. В ответ слышится смешок, до краев наполненный издевкой. — Тогда работай, спаситель всего рода человеческого. Сугуру обступает напарника, в нескольких сантиметрах останавливаясь от широкой трещины, которая тянулась через всю дорогу. Свет единственного работающего фонарного столба терялся в этой черной неровной полосе, визуально увеличивая ее, превращая во что-то серьезное, во что-то, что может повлечь за собой разрушительные последствия. Это отлично перекликается с тем, как накануне утром истошно кричащая дама умоляла прислать хоть кого-нибудь, чтобы избавить ее прекрасное заведение от мерзкого существа, которое пугает постояльцев. Никто же в итоге не умер. Даже пострадавших нет. Только напуганные клиенты и несостоявшиеся встречи. Раздутая из ничего трагедия вселенского масштаба. Но они же должны помогать всем, верно? Сатору успевает перебежать дорогу всего за секунду до того, как по ней проносится дребезжащий грузовик. Алый свет габаритов на мгновение освещает фигуру его напарника, добавляя особой остроты его изящным движениям. Немигающим взглядом он цепляется за длинные пальцы, что переплетались между собой, складываясь в понятный только им двоим знак, украдкой ловит каждое движение тонких губ, что произносят слова так нелюбимого им заклинания. — Явись из мрака, словно тьма черно, — очисти то, что отчищено быть должно. Он устремляет взгляд к небу и видит, как серебристая завеса мягко стекает по воздуху, высоким куполом отсекает их от внешнего мира. Тут и без нее было довольно тихо, но теперь можно спокойно услышать даже то, как быстро стучит его сердце. И ему очень не хочется, чтобы кто-то это тоже услышал. Поэтому он отворачивается и демонстративно шаркает ногами по мокрой плитке. — В такие моменты ты напоминаешь монаха, — говорит он подошедшему напарнику, стараясь спрятать за насмешкой смятение, — только рясы не хватает. И пары лысых учеников. — Почему лысых? — смеется Сугуру. Блондин задумчиво потирает подбородок, а затем с видом мудрого наставника громогласно выдает: — Потому что только достигшие просветления достойны иметь волосы. На лице брюнета появляется совершенно нечитаемое выражение. В нем можно различить как искреннюю радость, так и откровенное отвращение. А еще можно увидеть стыд. И немного разочарования. Тыльной стороной ладони он проводит по щеке, убирая прилипшие волосы, и его лицо снова обретает черты приветливой безмятежности. — Поздравляю, — с тихим вздохом говорит он, — это самая тупая шутка, которую я слышал от тебя за сегодняшний день. — Я бы так не торопился с подведением итогов, — усмехается Сатору, останавливаясь напротив высоких стеклянных дверей отеля. Мягкий свет ламп внутри помещения давал мнимое чувство безопасности и покоя, манил своей обманчивой приветливостью, — впереди у нас целый вечер. — Это меня и пугает. Сугуру уверенной хваткой берется за дверную ручку, спокойно игнорирует то, с какой яркой брезгливостью на это действие посмотрел Сатору, тянет тяжелую дверь на себя и галантным движением кавалера приглашает напарника войти внутрь. Тот театрально исполняет реверанс и впархивает в помещение. Внутри совершенно непримечательного здания, мимо которого можно спокойно пройти и даже не заметить, очень тепло и уютно. Аромат древесных благовоний витает в воздухе, обволакивая новоприбывших посетителей своей дурманящей дымкой. Холод и сырость улицы остаются позади, и звон маленького колокольчика подтверждает это. Как и звук закрывающейся за спинами парней двери. Они оба синхронно вздрагивают от этого и бросают друг на друга обеспокоенные взгляды. Потому что за стойкой регистрации не было никого. Вокруг в принципе не было ни единой души, но в то же время они четко ощущали присутствие большого числа людей. Обрывки диалогов доносились со стороны лестницы, ведущей на верхние этажи здания. Там же, наверняка, и находился объект задания, которое Яга торжественно вручил парням, отчего те скисли быстрее, чем оставленное в теплой комнате молоко. Потому что они только-только вернулись с продолжительного задания, на котором оставили почти все свои силы и нервы. Они ехали в колледж и мечтали о мягкой постели, о вкусной еде, о веселой болтовне с другими обитателями общежития. А в итоге получили нагоняй за то, что слишком долго провозились с проклятьем, что разрушили древний сад, в котором рос столетний дуб, и что Годжо Сатору своим невежественным высокомерием оскорбил дряхлую бабку, имя которой он забыл в ту же секунду, как услышал. У них не было времени даже на то, чтобы возмутиться. Яга практически вышвырнул их за границу барьера, благо что не благословил священным пинком. В поле зрения обоих парней появляется очаровательного вида девушка, буквально вынырнувшая из-под высокой стойки. Притупленная длительным отсутствием хорошего сна реакция срабатывает с таким запозданием, что даже стыдно становится. — Добрый… — на лице девушки красуется дежурная улыбка, которая слишком быстро растворяется в удивленном смятении. Голос ее тоже теряет рабочий лоск, превращаясь в скрипучий шепот, — вечер. Сугуру первым приходит в себя, быстро ориентируется в пространстве, почти подбегает к стойке регистрации, по дороге суетливо копошится в карманах куртки. Он вываливает на лакированную поверхность мелочь, мятые билетики и скрученные в тонкие трубочки чеки, ставит банку уже остывшего кофе и, наконец, находит нужное. Разворачивает свернутый в несколько раз лист бумаги и протягивает девушке. — Добрый вечер, — доносятся до ушей Сатору слова, обернутые в мягкое дружелюбие, — мы забронировали номер… — А вы совершеннолетние? — сомневающимся голосом спрашивает девушка. Ее оценивающий взгляд сначала проходится по лицу Сугуру, а затем она отклоняется в сторону и таким же взглядом вперяется в Сатору, отчего тот вырывается из оцепенения и заставляет свое тело прийти в движение. Будто это накинет ему пару лет до запрашиваемого возраста. — Да, конечно, — врет и не краснеет Сугуру, для убедительности растягивая губы в широкой улыбке. — Можем показать документы. Девушка машет рукой, явно не желая лезть в это грязное дело. Берет со стойки мятый лист, быстро читает содержимое и отворачивается к стене, на которой аккуратно развешаны ключи с номерами комнат. — Ты забронировал номер? — в священном ужасе шепчет Сатору. — Зачем? — А как, по-твоему, мы законно попадем на этаж, умник? — шепот Сугуру шелестит раздражением и усталостью. — Есть незаконные пути… — Выслушивать нотации Масамичи я не хочу, — перебивает напарника Гето, — так что наберись терпения и помолчи, — он аккуратно сгребает в кучу все свое добро, разбросанное по стойке, и даже не сортируя пихает в один карман. Банку кофе решает оставить нетронутой. Как чаевые администратору. — Я же не тащу тебя насильно в этот номер. — Еще бы ты стал меня туда тащить… жуть какая. Сугуру улыбается уголками губ, заставляя себя проглотить щекочущее желание рассмеяться в голос. Он прекрасно знает, когда Сатору начинает лукавить. Этот его наигранный тон, от которого произнесенные слова нервно дергаются, прыгают, разрываются на сочетания букв. Он идет вразрез со звонкими переливами голоса, переходящими в бархатную глубину, как это обычно звучит у Годжо Сатору. В моменты его робкой и неумелой попытки солгать он превращается в маленького мальчика, который искренне верит, что никто не заметит его красных от смущения кончиков ушей. Сугуру замечает. Каждый раз замечает. Но каждый раз старается не акцентировать на этом свое внимание. Как и старается не акцентировать свое внимание на другой вещи. Сёко очень тонко подметила, что, даже не смотря на то, что Сатору старается казаться достаточно взрослым и самостоятельным молодым человеком, есть некоторые аспекты жизни, в которых он совершенно не разбирается. Таких как ложь, уважение, сочувствие. И любовь. Годжо Сатору не умеет лгать, не знает, что такое уважение и сочувствие, и ему трудно уместить в своей выдающейся голове понятие любви. И если он прекрасно может обойтись без искусного мастерства обмана, его не терзают угрызения совести из-за отсутствия простого человеческого уважения и сочувствия, то вот без четкого понимания, кажется, самого