Пересекая параллели

Пригород Токио даже в самый жаркий летний полдень может встретить тебя тишиной и покоем. Вся суматоха большого мегаполиса осталась где-то за горизонтом. С шумом проезжающих мимо машин, гулом вечно куда-то спешащей толпы, и яркими огнями, освещающими город до самого утра. Там жизнь бьет ключом, там слышится стук огромного сердца, что качает ток по своим венам-улицам, подпитывая в этом организме, рожденном из железа и бетона, бесконечное стремление к этой самой жизни. Здесь же вся жизнь замирает. Будто переступив барьер невидимой завесы, ты попадаешь в совершенно иной мир. Он такой же живой, и от него тоже захватывает дух. Кроны высоких деревьев перешептываются между собой, маленькая речушка тихо журчит о своем нелегком пути, а по яркому лазурному небу медленно плывут пушистые облака. Их величественный вид завораживает, приковывает свое внимание и не дает ни малейшего шанса скрыться. Скрываться вовсе и не хочется. Оказавшись здесь, ты испытываешь одну единственную потребность: стать частью этого прекрасного мира. И не нужно кому-то что-то доказывать, не нужно строить из себя что-то, что будет принято требовательным обществом, что будет соответствовать чужой норме морали. Этот тихий, скромный мир примет тебя таким, какой ты есть на самом деле. Без масок и фальши. Ему не важно, что ты натворил, как сильно очернил свою душу, в крови скольких людей испачканы твои руки. Ему это совершенно не интересно. Возможно, именно поэтому Гето Сугуру и обрел здесь свой покой. Ему нравится слышать тишину леса, видеть бесконечно далекое небо, полной грудью вдыхать прохладный воздух, наполненный ароматом полевых трав. Ему нравится этот мир. И он чувствует, что этот мир его принял. Сугуру сидит в своем любимом кресле возле открытого настежь окна. Густые сумерки мягко стелется по деревянному полу, кокетливо заигрывая с яркими бликами, отбрасываемыми светом плетеного торшера. Листы бумаги в его руках вздрагивают от каждого дуновения ветра, и он слишком поздно замечает, что в комнате стало совсем холодно. Он устало откидывается на спинку кресла, откладывает в сторону очень ценные и важные документы, решает, что их разбор может подождать до утра. И без них день выдался очень напряженным, а он просто смертельно устал, и желание спрятаться от этого колючего холода под мягким и теплым одеялом буквально завладевает его разумом, превращаясь в жизненно необходимую потребность. Раздается два щелчка: закрытое окно и выключенный свет. И без того маленькая комната в темноте кажется совсем уж крохотной, скудно обставленной лачужкой какого-то нищего работяги. Так и не скажешь, что именно здесь отдыхает и приводит свои мысли в порядок глава одной из самых могущественных и влиятельных сект города. Для простого смертного он — обычный монах, помогающий всем нуждающимся за символическую плату. Для сторонника его мировоззрения он — земное воплощение самого Бога, что громогласно вещает его волю и заветы, и готовит этот погрязший во грехе мир к своему кровавому искуплению. Для всего магического мира он — террорист, убийца и наисквернейший шаман человечества. Он искусно совмещает в себе все эти три обличия, мастерски меняя маски в нужный момент. Но здесь, в этой маленькой скудно обставленной комнате, он — Гето Сугуру, маг особого уровня, мастер проклятий и человек, который все еще не до конца уверен в правильности своих действий. Сугуру нервно теребит край пояса темного халата, раздумывая о том, стоит ли снимать или нет, решает все же остаться в нем и практически в прыжке взгромождается на кровать. Матрас мягко пружинит от каждого его движения, наглаженная хлопковая ткань шуршит и благоухает горной лавандой. Он забирается под одеяло практически с головой, переворачивается на бок и закрывает уставшие глаза. Холодные пальцы, поддавшись каким-то своим рефлексам, касаются кожи на горячей шее, в том месте, где сильнее всего чувствуется пульс. Удары сердца резонируют с тупой, тянущей болью, многократно усиливая неприятный эффект. Прошла всего пара дней, естественно, что следы его недавней встречи со