Пересекая параллели

Что видит человек в последние секунды своей жизни? Кто-то говорит, что в такие моменты тебе дается шанс еще раз прожить ее, прочувствовать все самые важные и дорогие сердцу мгновения. Ты сидишь в пустом кинотеатре, а на экране яркими картинками пестрит твоя жизнь. Сердце больно сжимается при виде давно забытых воспоминаний, нестерпимо хочется остановить этот диафильм, подольше задержаться в моменте, получше распробовать ту гамму чувств, которую ты испытывал раньше. Но ты все также сидишь в пустом кинотеатре и смотришь ретроспективу своей жизни. Кто-то утверждает, что за твоей угасающей душой приходит тот, кто ждал тебя по ту сторону мира все это время. Он мягко берет тебя за руку, ободряюще обнимает и просит остаться с ним навсегда. И ты остаешься. Потому что борьба за жизнь утомительна, потому что она забрала все силы, и не осталось ничего, кроме горького послевкусия разочарования. Ты остаешься. Вместе с тем, о встрече с которым ты так долго мечтал. Кто-то предполагает, что мозг погружает тебя в иллюзию из самого приятного воспоминания. Оно не обязательно будет настоящим, оно может быть полностью соткано из лжи, но так легче переносить боль и страдания. Мозг заботится о том, чтобы смерть была не такой мучительной. И ты теряешься в этой иллюзии, точно во сне, не совсем понимая, в какой момент она началась, искренне не желая знать, в какой момент она закончится. Сугуру никогда не задумывался о том, что увидит он в последние секунды своей жизни. Он даже был бы рад не видеть ничего, кроме всепоглощающей, колючей, холодной тьмы. Она обняла бы его, погружая внутрь себя, и в этот момент он окончательно осознал бы, что это конец. Это был бы достойный финал для него. Никакого сожаления, никакой тоски, никакой печали… Иронично, что оказавшись на пороге смерти он сталкивается со всеми тремя предположениями тех, кто никогда не находился у роковой черты. Гето Сугуру стоит у самого края пропасти и видит перед собой того, встречи с которым никогда не искал, но глубоко внутри сильно желал. В его руках тускло блестят осколки прошлого. Он медленно протягивает их, кончиками пальцев упираясь в грудь, безмолвно умоляя забрать, пока они не превратились в пыль. Сугуру смотрит на чужие руки и понимает, что поздно: воспоминания крошатся, золотым песком просачиваются сквозь длинные пальцы и теряются во мраке. По телу того, кто стоял напротив него, тоже начинают идти трещины, раскалывая его на куски, разрушая до основания. В конце концов, не остается ничего, кроме холодной пустоты и саднящего на языке отчаяния. Что ж… теперь и он может уйти. Облегченно выдохнуть, позволить тьме затянуть в свое бесконечное пространство, где нет ничего, кроме пустоты. Он делает шаг вперед и медленно опускается вниз. Чувствует, как дрожат его руки, как колотится его сердце. Ему страшно. Он признается в этом самому себе, и это ни капельки не зазорно или постыдно, потому что умирать всегда страшно. И он позволяет себе насладиться этим чувством, ведь совсем скоро он не будет испытывать абсолютно ничего. И он прислушивается к стуку своего сердца, сжимает заледеневшие руки, с шумом вдыхает тяжелый воздух. Он чувствует, как с каждым мгновением давление на тело становится все сильнее и сильнее, и ему хочется, чтобы это падение закончилось. Потому что оно постепенно начинает трансформироваться из томительного ожидания развязки в бесконечную пытку. Как будто он слишком близко подобрался к горизонту событий и теперь обречен вечно падать в центр черной дыры, так никогда и не добравшись до него. Паника яркой вспышкой взрывается в мозгу, и это похоже на разряд тока, пущенного через все тело. Все чувства и эмоции перемешиваются между собой, сливаясь в тягучую жижу кровавого цвета, которая течет по венам, разгоняемая ошалевшим сердцем. Становится нестерпимо больно, до одури страшно, до слез смешно. Он хватает пересохшими губами воздух, но в легкие забивается дурно пахнущая вода. Он тянет руки к пустоте, но пальцы цепляются