важного чувства ему очень и очень сложно. Лишенный с самого рождения заботы и любви матери, он рос в окружении правил и запретов. Его растили, как оружие всего человечества, даже не задумываясь о том, что он на самом деле чувствует. На него смотрели, но видели только инструмент. С ним разговаривали, но слова обращались в приказы и наставления. К нему прикасались, но даже не старались дотронуться до сердца. Они строили высокий забор вокруг маленького мальчика, желая сохранить его до лучших времен. Словно подаренный японский сервиз они бережно оставили его на верхней полке старого шкафа, не давая и шанса на то, чтобы раскрыть себя во всем своем великолепии. Забытый всеми он там так и проваляется, пока кто-то случайно не смахнет пару тарелок на деревянный пол, ища что-то совершенно пустяковое. Зачатки прекрасных чувств разлетятся мелкими осколками, оставляя после себя смятое раздражение и тихую досаду. Это всего лишь сервиз. Это всего лишь инструмент. А у инструментов нет чувств. Уронив гаечный ключ, ты не падаешь на пол, вымаливая у того прощение за столь неаккуратное обращение. Ты тихо выругаешься и облегченно выдохнешь, потому что он не упал тебе на ногу. Инструмент не чувствует боли, не чувствует страха, не чувствует любви. Но Годжо Сатору — не инструмент. Он не бездушная машина, созданная только защищать слабых и никчемных людей. Он тоже человек. Которому тоже бывает страшно, грустно и одиноко. Который хочет не просто существовать, а жить и чувствовать эту жизнь. Со всеми ее темными и светлыми сторонами. С сожалением, с счастьем, с яростью и с любовью. Годжо Сатору очень повезло с учителем. Масамичи сразу проникся к нелюдимому парнишке симпатией, он разглядел в нем огромный потенциал. За толстой броней из могущества и величия он увидел личность. Не сильнейшего мага современности он хотел вырастить, а хорошего человека, который будет действовать по справедливости. Ему пришлось практически с нуля объяснять базовые постулаты человеческой личности, раскладывая все на максимально простые составляющие. Со временем ему на помощь пришла Сёко, которая очень хорошо разбиралась в психологии и могла сказать, над чем еще стоит поработать. А потом появился и Сугуру. Он ничего не смыслил в психологии, от этих мудреных терминов у него начиналась жуткая мигрень. И в обучении он был довольно плох, потому что там тоже есть куча теории, которую он, в силу своего возраста, просто не мог осилить. Но он чувствовал. Он так тонко чувствовал собеседника, что почти всегда попадал в самую суть разговора. С ним очень любила поболтать Сёко, Хайбара относился к нему исключительно как к старшему брату, и даже Нанами иногда обращался за советом. Яга как-то вскользь обронил, что Сугуру обладает притягательным очарованием, которое позволяет ему найти общий язык со всеми. Он словно влюбляет в себя человека, и тот, не в силах противиться чувствам, делает все, что ему скажут. Сугуру с красными от смущения ушами пытался опротестовать слова учителя, но быстро сдался и решил перевести тему разговора в другое русло. А Сатору, наконец, понял, что с ним сделал Сугуру. Он, как искуснейший вор, своими ловкими руками создал отмычку, которая позволила открыть все семь печатей, восставшие на пути к хрупкой душе. Но Годжо уверен, что сам лично вложил в руки Гето заветные ключи. Одурманенный чужим притягательным очарованием, он даже не до конца осознал, что сотворил, но, когда звук падающих цепей стих, так ожидаемой боли не последовало. Он ждал, что будет больно. Не понимал, что происходит, но морально был готов к худшему. Был готов к предательству, к удару в спину, к насмешкам и издевкам. Знал, что никогда не позволит так с собой поступить, что спалит дотла весь мир, одним движением руки сожмет эту реальность в маленькую сферу, но он прекрасно помнит, что случилось с несокрушимым Ахиллом. И это могло случиться и с ним самим. Поэтому он был готов к этому подлому удару в самое уязвимое место. И удара не последовало. Лишь мимолетное касание чужого тепла к его холодной душе прошлось по телу, точно разряд тока. Его затянувшаяся клиническая смерть закончилась совсем не так, как это бывает у обычных людей. Но ведь он не обычный человек? Во взгляде Гето не было столь опостылевшего благоговейного восхищения, смешанного с животным страхом. В нем часто встречалось непонимание, растерянность, а иногда даже откровенная ярость. На самом дне его хитрого прищура ярко блестит янтарь, когда он смеется в голос с чужих нелепых шуток, когда он ужасно уставший, но довольный отличным завершением миссии, когда он зачитывается какой-то мудреной книгой с названием, растянувшимся на три строки. И этот взгляд ни для кого не делает исключений, он всегда один и тот же. Сугуру смотрит на Сатору и видит просто Сатору. Не оружие, не спасителя, не сильнейшего мага современности. Он видит человека. Он ценит этого человека. Он дорожит этим человеком. И Сатору искренне любит за это Сугуру. Хотелось бы громогласно заявить об этом виновнику всех этих душевных терзаний, но страх остаться непонятым слишком сильно давит на виски. Годжо знает, что не сможет так же красиво и изящно облачить в слова весь тот хаос, который царит у него в области сердца, как это делает Гето. Он просто поставит перед фактом. А факт ли это? Факты проверяют на достоверность, а у Сатору нет никакого опыта столь сильной привязанности к другому человеку. Он смотрит на всех с брезгливым снисхождением, выводит из себя учителей своим насмешливым тоном, сверстников бесит высокомерием. В глазах спасителя всего человечества это самое человечество — лишь пыль. Отголосок большого взрыва. Случайная ошибка, суетливо завернутая в оболочку успеха. И в этом океане посредственности есть человек, который настолько сильно отличается от всех остальных, что буквально становится альфой и омегой для него. Нет никакой необходимости проверять этот факт. Он просто есть. Он неопровержим. И Сатору осознанно признает его. А еще он признает факт того, что Сугуру не особо-то и требуются все эти неловкие объяснения. Ведь уж кто-кто, а Гето точно умеет читать между строк. Он видит эти двусмысленные намеки, слышит подтекст в словах, считывает сигналы тела. Все эти пристальные взгляды, случайные касания, невнятные разговоры — все это остается замеченным. И поэтому Сатору нисколько не удивляется, когда в ответ на его не очень убедительное возмущение получает снисходительную улыбку и быстрый взгляд красивых глаз, полных яркого искрящегося янтаря. — Приятного вам вечера, — в звонком девичьем голосе противно трещит сомнение. Девушка протягивает заветный ключ, и он с глухим стуком падает в раскрытую ладонь брюнета. Тот сжимает холодный металл едва согревшимися пальцами, отчего вверх по руке начинают ползти мелкие мурашки. Он кивает головой в знак благодарности, быстро разворачивается и почти бегом идет в сторону лестницы. Звук его шагов приглушает старый ковер, который в нескольких местах был истерт до основания, а где-то на нем красовались уродливые черные дыры — следы неаккуратного обращения с огнем. Нет смысла отрицать очевидное. Это, действительно, не отель. Это больше похоже на какую-то всеми богами забытую ночлежку, где находят свое временное пристанище весьма сомнительные личности. Двух парней в форме колледжа в принципе тоже можно принять за тех, кто не внушает никакого доверия. Особенно если дело снова пойдет не по маслу, если снова возникнут какие-то непредвиденные ситуации и сложности. Хотя, что значит «если»? Нужно говорить «когда». Потому что уже сложно припомнить, когда в последний раз миссия проходила без каких-то накладок и последствий. И это все так чертовски утомляет. Сугуру пару раз спотыкается о высокие ступеньки, свободной рукой хватается за перила. Позади себя слышит тихий смех, в котором может спокойно услышать чужой упрек, но запас его сил настолько скуден, что вспышку гнева он переносит на другое время. Он обязательно отыграется, когда хорошенько отдохнет и наберется сил. И вот тогда он и посмеется. Они поднимаются на второй этаж и замирают в длинном узком коридоре. Вереница одинаковых дверей заставляет