своим горячо любимым другом так быстро не исчезнут. Это же Годжо Сатору. И все, что так или иначе связано с ним, никогда быстро не исчезает. Чаще всего не исчезает и вовсе. Чего нельзя сказать о нем самом. Но этот повод для размышления в данную секунду благополучно откладывается на неопределенный срок. В идеале — навсегда. Сугуру не очень хочется снова проваливаться в весь этот анализ, разбор их встречи, поиск глубинного смысла. Он устал, и ему очень хочется как можно скорее заснуть. И, потакая этому простому желанию, он резко переворачивается на другой бок, плотнее прижимает к груди теплое одеяло, насильно выталкивает из головы все ненужные мысли. Всех голубоглазых блондинов просим покинуть помещение. Спасибо за понимание. Сугуру мысленно удивляется, как эта жуткая прилипала так просто подчинилась столь наглому и бесцеремонному приказу. Чтобы его — великого и сильнейшего мага современности — да и метлой по спине огрели. Вот же умора. Было бы забавно посмотреть на его перекошенное от недовольства лицо. Хотя обычно в комплекте с данной физиономией идет нытье, смешанное с возмущением и пустыми угрозами. Три в одном. Сомнительная такая акция… — Господин Гето, — врывается в поток бредовых мыслей весьма встревоженный женский голос, сопровождаемый громким стуком и тяжелым дыханием. Сугуру недовольно мычит и хмурится, потому что он только-только начал засыпать. — Господин Гето, — повторяет женщина за дверью, — простите, что потревожила, просто… Дверь в комнату приоткрывается ровно на столько, чтобы можно было увидеть лицо нарушительницы спокойствия. Она испуганно шарахается назад, трусливо озирается по сторонам и снова льнет к своему господину. — Просто там, — бормочет она, пальцем указывая в сторону, где заканчивается длинный коридор восточного крыла храма, — там… там… — Что там? — не выдерживает Сугуру, просовывая голову в образовавшуюся щель и искренне стараясь в этой чернильной тьме разглядеть хоть что-то. — Будет лучше, если вы сами это увидите, — сдается бедная женщина, сама разочарованно поникает и будто даже уменьшается в размере. Сугуру переводит на нее взгляд полный недоумения. В его красивых глазах ярким золотом сверкает мольба о том, чтобы прямо здесь, сейчас и немедленно его оставили в покое и позволили-таки погрузиться в свой тревожный сон. Ответом на эту мольбу служит нервное подергивание сухих, костлявых плеч. — Ладно, — сдается брюнет, полностью раскрывает дверь и без тени сомнения делает шаг в холодную и мрачную глубину узкого коридора, — хорошо, я посмотрю. Он уверенно ступает по скрипучему полу босыми ногами, собирает в пучок пряди темных волос, падающие на лицо, сильнее затягивает пояс шелкового халата, который так красиво развевается при каждом движении. Ловкими и отточенными движениями подворачивает широкие рукава, выставляя на всеобщее обозрение свои абсолютно пустые руки. Ситуации, подобно этой, редко, но случаются. Люди, находясь на грани отчаяния, готовы совершить многое. А явиться в маленький и ничем не примечательный храм глубокой ночью, требуя искупления своих мелких грехов, — самое безобидное безумство. Но и здесь требуется осторожность, доброжелательность и очень много мудрости. Сугуру старается идти так, чтобы его широкая спина полностью скрывала служанку, что суетливо семенила позади него. Она замечательная женщина, полностью и всецело отдающаяся своей работе, воспринимающая свою работу смыслом ее существования. Будет очень обидно, если обезумевшая от горя обезьяна нападет на нее. За сохранность своей же собственной жизни Гето никогда не переживает, ведь еще ни один мерзкий примат не смог даже приблизиться к нему. Они все испуганно трясутся, когда начинают ощущать эту жуткую ауру чего-то невероятно сильного и смертоносного, что исходит от расплывшегося в доброжелательной улыбке монаха. Жалкие трусливые твари, на которых даже смотреть тошнотворно мерзко. Гето мысленно перебирает все то множество масок, которое находится в его прекрасной галерее. Какая подойдет для ночного визитера? Возмущенный и слегка удивленный? Смиренный и доброжелательный? Полный