за теплую кожу. Он пытается достигнуть дна этой мерзкой пустоты, но понимает, что уже… он уже на дне. На дне пустого бассейна. Сугуру распахивает глаза, перекатывается на бок и изо всех сил старается вытравить из своих легких остатки воды. Все его тело лихорадочно трясет, в районе груди все горит и плавится, а позвонки на спине, кажется, вот-вот треснут от такого сильного напора чужих хлопков. И он вскидывает руку куда-то в сторону, искренне желая попасть в нужную цель, но хватается лишь за пустоту. Однако издевательства над его несчастным телом все же прекращаются. — Жив? — раздается позади, но из-за шума крови в ушах чужой голос практически не слышен. Гето пробует вдохнуть полной грудью, но острая боль где-то чуть ниже сердца заставляет его прекратить эти тщетные попытки. Он прижимает ладонь к этому месту, надеясь пальцами нащупать кровоточащую рану, и быстро понимает, что сейчас он сам абсолютно весь представлял собой кровоточащую рану. Поэтому просто перекатывается обратно на спину и раскидывает руки в стороны. — Кажется, ты мне пару ребер сломал, — хрипит он. Его расфокусированный взгляд безучастно блуждает по потрескавшемуся потолку, сквозь огромные дыры на котором виднелось угрюмое серое небо. Это здание теперь совершенно непригодно, и никакой ремонт не сможет покрыть весь тот ущерб, который был ему нанесен. Остается только снести до основания и выстроить новое. Интересно, кто будет оплачивать расходы? Он не сразу замечает, как в этом тусклом царстве серости и безликости появляется яркое аквамариновое пятно. Оно такое кричащее, притягивающее к себе все внимание, заставляющее сосредоточиться. И он сосредотачивается. Собирает весь фокус своего внимания на этом красивом аквамарине, который плавно начинает обретать форму. Лицо Годжо Сатору кривится от отвращения, губы поджимаются от возмущения, а в глазах догорают искры страха. Это такая несочетаемая гамма чувств, что можно даже усомниться в ее реальности. Но она реальна. Реальнее всего того, что было здесь. — Я, между прочим, еле откачал тебя, — угрожающе басит он, кулаком втыкаясь в чужое плечо. — Мог бы и спасибо сказать. — За что? — Сугуру вытирает влажные губы тыльной стороны руки. — За то, что ты обслюнявил меня? — Хорошо, придурок, — огрызается Сатору, резко поднимаясь на ноги, — в следующий раз даже не притронусь к тебе. Очаровательно. Этот сгусток необдуманных и импульсивных поступков допускает мысль, что может случиться «следующий раз». Сугуру хочется рассмеяться в голос от абсурдности всего происходящего, но сейчас ему и дышать-то мучительно больно, о смехе даже думать не стоит. Он упирается локтями в потрескавшийся кафель, заставляет себя приподняться, оглядеться по сторонам. И даже так в поле его ограниченного зрения продолжает мельтешить фигура старого друга и напарника. Тот ловко перепрыгивает через огромные кирпичные куски, подхватывает свой пиджак, который за последнюю пару часов натерпелся и настрадался нечеловеческих унижений и превратился в обычную мокрую тряпку, ногой пинает мелкие камушки, и те ввинчиваются в крошащийся бетон, точно осколки пули. Он старается не подавать вида, старается все свои движения облачить в вуаль безразличия, но получается это довольно плохо, и Сугуру готов поклясться, что еще одно мгновение — и это несчастное здание окончательно развалится на куски от нескончаемого потока возмущений и гнева. И ему очень не хочется оказаться в самом эпицентре катастрофы. — Спасибо. Это звучит так, как будто он только что наспех смастерил белый флаг и выставил его на всеобщее обозрение. Объявляется капитуляция! Пожалуйста, не нападайте. Пожалуйста, позвольте уйти живым. Сатору недовольно хмыкает и бросает за спину взгляд, полный презрения. И это что-то, чего Сугуру еще никогда не видел. Напускная злость, бесконечный бубнеж, попытки устроить драку на ровном месте — вот с такой реакцией он сталкивался до недавнего времени. Но презрение… серьезно? Все настолько серьезно? Да, настолько. Настолько