усомниться в реальности происходящего, потому что снаружи это здание не выглядело таким большим. Сколько здесь комнат? Три десятка точно наберется. В тусклом свете пыльных ламп все выглядит так, будто это не коридор старого отеля, а какой-то распределительный центр с темными порталами, ведущими в совершенно разные миры. Они медленно идут мимо этих темных массивных дверей, каждый раз сверяя приклеенные позолоченные цифры с теми, что были выгравированы на номерке, мирно покоящемся в руке Сугуру. Они слышат обрывки чужих разговоров, становятся соучастниками чужих коварных планов, превращаются в свидетелей чужой измены. Это место является отличным олицетворением всего того прекрасного, что есть у человечества. Доверие, прощение, любовь — все эти скучные чувства остались за массивными стеклянными дверями, освещенными розовым неоном нелепой вывески. Здесь люди могут снять тяжелые маски, обнажить свою натуру. Она смердит и сочится гноем. Она на вкус как кровавая рвота. Она отравляет все, к чему прикасается. И она рождает то, что может впоследствии обратиться самым страшным кошмаром, пожрав своего же создателя. — Как там сказал учитель Яга? «Набирайтесь опыта»? Интересно, какой именно опыт он имел в виду, — нервно смеется Сатору, останавливаясь возле нужной двери. Ключ с трудом проталкивается в замочную скважину, и Сугуру начинает сомневаться, что они нашли верную дверь. Он снова смотрит на блестящий номерок, затем поднимает взгляд на дверь. Одни и те же цифры, только облачены в разный шрифт. Он прислоняется плечом к дверному косяку, одной рукой сильнее сжимает затертую до стального блеска ручку, другой начинает нервно дергать ключ. Смотрит, как Сатору вальяжно прижимается спиной к широкой двери, скрещивает руки на груди, и на его лице появляется такое выражение, что хочется пройтись по нему кулаком. — Тебе помочь? — спрашивает блондин и даже не старается скрыть насмешку. — Нет, Сатору, — нервно выдыхает брюнет. Прядь волос падает на лицо, и он снова резко выдыхает, пытаясь ее сдуть обратно наверх, — все нормаль… Последний слог застревает где-то в районе глотки и медленно сползает вниз по пищеводу, когда длинные тонкие пальцы ловко поддевают порядком надоевшую прядь и заправляют ее за ухо, кончик которого уже начал стремительно краснеть. — Уверен? — мягким бархатом голос прокатывается по сознанию собеседника, а от искрящегося аквамарина чужих глаз невольно перехватывает дыхание. Сугуру сглатывает вязкую слюну вместе со всеми заверениями, которые он собирался произнести. От того места, где своим холодом обожгли нежную кожу чужие пальцы, по телу неуправляемой волной проносится электрический ток. Руки нервно дергаются, и ключ будто встает в нужные пазы, податливо поворачивается и громко щелкает. Дверь с противным скрипом резко открывается, и внутрь вваливаются парни, которые совсем не ожидали такого развития событий. Сатору громко стонет, когда больно ударяется спиной о деревянный пол, а затем сдавленно хрипит, когда сверху на него валится Сугуру. — Сказал же, что могу помочь, — недовольно ворчит он, спихивая с себя тяжелое тело. — Прости, Сатору, — скорбным тоном говорит Сугуру. Для большей убедительности не хватает только застывших в уголках глаз слез и дрожащей нижней губы. Но простого извинения тоже вполне достаточно. Блондин резко вскакивает на ноги, принимает боевую стойку и замирает на месте. Он прислушивается к окружению, принюхивается к спертому воздуху, присматривается к липкому мраку. Брюнет смотрит на этот разыгравшийся спектакль, медленно поднимается, подходит к маленькой тумбочке, на которой стоит такой же маленький светильник и включает его. Комната наполняется мягким светом, но уюта в ней все равно нет. На стенах поклеены ужасные обои тошнотворного желтого цвета, большая уродливая кровать занимает добрую половину помещения, на ней лежит жуткого пурпурного цвета плед, пара застиранных полотенец и набор предметов гигиены. С потолка свисает жуткая люстра в виде цветка, окна занавешены шторами зеленоватого оттенка. — Отвратительное зрелище, — кривится Сатору, оборачивается и рукой машет в сторону светильника: — Может побудем в темноте? — Твоей утонченной натуре придется немного потерпеть, — смеется Сугуру, подходя ближе к напарнику и кладя руку тому на плечо, — ничего страшного тут нет. — В этом и проблема. Гето еще раз осматривается вокруг, тоже старается ухватиться хоть за что-нибудь. Но не чувствует ровным счетом ничего. Он делает глубокий вдох, и нос неприятно щекочет странный запах пролитой когда-то давно газировки, чего-то подгнившего в холодильнике и дешевого мыла. За стенкой доносятся женские крики, которые очень сильно стараются задеть чью-то самооценку. — Да, — разочарованно тянет он и делает пару шагов вглубь комнаты, — действительно, проблема. — Точно та комната? — спрашивает Сатору и получает в ответ утвердительный кивок. — Оно только здесь было замечено? — снова кивок. — Может это и не проклятье вовсе? Сугуру подходит к кровати и аккуратно присаживается на самый краешек. Матрас под его весом противно скрипит и проминается. — А что это еще может быть? — разводит руками он. — Извращенец, который любит подсматривать в окна. — Мы на втором этаже, тут даже балконов нет. — Извращенец, который умеет летать, — пожимает плечами Сатору, засовывает руки в карманы и подходит к окну. Отдергивает тяжелую штору и почти прижимается носом к холодному стеклу. Просто чтобы проверить. Вдруг он найдет там подтверждение своим словам. Сугуру медленно стаскивает с себя тяжелую куртку, разматывает шарф и бросает все это на центр кровати. Здесь жарко так, что дурно становится. Он расстегивает пиджак своей формы, но даже это не помогает. — Хозяйка говорила, что сама лично провела здесь ночь, но ничего странного ею замечено не было. — Значит, у нас тут завелся гурман, — не отрывая взгляда от вида ночного города, усмехается Сатору, — кажется, Сугуру, ты не в его вкусе. — Может, тогда ты ему приглянешься, — почти огрызается тот. Блондин отводит взгляд в сторону и в отражении окна видит, как его напарник закатывает рукава белоснежной рубашки, расстегивает пару пуговиц на шее, проводит тыльной стороной ладони по взмокшему лбу. Здесь, кажется, до одури жарко, но он совсем этого не чувствует. Странная особенность его тела. Зимой он вечно кутается во все шерстяное, а летом к нему постоянно все липнут, желая охладиться. Из-за этого желание овладеть мастерством Безграничности доходит до абсолюта. Ему очень хочется оградить себя от внешнего мира невидимой стеной. Просто чтобы никто больше не смог до него дотронуться. Он устало вздыхает вслед своим мыслям и, шаркая ногами по полу, подходит к кровати. — И на это совершенно ерундовое задание отправили нас двоих, — в тихом голосе нет и намека на возмущение. От него веет морозным холодом и всепоглощающей пустотой, — наши координаторы — идиоты. — Они не виноваты, — пытается оправдать чужую оплошность Гето. Как он обычно это делает. — Мы просто были единственными свободными шаманами. Годжо с такой силой плюхается на кровать, что почти выталкивает с края напарника. Не удосужившись раздеться или даже снять обувь, он карабкается вверх по дешевому пледу к изголовью. Быстро взбивает маленькую подушку и ставит ее практически вертикально, а затем упирает в нее свою белоснежную голову. Сам вытягивается, ногами почти касаясь деревянного каркаса. — Они могли хотя бы подождать до утра, — неоспоримыми фактами продолжает топить чужие попытки оправдаться, — дать нам время отдохнуть. Все равно здесь никто не умер. Хозяйка могла просто никого не заселять в этот номер. Все. Проблема решена. — А тебе для весомости инцидента необходимо наличие трупа? Сугуру не спрашивает, а будто отвешивает звонкую пощечину. Но на лице Сатору не дрогнул ни единый мускул. Он продолжает исподлобья косится на собеседника, растягивая губы в кривой ухмылке. — Да, — честно признается он и с упоением наблюдает, как в искреннем отвращении искажается чужое лицо. Но вслух тот не произносит ни слова. Только обреченно выдыхает. От этого действия нарастающее в воздухе напряжение быстро растворяется, а зарождающийся