презрения и отвращения? Он прикладывает руку к широкой двери, слегка надавливает на нее, готовый в любую секунду приоткрыть завесу тайны и, наконец, определиться с выбором. Делает небольшой вдох и с досадой понимает, что самая подходящая из масок была давно разбита. Им же самим. Дверь с тихим шуршащим звуком приоткрывается, а все пространство вокруг слишком быстро наполняется искрящей холодным серебром проклятой энергией. И Сугуру замирает на месте, не в силах более пошевелиться, умоляя саму Вселенную сделать так, чтобы все это оказалось лишь дурным сном, чтобы ночной нарушитель спокойствия оказался обычным пьяницей, случайно набредшим на это всеми богами забытое место. Но Вселенная громогласно смеется над его жалкими мольбами. И у самого входа в храм тычет пальцем в старого охранника великий и ужасный Годжо Сатору. — Старик, один щелчок моих пальцев — и от тебя останется лишь горстка пепла. По-хорошему тебя прошу… — Прекрати, пожалуйста, пугать моих людей, — растерянно бормочет Сугуру. Он с трудом отлепляет руку, которая, кажется, срослась с этой несчастной дверью, заставляет свинцовые ноги ступать по этому полу, обратившемуся зыбучим песком. Он вязнет в этой густой проклятой энергии, давится ей, почти задыхается. Сатору резко оборачивается на голос, расплывается в счастливой улыбке, сам так легко и грациозно идет навстречу. У него длинное пальто цвета топленого молока, темный шарф, узкие брюки и более привычные очки с округлой формой линз. На кончиках его торчащих во все стороны волос блестят растаявшие снежинки, переливаясь всеми цветами радуги. Он весь будто светится и переливается. И смотреть на него так же невыносимо больно, как и на яркое небесное светило в зените. — Что ты здесь делаешь? — брезгливо щурится Сугуру, явно позабыв обо всех своих фальшивых масках. — Мимо проходил и решил заглянуть к вам, — игнорирует чужую реакцию Сатору и продолжает свое стремительное наступление до тех пор, пока между ними не остается каких-то жалких полметра расстояния. — Захотелось проведать своего старого друга. — Ты время видел? — А вы, разве, не круглосуточно работаете? — Сатору переводит взгляд за спину собеседника, будто уверен, что маленькая и явно напуганная женщина даст ответ на этот вопрос. Сугуру со скорбным видом медленно выдыхает, оборачивается и просит женщину успокоиться, заверяя, что этого незваного гостя он сам выпроводит восвояси. Охраннику он тоже говорит, чтобы тот возвращался на свой пост, и никаких причин для беспокойства нет. Звук удаляющихся шагов увязает в спертом воздухе, без остатка растворяясь в этом странном сочетании двух проклятых энергий. В просторном зале, где обычно собираются верующие, молящиеся и ищущие спасения, резко стало очень тесно для них двоих. Поэтому брюнет принимает единственно верное решение и, жестом приказав следовать за ним, идет в сторону его личных покоев. — А ты неплохо здесь устроился, — задумчиво бормочет Сатору, в этой непроглядной темноте умудряясь рассмотреть все вокруг, — и откуда у тебя столько денег? — Пожертвования, — не оборачиваясь, отвечает Сугуру, — людям проще заплатить за то, чтобы кто-то помолился о спасении их души, чем найти в себе силы заглянуть в эту самую душу. — Что, так много желающих расстаться с деньгами из-за такой сомнительной услуги? К ритмичному звуку их шагов добавляются бархатные переливы тихого смеха. — Даже не представляешь, насколько много. Два года назад здесь были просто руины. Я случайно нашел этот храм. Мне понравилось расположение, близость к лесу, отстраненность от центра города. И, если не знать путь, то никогда не найдешь это место. Шестеренки в голове Сатору начинают усиленно крутиться, желая как можно быстрее обработать полученную информацию, генерируя целый ворох дополнительных вопросов. У него очень много вопросов. Их число давно перевалило за два знака. И самое ужасное, что он почти смирился с мыслью, что ответы на них он никогда не получит. — Два года? — решает задать наиболее важный вопрос. — А до этого ты что делал? Сугуру проходит мимо двери в свою спальню и останавливается