серьезно, что Годжо Сатору рискует своим статусом шамана и своей собственной жизнью, ведя задушевные беседы с преступником и убийцей. Они больше не те мальчишки, так по-детски наивно заглядывающие в разинутую пасть взрослой жизни, мечтающие стать сильнейшими шаманами современности, украдкой желающие навсегда остаться дуэтом. Им несказанно повезло, и жизнь смогла сожрать только их милые мечты и желания, оставив растерянных детей в покое. И этим детям пришлось слишком быстро повзрослеть, чтобы суметь сохранить все то ценное, что еще осталось. Они больше ни о чем не мечтают. Они ставят цели. И делают все возможное, чтобы этих целей достичь. Логично, что в чужих глазах твоя цель может выглядеть чудовищной. Сугуру теперь знает, что Сатору презирает его за те действия, которые он совершил. Но прошло достаточно времени, чтобы и он смог отыскать в своей душе скудные крупицы отвращения, которыми он с превеликим удовольствием теперь одаривает своего дорогого друга. И ледяной блеск презрения в чужих глазах слишком быстро тускнеет от налета понимания. Теперь Сатору знает, что его попытки сохранить этот мир вызывают лишь отвращение. Годжо всем телом поворачивается к бывшему напарнику, готовый либо что-то сказать, либо безмолвно запустить в того куском напольной плиты, что так удачно лежал под ногами. Гето упирается ладонями в холодный кафель, корпусом слегка подается вперед. Напряжение между ними начинает вибрировать, и кажется, что достаточно будет одной маленькой искорки, чтобы к чертям собачьим спалить тут все дотла. — Сатору, — звучит где-то позади детский голос, отчего блондин резко меняется в лице и оборачивается на зов. А после заливисто хохочет и вприпрыжку бежит к двум девочкам, которые каким-то образом оказались на краю трамплина. Спуститься они никак не могли, потому что лестница была вырвана и вместо нее теперь там торчали корявые металлические обрубки, поэтому они просто сидели на этой хрупкой конструкции, прижимаясь друг к другу и страшась даже пошевелиться. — И как вы туда забрались? — смеется блондин и тянет обе руки кверху. — Прыгайте, не бойтесь. Сугуру уверен, что если бы он так взаимодействовал с подопечным Сатору, то тот уже давно закатил бы скандал, за уши оттащил бы бедолагу от страшного и жестокого монстра, которому раньше мог спокойно доверить свою собственную жизнь, и наказал бы никогда больше не приближаться. В этом плане Гето был мудрее. И если девочки захотят поступить в колледж, если пожелают стать ученицами сильнейшего мага современности, то он будет совершенно не против. Потому что он все еще может доверить свою собственную жизнь этому эгоистичному, самовлюбленному, недалекому идиоту. Он все еще доверяет ему. И он все еще может положиться на него. И девочки, будто почувствовав эту волну уверенности в чужих действиях, тоже доверяют и прыгают в распростертые объятья блондина. — Поймал же, — говорит он, тем самым развенчивая скудные остатки детских сомнений. Он аккуратно опускает на землю девочек, и от его гордого вида начинает резать в глазах, — и вы зря боялись. Мимико суетливо озирается по сторонам, начинает нервно комкать край своего платья, а затем прижимается к сестре, пряча лицо в ее густых светлых волосах. Сатору непонимающе пялится на эту развернувшуюся картину, надеется, что кто-то из них скажет, что случилось, но быстро сдается и оборачивается. Взгляд его красивых глаз просящий, даже умоляющий Сугуру помочь. Тот ехидно ухмыляется и разводит руками. Его взгляд так и кричит: «давай, общайся со своими потенциальными ученицами, не ударь в грязь лицом». И он бы с удовольствием вслух произнес эти слова, но чувство чего-то мокрого и холодного, коснувшегося его правой руки, становится для него важнее. Сугуру переводит взгляд с Сатору, который присел на корточки и стал аккуратно и достаточно деликатно задавать вопросы, на белоснежного пса, который и тыкался в его ладонь своим мокрым носом. — Вы в порядке? — поверх лохматой морды пса появляется не менее лохматая голова