конфликт умирает, даже не успев сформироваться во что-то вразумительное. Это и злит, и успокаивает одновременно. Потому что им редко когда удается хорошенько повздорить, но если такое несчастье случается, то страдают абсолютно все. Даже окружению достается. Но так как сейчас у них не было ни моральных сил, ни физических, крушить мебель вокруг никто не планировал. Даже на словесную перепалку никто из них согласен не был. Сатору закидывает руки за голову, скрещивает ноги. В тусклом свете единственного источника света его лицо выглядит изможденным, почти замученным. Темные линзы очков походят на жуткие провалы в глазных впадинах. — Не знаю, как ты, а я буду отдыхать. Матрас с другого края кровати проминается от резкого движения. — Ты не можешь так просто завалиться спать, — возмущенно бормочет Сугуру. Он наклоняется в сторону, руками тянется к своим вещам, которые теперь были погребены под тяжелым телом его напарника. — Еще как могу, — довольно ухмыляется Сатору. Он пристально следит за тщетными попытками высвободить куртку из телесного плена и вместо того, чтобы помочь, только сильнее прижимается к мягкому матрасу. — Это косяк координаторов, так что пусть они потом и отвечают. А сейчас я официально нахожусь в отпуске до восхода солнца. Точнее, мы находимся в отпуске. — Нет, меня в это не впутывай, — с тихим смешком откликается брюнет, окончательно смиряется с мыслью, что заполучить свои вещи он уже не сможет, и оставляет все как есть. Отворачивается к стенке, принимается рассматривать уродливые разводы, которые к его прискорбному сожалению оказались рисунком, а не банальным результатом чьего-то неаккуратного обращения с жидкостями. — Хорошо, учителю скажешь, что я взял тебя в заложники и насильно уложил спать, — Сатору тянется рукой к изголовью кровати, выуживает оттуда вторую подушку и бросает в сторону Сугуру. Она аккурат впечатывается в его лохматую голову. — Хватит нудеть, иди сюда. Гето оборачивается и смотрит, как Годжо вяло переворачивается на бок, как рукой хлопает по мягкой поверхности, стаскивает край пледа, обнажая кипенно-белую простыню. На ее фоне костлявая рука кажется серой, перепачканной в цвете мертвенной синевы. Такого оттенка было и лицо мальчишки. Он прячет за темными линзами очков мешки, налившиеся усталостью, за сияющей улыбкой скрывает истощение, возникшее после не очень удачного завершения миссии. Он устал. Смертельно устал. Но все равно продолжает беспокоиться о своем напарнике. Это и привлекает, приковывает к себе все внимание, заставляет задержать на фигуре высокомерной выскочки взгляд чуть дольше. Всего на мгновение. Этого достаточно, чтобы увидеть суть, чтобы добраться до истины. Чтобы среди всей этой геройской шелухи увидеть крохотное зерно искренней заботы. Забота Сатору больше похожа на беспокойство младшего брата, который еще не понимает многих вещей в этой суровой реальности, но он видит, что человек грустит, и искренне хочет избавить от этой грусти. Он не скажет слов поддержки, не решит сложную проблему, но он поделится своей самой любимой игрушкой, отдаст последнюю конфету. Лишь бы только не видеть эту горькую печаль, поселившуюся в чужих глазах. Сугуру стаскивает тяжелые ботинки, полностью забирается на кровать и на четвереньках подползает к месту, где уродливый плед граничит с белоснежной простыней. Подушка приятно холодит голову, запах стирального порошка отлично выветривает все сомнения и тяжелые мысли, и там остается только аромат полевых трав, свежеиспеченного яблочного пирога и апельсинового лимонада. Он закрывает уставшие глаза и чувствует себя как дома. Туго стянутый комок напряжения наконец-то расслабляется, распадается на волокна. Ему кажется, что еще чуть-чуть — и он сам развалится на куски. Настолько сильно он старался держать себя в рамках нормальности, что явно переборщил с контролем и теперь возник обратный эффект. И боясь, что если позволит всему этому случиться, то никогда уже больше себя не соберет, он отворачивается от Сатору, прижимает колени к груди, обхватывает их руками. — Хочешь, я спою тебе колыбельную? — раздается за спиной насмешливый голос. Из груди брюнета вырывается хриплый смех. — Ты не умеешь петь. — Не правда, — даже смотреть не надо, чтобы прочувствовать всю ту зашкаливающую степень искреннего возмущения и оскорбленности. — Мой прекрасный голос отлично подходит для исполнения колыбельных всяким непослушным малышам. Сугуру из-за плеча бросает насмешливый взгляд и старается звучать как можно строже: — Ты бы хоть куртку снял… — А тебе все неймется меня раздеть. — Конечно, — сонно бубнит брюнет, снова отворачиваясь к стенке, — всегда мечтал увидеть твое прекрасное тело. Сёко как-то говорила, что оно блестит на свету. — Как у Эдварда Каллена? Сугуру тихо смеется. Ему нравятся эти нелепые диалоги, которые постоянно возникают с Сатору. Это какая-то магия, но только с ним ему интересно обсуждать откровенную чушь, от которой обычно хочется держаться на расстоянии вытянутой руки. — Ты все-таки прочитал эту книгу? — брюнет прерывает свою мысль, сладко зевает, щекой трется о прохладную наволочку подушки. — И кто тебе там больше всех понравился? Сатору стягивает резинку с волос Сугуру, позволяя им вязкой смолой растечься по подушке. Эластичное черное кольцо прыгает от пальца к пальцу, и в итоге туго обвивается вокруг тонкого запястья, оставляя на бледной коже синеватый след. — Конечно же Джейкоб. — Я так и знал, — звучит невнятное бормотание человека, который едва держался на границе между реальностью и сном, — я так и знал: брюнетки — это твоя слабость. Сатору пропускает сквозь пальцы темные волосы. В отличие от его собственных, волосы Сугуру жесткие и плотные, но в то же время очень гладкие. Касаться их приятно. Даже слишком приятно. — Да, они моя слабость, — задумчиво бормочет он, хотя уверен, что эта мысль так и осталась в его сознании. Он все также продолжает перебирать длинные пряди чужих волос, погружает руку в эту вязкую черноту, сжимает ее в кулаке и слегка тянет на себя. Следом слышится сонное недовольное мычание, и это единственная реакция, на которую хватило сил у брюнета. Хватка быстро ослабевает, рука юрко высвобождается из темного плена и зависает в воздухе. Сатору смотрит на раскрытую ладонь. Она бледная и холодная. Вся исчерчена линиями, шрамами, нитями синих вен. Длинные пальцы хаотично двигаются в плотном воздухе. Он не видит, но чувствует, как на них остался след чужой проклятой энергии. Она мягко стекает по фалангам, собирается в складках между пальцами, и большими тягучими каплями скользит вдоль линии жизни, перебираясь на линию судьбы. Было бы здорово, если бы она там и осталась. Навсегда. Ладонь сжимается в кулак, тыльная сторона ее падает на лоб блондина, а затем медленно сползает на висок, спускается к скуле. Пальцы скользят по теплой щеке и задерживаются на губах. Слегка надавливают на потрескавшуюся кожу, ногтями цепляются за край нижней губы и оттягивают вниз. Она мгновенно оказывается поджатой, стиснутой острыми зубами. Все твердят, что почувствовать вкус проклятой энергии невозможно. Это что-то, что можно отнести к собственному запаху человека, который не всем удается даже учуять, а о каких-то вкусовых нюансах и говорить не стоит. Но Сатору знает, что вкус проклятой энергии Сугуру терпкий, вязкий и в то же время бархатный. Сладкая горечь с легкой кислинкой. Забродивший виноград. Он отворачивается к окну, взглядом цепляется за тошнотворного цвета шторы. Желание перевернуться на другой бок превращается в параноидальную мысль, но он старается заглушить ее потоком бессвязных размышлений. Потому что уже давно исчерпал весь лимит взаимодействия со своим напарником, потому что сейчас он снова стоит у алой черты, которой сам же себя и отгородил. Знает, просто уверен, что если переступит за нее, то дороги назад уже не будет. А он слишком сильно дорожит этим маленьким миром, который образовался вокруг них двоих. Он, точно завеса, защищает от непогоды, от дурных мыслей, от страхов и ужасов реальности. И Сатору очень хочется продлить это прекрасное чувство беззаботного счастья. Потому что реальность сурова, она