у широкой арки, ведущей в маленькую кухню. Щелкает выключателем, шлепает босыми ногами по полу, сонно зевает. Рукой указывает в сторону обеденной зоны, сам облокачивается о столешницу. — Скрывался, — небрежно пожимает плечами он, наблюдая за тем, как Сатору пытается разместить свои бесконечно длинные конечности за этим маленьким столом и на этом маленьком стуле. — Потому что, на удивление, ищейки очень хорошо выполняют свою работу, а прятаться с двумя маленькими девочками на руках очень сложно. — Где ты их вообще нашел? — В деревне, которую сжег. Сугуру так спокойно отвечает на этот вопрос, что даже сам удивляется. Ему казалось, что, если он решится поведать кому-то эту жуткую историю, чувство вины заставит его снова мысленно пережить весь тот ужас, который он сотворил собственными руками, расплакаться, раскаяться и отречься от здравомыслия. Он боялся, что начнет медленно сходить с ума, превращаясь во что-то бесформенно отвратительное и мерзкое. Он боялся, что обратится самым ужасным и страшным проклятьем. И всеми силами старался этот роковой момент отсрочить. Но сейчас он с облегчением осознает, что глубоко внутри себя не чувствует ничего, кроме бесконечного покоя и уверенности в правильности своих действий. — В задании про девочек не было ничего сказано, — задумчиво бормочет Сатору. Он кладет голову в раскрытую ладонь, локтем упирается в стол. Он недовольно хмурится, отчего складка между бровей становится заметнее. — Ты читал рапорт? — Нет, он засекречен. Я смог раздобыть только заказ на выполнение задания. И то, директор Яга потом и его спрятал. Он прячет все, что связано с тобой. Верхушка делает вид, что тебя никогда и не существовало. Даже Сёко больше о тебе не вспоминает, — Сатору устало потирает висок, как будто у него внезапно начался приступ мигрени. Его привычно звонкий голос становится хриплым и глухим. — Знаешь, в какой-то момент я даже подумал, что схожу с ума. Потому что все резко забыли о тебе. И я стал считать, что ты — просто плод моего воображения. Целый год… я пытался тебя найти целый год. А ты как будто исчез. — Я бежал из страны. И у меня даже были мысли не возвращаться сюда. Потому что ищейки находили меня даже там, где обнаружить было просто невозможно. — Что ты с ними сделал? — Сделал так, чтобы их тяжелая миссия увенчалась успехом, — с улыбкой на устах отвечает Гето. — Некоторые члены моей семьи обладают выдающимися способностями. И мы все подстроили так, будто я встретил свою ужасную кончину в попытке совладать с проклятьем особого уровня. И, кажется, это сработало. Я смог вернуться сюда незамеченным, нашел этот храм и стал постепенно двигаться к своей цели. Годжо даже не пытается скрыть изумление, застывшее на его лице. Он внемлет чужим словам, будто в них сокрыта великая тайна существования всего в этой бесконечной вселенной. — Верхушка до сих пор не знает, что ты жив? — Нет, — качает головой Сугуру, — но если ты пожелаешь поведать им о том, что они глубоко заблуждаются, то… — Я не скажу. — Сатору, я знаю, что ты этого не сделаешь, но есть множество других факторов, которые могут помочь им обнаружить меня и мою семью. И было довольно глупо с твоей стороны являться сюда посреди ночи. — Ты же сам сказал, что я знаю, где тебя найти, — растерянно хлопает глазами блондин. Он совершенно запутался, он ничего не понимает. — Да, но как мы только что выяснили, ты понятия не имел, где я могу находиться, — немного изможденное лицо Сугуру обретает угрожающе острые черты, а его расслабленная фигура мгновенно собирается, группируется и принимает боевой настрой. Реальность позади него раскалывается, и в зияющей дыре мелькают очертания призванных проклятий. — Не хочешь рассказать, как тебе удалось меня обнаружить? Сатору прижимается к деревянной спинке стула, выставляет перед собой раскрытые ладони, будто моля о пощаде. Было бы неплохо пошутить на эту тему, как-то разрядить обстановку. Или же можно было бы продемонстрировать свои выдающиеся способности, свое мастерство, и тем самым проверить, насколько они оба стали сильнее за время их разлуки. Но он отметает