мальчишки. — Я хотел извиниться, что вам пришлось жертвовать собой ради моего спасения. Я очень глупо поступил… — Не извиняйся, — перебивает скорбную тираду Сугуру, и то, как облегченно выдыхает ребенок, заставляет его улыбнуться, — ты действовал в рамках своих возможностей, и эти действия никак нельзя называть глупыми. — Он аккуратно касается собачьей морды, ожидая пальцами нащупать липкую пустоту, но ладонь буквально проваливается в мягкую шерсть, которая все же была мокрой и холодной. — Кого еще ты можешь призвать? Он сразу понял, какими способностями обладает ученик Годжо Сатору. В то мгновение, когда он увидел тянущуюся за ним тень собачьей морды, он понял, что слова «талантливый пацан» действительно относились к ребенку. Клан Зенин сам по себе достаточно знаменит, и о нем было написано приличное число всевозможной литературы, которая, к сожалению, почти вся была в ограниченном и закрытом доступе. Но, даже находясь в таком затруднительном положении, Гето знал о шаманах, способных подчинять своей воле тень и призывать из ее глубины верных помощников. — Вторая гончая мне не особо дается, — бубнит Мегуми, руками наглаживая бока собаки. Этот жест красноречиво гласит о том, что ему сейчас очень неловко. — Учитель говорит, что мне не хватает твердости. Она чувствует, что я боюсь ее, поэтому отказывается подчиняться. — Тебе нужно осознать, что она, — Сугуру хлопает по макушке собаки, отчего та довольно вываливает язык, — не является чем-то самостоятельным. Она — часть тебя самого. Она существует только благодаря твоим способностям, она действует по твоему приказу, и она подчиняется только твоей воле. Твердость здесь совершенно не важна. Необходима гармония. Достигнешь баланса в своей голове — и все наладится. И не пытайся подавить ее волю, тем самым заставив подчиниться. Это возымеет обратный эффект. — А вы? Когда поглощаете проклятья, вы тоже не подавляете их волю? — в ответ на удивление, возникшее на лице брюнета, мальчишка кивает головой в сторону Сатору и будто невзначай бросает: — Он рассказывал про вас и ваши способности. — И что же он рассказывал? Мегуми замолкает с видом, будто прикусил язык. Понимает, что сболтнул лишнего, но на попятную идти будет слишком позорно. И он произносит слова таким сомневающимся тоном, будто сам не верит в реальность услышанного: — Что вы были бы лучшим учителем… для меня. Сугуру готов поклясться, что вся вселенная снова обратила на его уставшую фигуру свой пристальный взгляд. И хотя Сатору старательно делает вид, что ничего не слышит, что увлечен разговором с девочками, что старательно помогает им с поиском пропавшей игрушки, он все равно всеми своими внутренними глазами пристально следит за каждым движением, внемлет каждому слову, слетевшему с чужих губ. Подтверждением этого становится взгляд, вскользь брошенный в их сторону. И в нем было слишком много печали и сожаления. — Обезьянка? — демонстративно громко вопрошает блондин и подносит поближе к лицу плюшевую игрушку девочки. — Это какая-то жуткая каракатица. Почему не мишка? Или зайчик? Суровый господин Гето не покупает вам нормальные игрушки? — Господин Гето покупает нам все, что мы просим. А если ты не отдашь игрушку, то мы продемонстрируем тебе то, на что она способна. — Все-все, отдаю… — Спасибо, Сатору, — смущенно бормочет девочка, прижимая к груди вновь обретенную игрушку. Растаявшее сердце Сатору, кажется, сейчас остановится от столь внезапной девичьей атаки очарованием. Он улыбается еще шире, хотя, казалось бы, куда уж шире. Бросает взгляд в сторону парней, внимательно следивших за разыгравшимся представлением, и теперь с уверенностью может сказать, что только что пережил клиническую смерть. Или просто умер. Умер и очнулся в какой-то иной реальности, в какой-то параллельной вселенной, возникшей в момент принятия иного варианта развития событий. Где Мегуми стал учеником Сугуру, где он спас двух девочек от верной гибели, став для них наставником, братом и отцом. Где их пути пересеклись в