скребется острыми когтями, впивается тонкими иглами, впрыскивая кровавый яд. С каждым днем все труднее сдерживать ее натиск. Рано или поздно барьер падет, и все станет по-другому. Но лучше, если это будет поздно. И лучше, если это случится не от его рук. Сатору пальцами поддевает тяжелую оправу очков и аккуратно кладет на тумбочку. Тусклый свет торшера режет воспаленные глаза, отчего он жмурится, прижимает холодные пальцы к тяжелым векам и, почувствовав облегчение, бесшумно выдыхает… чтобы в следующее мгновение подпрыгнуть практически до потолка от очередного истеричного скандала, разразившегося за стенкой. — Это уже ни в какие ворота не лезет, — рычит он, спуская ноги на пол. Слышит позади себя вялую сонную возню, но не оборачивается, а решает сосредоточить все свое внимание на устранении внешнего раздражителя. Практически подлетает к стене, начинает со всей силы лупить в нее и по характерному треску понимает, что тут все сделано из картона. Уровень его гнева резко снижается до минимальных значений, когда он мысленно прикидывает, в какую копеечку может обойтись компенсация разрушений. Голос его тоже становится на полтона тише: — Тут, между прочим, люди пытаются поспать. Имейте совесть. — Сатору… — Нет, — не глядя отмахивается от напарника блондин и продолжает стучаться. Но уже не кулаком, а ладонью, — я не готов мириться с таким отвратительным отношением. — Сатору… — Ну что? Годжо оборачивается и замирает. В его широко распахнутых глазах хрупким стеклом дрожит изумление, которое очень быстро мутнеет от потока гремучей смеси из смятения, гнева и страха. Он делает шаг вперед, но колено неожиданно для него самого подгибается, и он почти что падает на этот мерзкий, пропахший дешевыми сигаретами и отвратительной выпивкой ковер. — Поцелуй меня, — в какофонии разных голосов слышались мерзкие слова, которые яркими пятнами врезались в сознание, оставляя после себя дымящиеся дыры, — поцелуй… В том месте, где всего пару минут назад лежал блондин, теперь было какое-то растекшееся и пузырящееся нечто, что уже успело затянуть в себя половину тела брюнета, и обвилось вокруг правой руки, которой тот пытался оттолкнуть от себя монстра. Одна из уродливых морд прижималась к щеке, губами елозя по коже и оставляя на ней блестящий след от слюны. — Все-таки ты в его вкусе, — усмехается Сатору, хотя сам, кажется, едва ли сдерживается от того, чтобы не начать паниковать и разносить тут все вокруг. Потому что он так и не научился точечно применять свою выдающуюся силу, предпочитая нападать на противника издалека, где много пространства, где большой радиус поражения, и где он не сможет навредить напарнику. — Ты сделаешь что-то или дальше будешь стоять и смотреть? — рычит тот самый напарник, который с каждой секундой все глубже увязал в этой розовой тягучей жевательной резинке. — Он не против, — звук доносится уже с другого конца кровати. Там, с характерным чавкающим звуком, появляется еще одна голова. Ее маленькие глазки-бусинки пристально следят за светловолосым парнем. — Он хочет посмотреть. — Что? — недоумевающе спрашивает Сугуру. — Что?! — возмущенно вопит Сатору. Он хмурится, зло скалится и тычет пальцем в эту крохотную голову. Та, почуяв неладное, мыльным пузырем лопается и вылезает где-то, где, предположительно, была левая нога Сугуру, медленно ползет вверх по телу пленника, явно намереваясь окончательно лишить его возможности двигаться, видеть и дышать, поглотить и превратить в переваренное нечто, что будет смутно напоминать фарш. Сатору очень не нравится подобный вариант окончания их миссии, поэтому он заставляет свой уставший мозг работать с двойной отдачей, и это приносит неплохие плоды. Он неожиданно вспоминает про свои выдающиеся способности. И это довольно иронично: в простой жизни постоянно управлять гравитацией всего сущего на земле, но в самый ответственный момент напрочь забыть про такую опцию своих сил. Великий Годжо Сатору принимает более устойчивое положение, буквально ввинчивая каблуки своих ботинок в отвратительного цвета ковер, выставляет руки перед собой и мысленно приказывает атомам в теле проклятья держаться подальше от тела его драгоценного напарника. Он придавливает эту пузырящуюся лужу к центру кровати и притягивает к себе перепуганного Сугуру. Подхватывает оседающее на пол тело, рукой обвиваясь вокруг оголенной кожи в районе поясницы. В ответ на это действие раздается тихое шипение. Сугуру пытается извернуться так, чтобы иметь возможность заглянуть себе за спину, потому что ощущение дискомфорта никуда не пропало, а только становилось с каждой секундой сильнее. Сатору хватку не ослабляет, его взгляд мечется от напарника к проклятью, которое все еще находилось в его власти. Оно растеклось яркой розовой лужей по кровати, пузырясь где-то в самом ее центре. Пара маленьких глаз-бусинок пристально следила за происходящим напротив. — Убери руку, — почти стонет Сугуру и, не дождавшись ответа, сам хватается за чужую холодную ладонь и тянет вниз. Взгляд Сатору перемещается на друга, и в этом тусклом свете пыльного торшера он замечает пару ярких отметин на оголенной шее. Его внезапно вспыхнувшее любопытство завладевает разумом, и пальцы касаются одной из таких меток. Сугуру дергается так, как будто его ошпарили кипятком. — Что там? — вопит он. Губы блондина разъезжаются в такую грязную ухмылку, что только от ее вида становится неловко. Он мягко обводит ореол одной метки, медленно спускается ниже и слегка надавливает на другую. — Тебе не понравится то, что я скажу. — Тогда не говори. — Тебя смачно засосали. Сугуру смотрит так, как будто ему только что открыли все тайны вселенной. Но прекрасное изумление медленно сменяется недоверием, а затем превращается в разочарование. Он медленно выдыхает, и от этого действия кончики пепельных волос начинают слегка подрагивать. — Спасибо, что прислушиваешься к моим просьбам, Сатору, — скрипучим голосом бормочет он и звонко шлепает по чужой ладони, — и перестань, пожалуйста, трогать мои засосы. — Так приятно, что аж больно? — блондин послушно убирает руки, демонстративно потирая ушибленное место. Он пристально следит за тем, как напарник аккуратно касается тех мест, где только что наворачивали круги его холодные пальцы, как тот брезгливо одергивает руку и замирает на несколько секунд, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Если честно, то да, — в такие мгновения Гето напоминал ученого, который только что провел какой-то очень сложный эксперимент и теперь пытается разобраться в полученных результатах. — Эти места как будто одновременно онемели и стали слишком чувствительные. — Неплохо, — заключает Годжо, почувствовав себя неопытным ассистентом, — и чего тогда постояльцы этого номера были недовольны? Отличный же вариант для разнообразия… Он не договаривает мысль, потому что она превратилась в такое же пузырящееся бесформенное розовое нечто, из-за того, как быстро и ловко брюнет расстегнул свою рубашку, раздвинул ее края и принялся изучать открывшийся вид. На побледневшей коже жуткими воспаленными рубцами красовались метки слишком тесного взаимодействия с проклятьем. Они тянулись от поясницы, закручивались на животе, тянулись вверх по груди, разделялись на тонкие нити, которые терялись где-то в районе плеч. — Выглядит ужасно, — без тени лукавства говорит блондин. — А на спине так же? — Сугуру отворачивается и сбрасывает с плеч рубашку. — Ну, — тянет Сатору, явно не желая расстраивать друга. Но тот все и так понимает, разочарованно вздыхает, дергает плечами, отчего белоснежная ткань снова скрывает от всеобщего обозрения голое тело, на котором теперь красовались жуткие отметины, — надеюсь, Сёко сможет все это вылечить. — Да, потому что иначе я так долго не протяну. — Умрешь от перевозбуждения? — гогочет в кулак Сатору. Он подходит ближе к копошащемуся Сугуру и пальцем проводит вдоль его позвоночника. В ответ слышит только недовольное сопение, но это его не останавливает. Это его никогда не останавливает. — Не думал, что ты такой чувствительный. — Еще одно слово — и я заставлю тебя с ним поцеловаться. — Извини, но здесь только ты предпочитаешь так