оба эти варианта, решив честно во всем признаться. Потому что, правда — это единственное, что должен слышать его самый близкий и дорогой человек. — По следу твоей проклятой энергии, — тихо говорит он, и угроза, зависшая в воздухе, мгновенно исчезает, — она довольно сильно изменилась, но я все равно ее не спутаю ни с чем. Это все тот же забродивший виноград… Сугуру хочется рассмеяться в голос. Он только что готов был напасть на безоружного человека, который пожелал увидеться с ним и поговорить. Он допустил мысль, что этот наивный, искренний, до тошнотворного честный мальчишка может задумать что-то такое, что хоть как-то навредит его драгоценной семье. Нет. К таким грязным методам может прибегнуть только он сам. Забавно, что на мир мы смотрим через призму себя самого. И реальность, отраженная в кровавом свете, всегда будет казаться угрожающей и смертельно опасной. И даже никак не нагрешившие в этом мире дети обернутся самыми настоящими кровопийцами, высасывающими все жизненные соки из своих матерей. Гето признается самому себе, что его взгляд на мир не просто затуманен, а очернен. Он в каждом встречном теперь видит угрозу, он видит врага. Знает, что это позиция загнанного в угол зверя, и не пытается это как-то изменить. Этот жестокий и тщеславный мир не терпит послаблений. И он решает, что уж лучше будет прятать за спиной нож, чем окажется совершенно неподготовленным и получит удар в самое слабое место. Вот только сейчас перед ним предстала не простая мерзкая обезьяна, требующая к себе какого-то уважения. Перед ним сидел сильнейший маг современности. С выставленными вперед руками, с тревожным блеском в глазах. Он может одним щелчком своих пальцев стереть в пыль всю вселенную, схлопнуть ее до размеров теннисного мячика, вывернуть наизнанку, скрутить и выжать. Но он просто сидит здесь, смотрит снизу вверх и всем своим видом показывает, что даже мысли не допускал о том, чтобы кому-то как-то навредить. Абсурдно. И смешно. — Вино, — говорит Сугуру, позволяя печальной улыбке скромно появиться на его лице, — ты всегда описывал вкус вина. Сатору едва заметно поджимает губы, желая еще раз ощутить на языке эту пьянящую, терпкую сладость, мягкую кислинку винограда и горечь ядовитых косточек. — Возможно, — неопределенно дергает плечами он, — я никогда его не пробовал. В воздухе между ними повисает неловкое молчание. Они смотрят друг другу в глаза, и этот контакт, кажется, впервые за столь долгое время ощущается ими как что-то настолько сильное, непреодолимое, что даже невозможно отвести взгляд. Сугуру чувствует, как сбивается его дыхание от вида этого бесконечного аквамаринового блеска. Сатору понимает, что начинает растворяться в этом мягком и теплом янтаре. Впервые за долгое время они оба будто обрели то, что так отчаянно искали всю свою жизнь. Один нашел свободу, второй — тепло близости. — Кстати о выпивке, — первым нарушает тишину Сугуру, спешно отворачивается от собеседника, принимается что-то судорожно искать среди бесчисленного числа шкафов и ящиков, — я же ничего тебе не предложил. Может, ты что-то хочешь попить? Или перекусить? Сатору расслабленно растекается по стулу, закидывает руку на спинку, вытягивает под столом ноги, сам щурится от яркого света, пальцами прижимая к переносице оправу очков. — А где моя шоколадная медалька? — Что? — из темной глубины открытого верхнего шкафа выплывает удивленное лицо брюнета. — Ты просил напомнить купить мне шоколадную медальку за то, что я такой замечательный и великолепный учитель. Уже забыл? — блондин довольно театрально с придыханием и всхлипами произносит слова. — Я так и знал. Сугуру тихо смеется, присаживается на корточки, начинает шариться в маленьком ящичке. — Я никогда и ничего не забываю, — говорит он и быстро вскидывает руку с чем-то, что на свету отбрасывает яркие золотистые блики, — но на медаль ты не тянешь. Так что лови монетку. Предмет приземляется аккурат в раскрытую ладонь блондина. Тот смотрит на ее сверкающую золотой фольгой поверхность, на продавленный рисунок мультяшной морды кота. — Какая прелесть, — он аккуратно