одной роковой точке, поменялись местами, а после снова стали двумя параллелями. Но разве такое возможно? Разве это не звучит абсурдно? Разве это не кажется бредом сумасшедшего? Нет. Не кажется. И не звучит. Сложно сказать, в какой именно момент их взгляды на мир изменили свои полярности, но произошло это, кажется, так синхронно, так слаженно, словно в этом была своя закономерность. В этом было заложено правило равновесия. Потому что все во вселенной стремится к равновесию. На любое действие есть противодействие, у материи есть антиматерия, добру противопоставляется зло. Находясь в теневой стороне человеческой морали, Сатору мог с легкостью пойти по пути эгоизма, отречения и непринятия. Стойко придерживающийся своих моральных ценностей Сугуру должен был нести свет и мудрость в этот мир, что потихоньку начинает утопать в собственных грехах, и должен был стать его спасением. Им нельзя находиться вдвоем на одной чаше весов — случится коллапс. И если кто-то из них начинает отклоняться от намеченного самой судьбой курса, другой, непременно, сделает точно так же. Это неоспоримое правило. И Сатору не нужно ломать голову, чтобы найти доказательство этому правилу. Оно уже прямо перед его глазами. Сугуру замечает сгусток мутной жижи неподалеку от себя. Это все, что осталось от некогда сильного и мощного проклятья, которое было способно лишить жизни всех присутствующих. Но теперь там были мокрые ошметки, слепленные между собой в бесформенную кляксу и удерживаемые силой мага-заклинателя на одном месте. Оно будто чувствует приближение своей кончины, начинает нервно дергаться, пытается вырваться из стальной хватки гравитации. Сатору приходится приложить чуть больше усилий, чтобы удержать его и лишить возможности вырваться на свободу. Он внимательно следит за тем, как его напарник рукой тянется к проклятью, как он сосредоточенно хмурится, как поджимает тонкие губы, как медленно выдыхает через нос. Эта последовательность действий совершенно не изменилась. Сатору знает, что последует дальше. И делает, кажется, самую дурацкую вещь в мире, но в то же время самую важную. По мнению Годжо Сатору, конечно же. — И зачем ты это сделал? — разочарованно выдыхает Сугуру, взглядом провожая растворяющиеся в воздухе куски уничтоженного проклятья. На холодный кафель падает тлеющий пепел, а в зияющие дыры на потолке проскальзывает густой черный дым. — А что? Лишаю тебя возможности сформировать свою клиентскую базу. — Чего? — то, в чем был Сугуру великолепен, — это в мастерстве изящного поднятия брови. Он смотрит на Сатору с таким непониманием, что хочется смеяться до колик в животе. Но и до него постепенно все доходит. И смятение на лице сменяется неловкостью. — Клиентская база… а, понял. — Кивает головой, точно желая не только сказать, но и показать свое понимание. И все равно чувство неловкости остается с ним, он неуверенно сжимает руки в кулаки, проводит ими по мокрой толстовке, будто приглаживая ее ближе к груди, собирает спутанные волосы, перебрасывает их через плечо, принимается выжимать мокрые кончики. Вода, сочащаяся сквозь пальцы, звонкими каплями разбивается о холодный пол. Он устало смотрит на образовавшуюся под ногами лужу и севшим голосом говорит: — Это самая тупая шутка, которую я слышал от тебя за сегодняшний день. — Я бы так не торопился с подведением итогов, — усмехается Сатору, но резко осекается, отворачивается и оставляет свою мысль неоконченной. Она так и повисает в воздухе, непроницаемым куполом накрывая все вокруг. А Сугуру снова пытается утопить в своей памяти осколки прошлого. Припорошенные пылью, они давно утратили яркие краски, стали блеклые, потухшие. Они хрупкие и прозрачные. Точно тонкий лед на поверхности холодной воды. И он безжалостно ломает этот лед, раскалывает воспоминания и тянет их части на дно. Пусть там и остаются. Навсегда. Там же он оставляет и свое сожаление. И свою тоску. Но они все равно упорно продолжают карабкаться наверх. Подпитываемые отчаяньем, они теперь как никогда