тесно взаимодействовать с этими прекрасными созданиями. От услышанных слов маска праведного гнева, застывшая на лице Сугуру, дает трещину, обнажая засевшее где-то глубоко внутри разочарование, щедро сдобренное печалью. Сатору прав. Здесь только он так тесно взаимодействует с этими порождениями всех низменных и отвратительных человеческих чувств. Возможно, во всем мире он единственный, кто знает, каковы проклятья на вкус. За свою недолгую жизнь он поглотил столько этих существ, что, кажется, научился различать оттенки послевкусия. Рожденные гневом и завистью горчат, горестные — соленые настолько, что застревают поперек горла и их приходится запивать водой, жадность окрашивает все в противную сладость. Они все одинаково отвратительны, их вкус невозможно ничем перебить, а, если приходится поглотить несколько проклятий за раз, то ко всему спектру великолепных ощущений добавляется продолжительная тошнота. Какой же вкус имеет создание, рожденное из похоти? Он смотрит на обездвиженное проклятье, тянется к нему рукой, и в раскрытую ладонь темным клубком сворачивается густая розовая субстанция. Она обжигающе горячая, хотя следов ожога на пальцах не остается. Она пульсирует, хоть и абсолютно неподвижна. От нее пахнет затхлым воздухом, нестиранным бельем и чем-то кислым. — Как я это не люблю, — в сердцах выпаливает он, даже не осознав, что произнес мысли вслух. — Раз не любишь, зачем делаешь? — Сатору бесцеремонно валится на освободившуюся кровать, перекатывается на спину, закидывает руки за голову. — Давай просто его изгоним. — Нет, оно мне еще пригодится, — качает головой брюнет и медленно подносит руку с теплым клубком проклятья к губам, но зачем-то переводит взгляд на напарника и практически давится воздухом. — Не в этом смысле! Похабная улыбка на лице Сатору расцветает с новой силой. Он игриво приподнимает брови, кокетливо хлопает своими густыми ресницами. — Да я же видел, что тебе понравилось тут с ним валяться. Он ехидно хихикает, рукой водит по пустой половине кровати, красноречиво косится на нее. Для него это все лишь дополнительный повод откинуть пару грязных шуточек, еще немного поиздеваться над напарником, в очередной раз почувствовать свое превосходство. От этого становится совсем скверно. Сугуру отворачивается, хотя с огромным удовольствием вышел бы в коридор. Там не так давят стены, там не такой спертый воздух, там нет этого ухмыляющегося лица. Он не любит делать это в присутствии других людей. Понимающая Сёко всегда уходила куда-то, Масамичи делал вид, что разговаривает с кем-то по телефону, и только Сатору всегда пялился. Все шесть его чертовых глаз сосредотачивались на ничем не примечательной фигуре мальчишки, который с трудом проталкивал внутрь себя очередное протестующее проклятье. Они всегда протестуют. Всегда сражаются за свою свободу и жизнь до самого конца. Сугуру чувствует, как они скребутся где-то в области желудка, карабкаются вверх по пищеводу, цепляются за внутренние органы. Иногда его накрывает жуткая аритмия, и он чувствует, как сбивчиво колотится его сердце, грозясь сделать свой последний неровный удар и замереть навсегда. Порой его сильно тошнит, потому что какой-то дух снова предпринял попытку вырваться на свободу. Иногда его сознание становится затуманенным, он начинает бредить и ходить во сне. Яга успокаивает его, говоря, что он только учится сдерживать проклятья, и процесс обучения несколько усложнен, потому что количество поглощенных существ слишком велико для столь раннего возраста. Яга это только предполагает. Потому что в этом мире больше нет человека, который обладал бы такой же способностью. Абсурдно и смешно. В огромном магическом мире он — единственный, кто умеет манипулировать проклятьями. Маг особого уровня. Выдающийся, достойный стоять на одном уровне с мальчишкой, у которого шесть глаз и способности управлять гравитацией. И он тоже в какой-то степени штучный экземпляр. Мир, наполненный одинокими, непохожими друг на друга, людьми, уже заранее обречен на гибель. Но и он продолжает сражаться. За свою свободу и жизнь. До самого конца. Сугуру чувствует, как теплый шар прилипает к стенке пищевода. Он пару раз сглатывает вязкую слюну, но это совсем не помогает, а даже наоборот — получив столь необходимую влагу, существо как будто начинает разворачиваться внутри. Он медленно оседает на кровать, с нажимом водит пальцами по солнечному сплетению, пытаясь протолкнуть шар вниз, но это не помогает, и он начинает задыхаться. — И почему ты меня никогда не слушаешь? — голос Сатору звучит где-то совсем далеко, хотя он стоит прямо перед ним. В поле его затухающего зрения возникает маленькая прозрачная бутылка с водой. Он пытается за нее ухватиться, но дрожащие пальцы совсем не слушаются, и он быстро прекращает попытки принять предложенную помощь. Чувствует, как холодные пальцы грубо хватают его за подбородок, как узкое горлышко бутылки касается его пересохших губ, а ледяная вода вливается внутрь его агонизирующего тела, остужая разгорающийся там смертельный пожар. — Хватит мучить себя и пихать внутрь каждое встреченное проклятье. В этом же нет совершенно никакого смысла. Сатору не отпускает из рук бутылку даже тогда, когда Сугуру сам начинает придерживать ее с другой стороны. Опустошенную до последней капли, он отшвыривает ее в сторону и порывается пойти за новой, но оказывается остановленным. — Скажи это учителю, — с глухим смешком откликается Гето. Тыльной стороной ладони небрежно вытирает мокрый подбородок, краем рубашки промачивает выступивший на лбу пот. Его дрожащие руки упираются в мягкий матрас, а голова устало откидывается назад. Ничего не выражающий взгляд изучает бесцветный потолок. — Сам же знаешь, как он помешан на силе и всей этой магической чепухе. — Сёко он почти не трогает, — пытается опротестовать чужие слова Сатору, сам оседает на пол, прямо у ног друга, кладет руки на его колени, а поверх склоняет голову. — Ей тоже нехило достается. Яга почти не выпускает ее из морга, заставляет препарировать трупы, копаться в их внутренностях и делать всякую чернуху. — Великолепно. Наш учитель — больной на всю голову фанатик. — Так он пытается вырастить из нас сильных шаманов. — Не оправдывай его, — Сатору кривится, представляя услышанные ранее слова про изучение препарированных трупов, и ему становится дурно. — Я не оправдываю, — откликается Сугуру, склоняя голову вбок. На его бледном лице огромными черными пятнами красуются налившиеся синяки под глазами. Его взгляд расфокусирован, но он все равно старается сосредоточиться на лице собеседника, — просто он уверен, что только так можно стать сильным. — Большая сила требует больших жертв, да? — невесело усмехается Сатору. Его припорошенные пеплом ресницы дрожат, и яркий аквамарин тоже дрожит, трескается и рассыпается на сотни маленьких осколков, которые впиваются в кожу. Вместе с болью по венам начинает течь вязкое чувство разочарования. — Правда, несправедливо, что такая сила дается с таким трудом? Но это, наверное, закон жизни. Так сохраняется баланс во вселенной. — Забавно, что твоя сила не требует ничего, кроме мастерства и опыта, — говорит Сугуру и чувствует, как вместе со словами наружу проскальзывает и его собственное горькое разочарование. — Завидуешь? — Если только совсем чуть-чуть, — в ободряющем жесте брюнет кладет руку на светлую макушку. В эту секунду Сугуру не лукавит. Он откровенно врет. Потому что порой он практически задыхается от зависти и бессилия. Старается подавить внутри себя эти мерзкие чувства, но они все равно просачиваются наружу. Через мелкие бреши в его душе, сделанные несметным числом поглощенных проклятий, яд зависти отлично просачивается, стекая вниз, пачкая одежду, пачкая душу, пачкая его самого. Голоса в его голове становятся все громче, робкий шепот превращается в оглушающий гул. Демоны внутри него злорадно ухмыляются, обнажая острые зубы. И демоны эти были рождены вместе с ним. Они выступают надзирателями в его маленьком царстве проклятий, они там страшные тюремщики, стерегущие крохотные одиночные камеры, в которых заключены все те чудовища, которым не повезло встретить на своем пути