разворачивает обертку, закидывает в рот целиком темный шоколад и от горечи на языке брезгливо кривится. — Это у тебя такие методы воспитания своих подчиненных? — Я бы так не сказал, — говорит Сугуру, спиной прислоняясь к столешнице, — это идея девочек, они в этом плане очень ответственные. Сами раздают всем эти монетки. Как знак благодарности за проделанную работу. — У тебя тут много людей? — Достаточно, чтобы вся эта система работала на должном уровне, — Сугуру снова отворачивается, — Что будешь пить? Есть чай, кофе, даже какао… — Чай, — отвечает Сатору, а после, немного подумав, решает признаться в своих умозаключениях: — Я рад видеть тебя таким… умиротворенным. Ты так спокойно обо всем рассуждаешь, как будто это именно то, к чему ты всегда стремился. Сугуру берет прозрачный графин, наливает воду в чайник, ставит его на плиту. Затем открывает верхний шкафчик, и ему приходится встать на носочки, чтобы получше рассмотреть его содержимое. — Есть чай фруктовый, зеленый, черный… — Фруктовый, — спешно отвечает Сатору и снова решает вернуть разговор в свое русло. Он же здесь именно для этого. Он здесь, чтобы поговорить. — И сейчас я, честно признаться, чувствую себя не в своей тарелке. Как будто я пытаюсь разрушить то, что ты так старательно строил все это время. Сугуру снимает с крючка самую большую кружку, ту, что была расписана милыми розовыми сердечками. Распечатывает пакетик чая, аккуратно кладет в емкость. Придвигает поближе к себе сахарницу. — Сколько кусочков сахара тебе положить? — Наверное, мне не стоило здесь появляться, — горько усмехается Сатору. Ножки стула тихо скребут по деревянному полу, когда его довольно медленно отодвигают назад. В шуме закипающей воды сложно различить звук чужих шагов, трудно услышать чужое тяжелое дыхание. И приходится замереть на месте, чтобы иметь возможность определить, где в данную секунду находится собеседник. — Но я так сильно хотел тебя еще раз увидеть и боялся, что ты снова исчезнешь, — тихий голос тонет в свисте чайника, но слова все равно больно режут по самому сердцу. — Этот страх так плотно засел в мозгах, что я даже сон потерял. Все эти дни просто колесил по городу и искал… Сугуру спиной чувствует эту плотную, давящую энергию, которой, кажется, абсолютно все в этом маленьком храме теперь пропиталось. Он даже допускает мысль, что его собственная проклятая энергия поддалась такому напору, трансформировалась, обретя очертания чужой силы, обретя оттенки чужой личности. И он смиренно принимает этот факт, не видя никакого смысла как-то ему противиться. И он безучастно взирает на то, как холодная бледная ладонь накрывает его, сжатую в кулак, теплую руку. — Так сколько сахара тебе класть? Сатору аккуратно собирает с плеча пряди темных волос, крепко сжимает их в кулаке и довольно настойчиво тянет рукой в противоположную сторону. Голова покорно склоняется вбок, и в ярком свете электрической лампы теперь можно рассмотреть мягкую, бархатную кожу на шее. Уродливые следы их недавней встречи, распустившиеся жуткими бордовыми цветами, до сих пор красуются на ней. От столь пристального внимания она мгновенно покрывается гусиной кожей, под ней в слепом отчаянии ошалело бьется пульс, а от нежного касания теплых губ по ней бегут мелкие мурашки. — Это ты так разговариваешь? — шепчет Сугуру. — Это я так извиняюсь, — улыбается Сатору, горячим дыханием обдавая кожу. И снова склоняется, губами прижимаясь к самому пострадавшему месту, к самому яркому цветку. — Не стоит… — Господин Гето? Парни, точно ошпаренные кипятком, отскакивают друг от друга. Сугуру суетливо шарится в стакане со столовым сервизом, выискивая нужную чайную ложечку, Сатору локтем упирается в верхний шкафчик, стараясь всем своим видом показать, что он ни разу не смущен. — Приветик, — машет он рукой в сторону девочки, замершей в проходе. Ее и без того огромные карие глаза в изумлении расширяются еще больше, но она слишком быстро берет себя в руки и начинает недовольно щуриться. Скрещивает руки на груди, тем самым спрятав за ними нарисованного плюшевого медведя, который красовался на