сильны и способны вырваться из-под контроля. Они медленно ползут вверх, облачаются горькими словами и застревают поперек горла. Сугуру чувствует их неприятный вкус, силится проглотить обратно, смыкает челюсть, сжимает губы. Никто не должен знать, что он сожалеет о содеянном. Никто не должен знать, что он тоскует по прошлому. Никто не должен знать, что, проживая последние минуты своей жизни, он хочет провести их там — на совершенно пустяковом задании, окруженным запахом полевых трав, свежеиспеченного яблочного пирога и апельсинового лимонада с добавлением пары листиков мяты. Это всего лишь тусклые отблески его прошлой жизни. Они больше ничего не значат. — Ладно, малышня, — не выдерживает гнетущего молчания Сатору и, кажется, все присутствующие здесь искренне благодарны ему за то, что он первым отважился нарушить тишину, — за хорошую командную работу я угощаю вас. Тут рядом есть отличная кафешка. Предлагаю ненадолго там зависнуть и подкрепиться чем-то сладеньким. Заметно оживившиеся девочки вопрошающе смотрят на Сугуру. В их невероятно больших глазах ярко блестит надежда, они прижимают свои маленькие ручки к груди, и кажется, что еще чуть-чуть — и они упадут на колени, выпрашивая разрешения у своего опекуна. Они непозволительно часто используют этот прием, потому что он срабатывает всегда. Еще ни разу в своей жизни они не слышали отказа. Жизнь до встречи с Гето они не берут в расчет. Тогда они и не жили вовсе, а просто существовали. Сугуру тепло улыбается своим девочкам, утвердительно кивает головой. Этого ответа более чем достаточно, чтобы маленькие детские лица засияли от счастья. Они смотрят на него с обожанием, с самой чистой и искренней любовью. Они смотрят на него так, как будто видят перед собой свое спасение. Хотя, так оно и есть… Сатору становится жутко неловко находиться здесь, видеть столь знакомое обожание в чужих глазах, видеть столь знакомую нежность, направленную в ответ. Он чувствует себя лишним. Лишним не только в этом месте, но и в жизни своего старого друга. Почему-то он был уверен, что, встретившись с ним, Сугуру кинется в его распростертые объятья, начнет рассказывать о том, что он ужасно соскучился, что сожалеет о совершенном зле, попросит помощи и пообещает больше никуда не уходить. И он так сильно был уверен в этой иллюзии, что горечь разочарования до сих пор чувствуется во рту. Их встречу нельзя назвать теплой или долгожданной. Она была сумбурной, пропитанной ядом обид, насквозь пронизанной колкостями. Эта стычка с проклятьем тоже пошла совсем не по плану, все скатилось в какой-то хаос. Глупые ошибки Сатору, глупое решение Сугуру, и страшные последствия их необдуманных действий, которые очень даже могли воплотиться в жизнь. Только сейчас до него окончательно доходит осознание, что он мог потерять Сугуру. Где-то глубоко внутри его гордость протестует, крича о том, что он никогда бы такого не допустил. Но здравый смысл устало говорит, что он уже позволил этому случиться. Тогда, стоя посреди оживленной улицы и глядя на то, как фигура его близкого и дорого человека растворяется в толпе, он и потерял его. Сознательно отпустил, даже не попытавшись остановить. Просто был уверен, что все это какая-то жестокая шутка, что пройдет пара дней, и он снова встретится со своим другом в коридоре их общежития. Пара дней постепенно превращалась сначала в пару недель, затем — в пару месяцев. Когда ожидание затянулось на пару лет, он просто перестал об этом думать. Спрятал глубоко внутри себя это грызущее ожидание, завалил рутиной, заданиями, хлопотами. Он делает вид, что ничего не случилось. Старается отшучиваться, отмахивается от назойливого внимания. Он боится заглянуть вглубь себя самого, потому что там сидит изголодавший зверь, которого он своими собственными руками посадил на цепь. Он знает, что цепь эта с каждым днем становится все тоньше, что звенья на ней вот-вот порвутся, и зверь вырвется на свободу. Он не хочет думать, что будет с ним, когда это случится. Но, видя свое