единственного в своем роде мастера проклятий. Они пытаются вырваться наружу, но еще никому не удавалось этого сделать. Сугуру чувствует внутри себя тяжесть черной дыры. Она еще маленькая, едва заметная. Она еще поддается его приказам, еще находится под его контролем. Но он знает, что рано или поздно, эта дыра обретет такую силу, что поглотит и его самого. Он это знает. И искренне завидует тому, чья судьба так кардинально отличается от его собственной. — Знаешь, Сугуру, а без тебя я бы ничего не смог. Вряд ли получилось бы с кем-нибудь другим сдружиться, и я остался бы одиночкой. И давно помер бы где-нибудь на идиотском задании. Сатору хоть и кажется сельским дурачком, но он обладает какой-то феноменальной интуицией. Может, он вообще умеет читать мысли? И сейчас нагло подсмотрел, что за ужас творится в чужом сознании, и решил как-то смягчить всю эту накаляющуюся обстановку? — Забавно это слышать после того, как ты меня спас от гибели, — признается самому себе Сугуру. Удавка зависти практически мгновенно ослабляется, потому что есть в характере Гето одно качество, которое все еще не позволяет ему погрузиться во мрак своих собственных тяжелых мыслей, — честность. У него хватает смелости посмотреть правде в лицо, признать ее, смириться с ней и продолжать жить дальше. — А до этого ты меня спас. И эта фраза звучит так, будто она относится не только к утренней стычке с обезумевшим духом. Тонких губ касается мягкая улыбка. Сугуру задумчиво перебирает белоснежные пряди, в миллионный раз отмечая про себя то, какие они мягкие и пушистые. И его очень забавляет вид довольного сонного лица Сатору, который еще чуть-чуть и начнет мурчать от удовольствия. Потому что, каким бы нелюдимым, неприветливым и отталкивающим он ни казался, он все равно чрезвычайно тактильный, требующий внимания к собственной персоне, человек. — Иногда я завидую тебе, — продолжает свой монолог блондин. И его не перебивают, потому что знают, как это сложно — открыться другому человеку. — Сильно завидую. Потому что ты можешь просто взять и начать с кем-то разговор, ты можешь с легкостью подружиться с кем угодно. Все рады тебя видеть, ты всем нравишься… — Ты как будто боишься, что я встречу кого-то лучше тебя и перестану с тобой общаться. — Ну, вообще-то, — тянет Сатору, пряча лицо в сложенных кольцом руках, — я именно этого и боюсь. Что-то тягучее начинает шевелиться где-то под самым сердцем, и Сугуру списывает это на только что поглощенное проклятье. — Сатору, — зовет он, слегка взъерошив и без того лохматую макушку, — сам же говорил, что такой как ты рождается один раз в тысячу лет. Лучше тебя нет никого в этом мире. И мне невероятно повезло иметь возможность быть рядом с тобой. Сатору поднимает голову. Он смотрит на Сугуру снизу вверх своими большими глазами, обрамленными густыми белыми ресницами. И в них серебристыми искрами блестит обожание. — Так что переживать тут нужно только мне, — пожимает плечами брюнет и смущенно отводит взгляд. Потому что смотреть на живое воплощение летнего неба больно. Слишком больно. Особенно тогда, когда ты замечаешь в нем свое собственное отражение, больше похожее на уродливую грязную кляксу. Блондин, кажется, тоже тушуется, снова прячет лицо в сложенных руках. Его учащенное дыхание обдает жаром колени, отчего очень хочется отстраниться от него. Потому что в этой маленькой комнатке все еще чертовски жарко. — Тебе стало получше? — невнятно бубнит Сатору. Сугуру прикрывает глаза, прислушивается к собственным ощущениям: — Не особо, но хотя бы чувствительность притупилась. Если ты не против, мы можем еще немного тут посидеть? — Конечно, отдыхай, — блондин спешно поднимается на ноги, в пару широких шагов добирается до окна и принимается на его мутном стекле пальцем выводить странные линии. — Можем вообще на всю ночь тут задержаться. — Нет, спать на этой кровати я больше не хочу, — сокрушенно качает головой брюнет, лениво тянется рукой к брошенным им самим вещам, пододвигает эту мятую кучу ближе к себе и принимается расправлять. — Я тоже. Сугуру кивает головой в знак принятия чужих слов и продолжает монотонно совершать абсолютно механические действия руками. Старается сосредоточить на них все свое внимание, чтобы притупить чувство тошноты, старательно игнорирует навалившуюся усталость. Сложенный пиджак откладывает в сторону, берется за куртку, замечает на ней большое пыльное пятно и начинает рукой вяло растирать его. — В таком случае, может, зайдем куда-нибудь перекусить? — звонкий голос вдребезги разбивает хрупкую тишину, а вместе с ней и летят к чертовой матери все эти жалкие попытки собрать себя воедино. Сугуру чувствует, как его хрупкая оболочка самообладания трескается и сыпется, точно побелка у старого фасада. А за ней он так отчаянно старался спрятать рычащее раздражение. Он поднимает усталый взгляд, и на самом дне его красивых глаз погасшими углями тлеет мольба. Которую, кажется, никто так и не заметил. — Я смертельно голоден. Из груди брюнета вырывается тяжелый вздох. Он попытался собрать все свои отвратительные чувства и тяжелые мысли в один клубок, роящийся ядовитыми змеями, и вместе с воздухом выпустить его наружу, но это не принесло никакой пользы. Ведь, утратив их, он обнаруживает, что оказался абсолютно пуст внутри. Лишь растекающаяся по телу усталость осталась вместе с ним. Она раскрывает свои объятья и, не получив никакого сопротивления, довольно ухмыляется. Эта ухмылка отзеркаливается на лице Сугуру, трансформируясь в печальную улыбку. — Куда бы ты хотел сходить? — спрашивает он, наматывая шарф на шею, вяло просовывая руки в рукава куртки. От этого действия рубашка начинает неприятно липнуть к телу, и это мерзкое ощущение проскальзывает по телу табуном мурашек. — Где много вкусной еды, — оборачивается Сатору и одаривает своего друга лучезарной улыбкой. От одной только мысли о еде к горлу подкатывает тошнота, и приходится пару раз сглотнуть слюну, чтобы успокоить бунтующие внутренности. Но они, действительно, ничего не ели с самого утра, а Сатору просто жизненно необходимо подпитывать себя, потому что в противном случае его выдающиеся мозги начнут жрать сами себя. И Сугуру уступает. Мысленно убеждает себя, что отдохнет в какой-нибудь первой попавшейся кафешке, возможно, ему даже удастся немного вздремнуть. Внутренний голос ехидно смеется и говорит, что этот заносчивый белобрысый болтун точно не даст ему покоя. А еще он снова попытается накормить своего дорогого друга, отчего своими действиями сделает только хуже. — Тогда нам надо поторопиться, потому что скоро все закроется, — говорит он, устало поднимаясь со ставшего уже вполне себе удобным места. Берет с кровати свой пиджак, зажимает его подмышкой, взглядом окидывает комнату, и выходит из нее следом за Сатору. Их работа здесь окончена. На удивление, в этот раз все прошло без эксцессов. Свое не очень хорошее самочувствие он никогда не берет в расчет, потому что это стало стандартной реакцией на происходящее. Теперь — это норма. Они быстро сдают ключ девушке на стойке регистрации, которая в этот раз смогла спрятать изумление за маской дежурной улыбки. Массивная дверь захлопывается за их спинами, навсегда закрывая им вход в это удушливое место, наполненное ароматом древесных благовоний и запахом чужих грехов. Холодный морозный воздух отлично остужает вскипающие мозги, и Сугуру чувствует, как тошнота немного отступает. Он делает глубокий вдох, отчего в сжатых легких ощущается неприятная тянущая боль, чувствует, как в нос попадает пара колючих снежинок, и ему хочется чихнуть. — Круто, еще и снег пошел, — восторженно восклицает блондин. Он вскидывает голову кверху, вываливает язык и начинает прыгать на месте. Вид у него до безобразия идиотский, но это хоть немного развеивает собравшиеся над головой брюнета темные грозовые тучи. Он издает смешок, пытается в этой непроглядной черноте неба разглядеть то, что привлекло внимание напарника, но видит там только парящие в морозном воздухе белоснежные хлопья. Пара из них мягко приземляется на кончик носа и мгновенно превращается в капельки холодной воды. — Что ты делаешь? — спрашивает Сугуру, пальцами