ее ночной сорочке. — А ты что здесь делаешь? — возмущенно пыхтит она, шлепая босыми ногами по полу. Практически вплотную подходит к блондину, тычется своим вздернутым носом в пространство между ними. Ее светлые волосы забавно торчат на макушке, а челка сбилась в один большой колтун. — У меня был точно такой же вопрос, — не оборачиваясь смеется Сугуру. — В гости пришел, — с оскорбленным видом бурчит Сатору, — а ты не рада? Ты сама почему в это время не в постели? — Нам с Мимико не спится. И она попросила сделать какао. — Отлично, — хлопает в ладоши незваный гость, ухватившись за эту крохотную возможность обеими руками, — пока господин Гето будет готовить какао, я спою вам пару колыбельных… — Ты не умеешь петь, — тут же откликается Сугуру. — … или расскажу сказку, — с прискорбием завершает свою мысль Сатору. Он тянет свою пятерню в сторону девочки. Та немного колеблется, но все же берет его за руку, и они вдвоем покидают пределы маленькой кухни, оставив Гето в гордом одиночестве и возложив на него самую важную миссию по приготовлению какао. Тот вовсе и не против. Вся эта суматоха неплохо так расшевелила его, придала немного сил. А обычно выглядящая сиротливо пустующей, практически брошенной и всеми покинутой, кухня теперь наполнилась таким множеством звуков и ароматов, что находиться здесь стало комфортно. — Вообще-то я был бы не против, если бы вы обращались ко мне, как «господин Годжо», — слышится из глубины коридора. — Ты до господина не дотягиваешь. — Справедливое замечание… Сугуру тихо смеется вслед этому диалогу, ставит на стол еще три чашки, поочередно щедро насыпая в них коричневый порошок. — Мимико будет рада тебя увидеть. Она все эти дни только про тебя и говорила. — Хоть кто-то рад мне. Теплое молоко практически до краев заполняет яркие цветные кружки, маленькая ложечка отлично смешивает его с порошком, и все это начинает очень вкусно пахнуть горячим шоколадом. В одну из кружек с горкой насыпаются белые зефирки — Сатору же любит, чтобы было послаще. В свою огромную кружку с фруктовым чаем Сугуру сахар не кладет совсем, потому что от одних только ароматов, витающих здесь, у него, кажется, уровень сахара в крови подскочил до запредельных значений. До него долетают отголоски детского смеха, обрывки глупых фраз Сатору. Сугуру хочется пожурить эту несносную группу непосед, потому что здесь, помимо них, есть еще люди, и им тоже следовало бы хорошенько отдохнуть. Он ловит за хвост это внезапно возникшее желание и старается удержать. Страх и недоверие все еще таятся в его сердце, он все еще ждет внезапного удара со спины. Не от Сатору. Нет. Есть огромное число людей, желающих ему и его семье смерти, мечтающих стереть с лица земли скверну и ересь, которую он проповедует. Сатору глубоко плевать, кто, что и кому говорит, для него все это — пустое сотрясание воздуха. Он просто хочет, чтобы с его близкими и дорогими людьми все было в порядке. Он хочет быть как можно ближе к ним. Он не желает больше стоять и наблюдать со стороны за моральным разложением и гибелью. Сугуру прекрасно знает, для чего сюда пришел Сатору. Он не представляет, чем все это может окончиться, какие будут последствия. Наверное, его следовало бы оттолкнуть, прогнать, заставить забыть сюда дорогу. Но Сугуру знает, что с Сатору это никогда не сработает. И если этот упрямец загорелся желанием совершить невозможное — он, непременно, это сделает. Он сделает все, он перевернет всю Вселенную с ног на голову, он исказит пространство, остановит время… Он сделает невозможное. И он с легкостью сможет заставить пересечься две параллельные линии, по которым они сейчас двигаются. Просто потому, что он этого так пожелал. И просто потому, что он отказался мириться с этим идиотским правилом. Сугуру достает широкий деревянный поднос, ставит на него четыре чашки, бросает рядом пачку шоколадного печенья. Всего на мгновение замирает, разглядывая эту картину. А затем гасит на кухне свет и быстрым шагом идет в сторону детской спальни. Ведь надо успеть, пока маленькие зефирки совсем не растаяли, иначе Сатору очень расстроится…