собственное отражение в глазах друга, он знает, что это случится очень скоро. Сугуру бесшумно ступает по расколотой на части плитке и останавливается напротив Сатору. Его лицо стало еще уже, черты заострились, обрели благородную фактурность. В глазах теперь всегда слабо блестит усталость, но даже она, облаченная в оттенки теплого янтаря, здесь смотрится уместно. Его волосы стали длиннее, и Сатору невольно проводит параллель с Сёко. Какие воспоминания хочет сохранить Гето Сугуру? Или же все это просто сентиментальная ерунда, и нет тут никакого скрытого смысла? Сугуру же никогда не верил в эту чушь. Это Сатору готов глотать четырехлистный клевер, выискивать одинаковые комбинации цифр, ловить хрупкие первые снежинки и скрещивать пальцы, загадывая дурацкие желания. Сугуру прав: это все глупые суеверия. А глупые желания Сатору никогда не сбываются. Пора бы уже повзрослеть, начать жить с последствиями, научиться нести ответственность за свои действия. Или за свое бездействие. Он смотрит на человека, что стоит напротив него, и чувствует, как изнутри по ребрам скребутся острые как бритва когти. Он слышит утробный рык. Он чувствует тяжелое дыхание над головой. Вина и сожаление тугой удавкой стягиваются вокруг его шеи, и он инстинктивно прижимает к ней ладонь, желая защититься, отсрочить момент неизбежного. Он молит своего зверя, обратившегося демоном, остановить эту пытку. Не сейчас. Только не сейчас. — Малышня, да? — усмехается брюнет. Он резко дергает плечом, отчего густая копна темных волос мягко перетекает тому за спину. Это выглядит очень красиво и завораживающе. Даже с учетом того, что вид у него был, мягко говоря, потрепанным. — Ну, ты у нас старшенький, — блондин снисходительно хлопает собеседника по плечу, намеренно пальцами едва касаясь длинных прядей, — так что разрешаю тебе взять еще и молочный коктейль. Сугуру смеется, и от этого янтарь в его красивых глазах начинает сверкать золотом. Они бегло осматривают руины, оставшиеся после их не очень удачной стычки с проклятьем, помогают детям взобраться на бортик бассейна, подбирают разбросанные вещи и молча уходят. Отзвуки их шагов теряются в темном тоннеле, смешиваются с шумом ветра, превращаются в прощальную колыбельную песнь для того маленького, всеми покинутого существа, которым обратилось утонувшее дитя. Сатору сдержал обещание: даровал вечный покой этому страдальцу и не позволил другу еще сильнее очернить свою душу. Они подходят к главному входу в здание и безучастно смотрят на то, как старая обшарпанная дверь не удерживается на ржавых петлях и падает на землю, припорошенную снегом. Пушистые снежные хлопья в панике разлетаются в стороны, и теперь вокруг нее возникла мертвая зона цвета промерзшей земли. Они поочередно перешагивают через нее, даже мысли не допустив о том, чтобы хоть как-то исправить этот погром. Их работа заключается в очищении земли от проблем иного характера. Разрушенными зданиями и покалеченными гражданскими уполномочены заниматься другие отделы. Не будут же они отбирать хлеб у других? Сатору подходит к металлическому ограждению, присвистывает и машет рукой в сторону единственного припаркованного автомобиля. Стекло со стороны водителя опускается, и сидящий там человек видит, как блондин жестом приказывает ему уезжать без них. Он сначала утвердительно кивает головой, даже тянется рукой к ключу зажигания, но затем начинает резко суетиться, хватается за телефон, дрожащими пальцами тыкая по клавишам. В кармане пиджака Сатору нелепой попсовой мелодией начинает трезвонить мобильный, и он искренне удивлен, что тот вообще так активно подает признаки жизни после столь неприятного и довольно продолжительного погружения в воду. Он выуживает телефон из кармана, оборачивается и бросает в сторону Сугуру насмешливый взгляд. — Сейчас будет скандал, — говорит он, поднося трубку к уху. — Слушаю. — Рядом с вами Гето! — трещит на всю улицу голос в заплывшем динамике. Блондин кривится от такой внезапной громкости, отстраняет мобильный