смахивая растаявший снег с лица. — Загадываю желание. — Может ты еще пойдешь замерзшую качелю лизнешь? Удачи ради. — Отвянь. Все мои желания сбываются. — Что-то я не замечаю в твоих руках бесконечный леденец. — Мои желания не такие банальные, — огрызается Сатору, но потом застывает на месте, громом пораженный, потому что до него доходит смысл чужих слов. Он мечтательно щурится, пальцами потирая подбородок, и с нескрываемым сожалением протягивает: — хотя, было бы прикольно… Сугуру прячет улыбку в задубевших руках. Он усиленно дышит на них, прижимает к горячим щекам, но это все равно плохо помогает. Его пробирает озноб и чувство, что он вот-вот заболеет. Он совершенно без понятия, куда именно держит путь этот неугомонный мальчишка, который сейчас был увлечен поимкой крупных хлопьев снега, с последующим загадыванием очередного дурацкого желания. Он просто неспешно бредет за ним. Он всегда неспешно бредет за ним, в то время как тот всегда куда-то несется и спешит. Но они все так же остаются рядом. Кому-то иногда приходится ускорить шаг, кому-то иногда приходится притормозить. Они отлично дополняют друг друга, не позволяя другому отстать или же далеко уйти вперед. Идеально выверенный баланс и гармония. Но отчего-то именно сейчас Сугуру хочется остановиться. И он это делает. Медленно сбавляет шаг и замирает у темной витрины. Крохотные осколки света едва добираются до стеклянной поверхности, лишь слегка касаясь вещей, что были бережно выставлены на всеобщее обозрение. Сейчас они больше походят на призрачные образы, на отголоски жизни. Их тонкий силуэт почти светится во всепоглощающей черноте, создавая атмосферу чего-то потустороннего. И одинокая фигура мальчишки среди них смотрится очень органично. Он оборачивается на свое отражение, и оно тоже кажется призрачным, едва осязаемым. На его бледном лице запечатлелись следы недосыпа, его тело дрожит от каждого порыва ветра, а негнущиеся пальцы тянутся к этой тонкой прозрачной завесе, не боясь коснуться ее, погрузиться в нее и остаться в ней. Он окидывает взглядом широкую улицу. Здесь нет никого. Только медленно опадающие на мокрый асфальт хлопья снега и он. Тоже опавший, поникший и растаявший. Далеко впереди виднеется фигура его друга, который даже не заметил, что идет теперь в гордом одиночестве. Она теряется в ярком свете витрин, растворяется в золотистом свечении и исчезает. Это метафорично настолько, что хочется рассмеяться в голос. Но смеется не он, а демоны в его голове. И они радостно хлопают в ладоши, они весело пританцовывают, они заливисто хохочут. Они говорят «ты же знал, что так и будет», и не слышат никакого протеста в ответ. Так и будет. Он, действительно, это знает. Потому что у него есть этот пресловутый рубеж. Рубеж сил, рубеж возможностей, рубеж терпения. Когда-нибудь он точно достигнет его, упрется головой в потолок и… это будет конец. Он больше не сможет следовать за своим другом и напарником. Он останется позади, вынужденный смотреть на то, как все дальше и дальше уходит тот, кто так часто останавливался и возвращался назад. Чувство жалости к самому себе стальными тисками сжимает ребра, и они издают жалобный хруст, грозясь раскрошиться. Он пытается сделать вдох, чтобы освободиться от этого гнета, но все становится только хуже. Возвращается чувство собственной ненужности, а страх быть бесполезным снова расползается по сознанию. Он слышит характерные щелчки и понимает, что так поочередно гаснут все светлые и радостные воспоминания. Он остается один на один со своими демонами, и чувствует тошнотворное дыхание зависти за спиной. — Сугуру? Он рефлекторно оборачивается на зов, сам не до конца осознавая, что произнесли именно его имя. Сатору с довольным видом жует какую-то булку, от которой тонкой полоской тянется пар и приятно пахнет печеными яблоками. Его очки задраны на лоб, отчего лохматая челка теперь торчит в разные стороны, и он этим своим видом очень напоминает дикобраза. На его руке висит пакет, который неприятно шелестит при каждом его движении. И он, как назло, делает очень много движений. Лезет рукой в этот пакет, выуживает оттуда такую же булку, протягивает ее в сторону Сугуру. Его красивые глаза, обрамленные густыми пепельными ресницами, то удивленно расширяются, то подозрительно сужаются. Он снова лезет рукой в этот, черт возьми, мерзкий пакет, убирает эту булку обратно. Его холодная рука касается раскрасневшейся щеки друга, и в глазах загорается огонь осознания. — Да ты весь горишь, — бубнит он, перемещая ладонь на взмокший лоб, — у тебя температура. Его звонкий голос болью отдается в тяжелой голове, а холод его касаний отлично притупляет эту боль. — Все нормально, — тихо говорит Сугуру, отстраняясь от чужого назойливого внимания. Потому что Сатору не знает, когда надо остановиться. Его постоянно заносит на поворотах, он то и дело проваливается в крайности. И сейчас он грозился задушить своего друга и напарника гиперопекой. — Так нормально, что на тебе можно яичницу жарить, — усмехается Сатору, благополучно игнорирует все эти жалкие попытки собеседника отстраниться и напирает на него с новой силой. Закидывает руку на плечо, грудью прижимается к спине, подбородком упирается в сгиб шеи и носом касается мочки уха, которая настолько холодная, что, кажется, уже обладает первой степенью обморожения. — Идем скорее к Сёко, она уже ждет тебя с распростертыми объятьями. — Ты ей позвонил? — Ага, пока в очереди стоял, решил заранее подготовить, чтобы она особо сильно не ворчала. Но ворчать она все равно будет, потому что про твою простуду я ей не сказал. — Это не простуда, — упрямится брюнет. Он предпринимает еще одну жалкую попытку освободиться от давления, но практически сразу капитулирует и подчиняется чужой воле. Ноги вяло шаркают по мокрому асфальту, и на секунду ему кажется, что в отражении витрины он замечает, как за ним тянутся руки, перепачканные в вязкой тьме. Ему хочется обернуться, но он заставляет себя смотреть вперед. Он боится, что если обернется, то тьма поглотит и его друга. Они идут вдоль опустевшей улицы, с каждым шагом становясь все ближе к спасительному свету. Сугуру прокручивает в голове только что произошедшие события, пытаясь найти в них смысл. Он знает, что смысл этот очевиден и лежит на поверхности, но ему так стыдно в этом признаваться, что он пытается разглядеть двойное дно. Но лишь сильнее тонет в осознании собственной никчемности, и ему очень хочется заплакать. — Эх, вот и снег почти закончился, — бубнит Сатору, пряча красный нос в складках чужого шарфа. — А ты желание-то загадал? — Чего? — переспрашивает Сугуру, хлопая раскрасневшимися от подступивших слез глазами. — Чего-чего… первый снег! На него принято загадывать желание. — Я в такие вещи не верю. — Ой, зря, — тянет Сатору, — давай, я за тебя это сделаю. — Так не сбудется же… — Сбудется-сбудется, — тараторит блондин, тянет свои ледяные руки в карманы к брюнету, выуживает оттуда продрогшие ладони. Скрещивает на них негнущиеся пальцы. — Что бы ты хотел загадать? Ну? Не стесняйся же, поделись своими потаенными желаниями со Вселенной. — У меня их нет… — Ай, Сугуру, как всегда от тебя вообще никакой помощи, — он прижимается щекой к уху брюнета, и тот краем глаза замечает облачка пара, выскальзывающие из вечно смеющихся губ. Звонкий голос резко переходит на шепот, и Сугуру душит в себе желание сделать замечание, что так Вселенная его точно не услышит. — Я хочу никогда не расставаться с Годжо Сатору. Сугуру прыскает от смеха и хохочет так сильно, что на глазах появляются слезы. Он чувствует, как металлические тиски ослабляют хватку, и делает вдох полной грудью. Тяжесть на сердце отступает, его тревожные мысли растворяются в этом морозном воздухе. Где-то глубоко внутри снова загорается свет его маленькой, все еще цепляющейся за жизнь, надежды. Надежды в то, что его ждет не тот финал, которого он ожидает. — Звучит не как желание, а как вид изощренного наказания, — усмехается Сугуру и уже сам увереннее ступает по блестящему от яркого света асфальту. Он мягко высвобождает задубевшие руки, прячет их в карманах брюк. Но пальцы так и оставляет скрещенными.