подальше от сверхчувствительного уха. — Правда? — театрально округляет свои и без того большие глаза, ни на секунду не разрывая зрительного контакта со своим другом и товарищем. — Хочешь у него автограф взять? Сугуру принимается устало растирать переносицу, потому что уже знает, чем все это может для него закончиться. И ему очень не хочется сейчас трусливо сбегать и прятаться в тенях. Он и без этого был морально раздавлен и в какой-то степени унижен. — Он преступник! — голос в трубке визжит на каких-то запредельных частотах, и Сатору еще сильнее отклоняет руку в сторону. — Серьезно? — уже даже ему надоедает этот спектакль, и его голос из наигранной заинтересованности проваливается в холодную издевку. — Сугуру, тут говорят, что ты — преступник, — он протягивает руку с зажатым в ней телефоном, — это правда? Я же не знал. Я думал, что ты людям леденцы продаешь, а ты убиваешь их… Как неловко-то получилось. — Заканчивай, — устало хрипит брюнет. — Преступник сказал мне заканчивать с тобой разговаривать, — трубка снова прижимается к уху, — и я не могу ослушаться его приказа. — Вы должны его арестовать! Вы обязаны это сделать! Вы нарушаете… Сатору резко дергает головой, раздражение на его лице становится вымученным. — Вот же пристал, — бубнит он, глядя в маленькое светящее окошко экрана, — я перезвоню. И сбрасывает вызов. Не оборачиваясь машет рукой в сторону разгневанного водителя, который продолжал что-то кричать им вслед. Но тот слишком труслив, чтобы свои слова подтвердить действиями. Поэтому Сатору благополучно мысленно шлет этого исполнительного дурачка к чертовой матери и жестом предлагает всем присутствующим покинуть пределы этого неприятного места. — Он доложит верхушке о том, что видел меня здесь, — спустя несколько минут напряженного молчания говорит Сугуру. — Да, доложит, — мгновенно соглашается Сатору. — И рядом со мной он видел тебя. Он тоже об этом доложит. — Несомненно, доложит, — горько усмехается Сатору и переводит усталый взгляд на собеседника. В его красивых глазах таится покой бескрайнего моря. — Тебя это беспокоит? — Не особо, — небрежно пожимает плечами Сугуру. — Вот и замечательно. Они заходят в маленькое и довольно уютное помещение. Колокольчик на двери задорно звенит, первым приветствуя порядком уставших посетителей. Они бредут вдоль маленьких столиков и оседают в самом дальнем углу. Мягкие диваны горчичного цвета так и манят к себе, приглашая расслабиться, отдохнуть, на время позабыть о хлопотах и проблемах. Дети, даже не сговариваясь, выбирают, кто и с кем будет сидеть. Девочки усаживаются рядом с Сатору, Мегуми застенчиво присаживается по левую руку от Сугуру. Официантки у входа практически тянут жребий на то, кто из них пойдет принимать заказ. Выигрывает самая шумная и улыбчивая блондинка. Она кокетливо подплывает к столику, томным взглядом проходится сначала по блондину, затем по брюнету. Ее голос до тошнотворного сладкий и, как назло, она никак не замолкает. — У нас есть прекрасные десерты, — мурчит она и тычет пальцем в ламинированную цветастую бумагу, — вот этот придется по вкусу отъявленным сладкоежкам. — Хорошо, давайте его, — в ответ так же мурчит Сатору. Он любит, когда на него обращают внимание, и с охотой позволяет другим восхищаться своей красотой, — а еще пару этих тортиков, эту розовую гору тоже принесите, вот его тоже давайте… выглядит очаровательно… — Не многовато для вас? — угрюмо подмечает Мегуми, и Сугуру готов аплодировать ему стоя. Сатору с невинным видом отлепляет взор от обширного меню и вперяется им в мальчишку напротив. — Это не только мне, — оправдывается он, — есть будут девочки и ты. Да и Цумики тоже надо порадовать. — Ясно, — выдыхает пацан, демонстративно закатывает глаза и скрещивает руки на груди, — она снова будет весь вечер мне жужжать над ухом о том, какой же вы великолепный и замечательный учитель. — Конечно, — на бледных губах появляется довольная улыбка, — она ценит мою доброту. Учись у нее. Лицо Мегуми становится совсем скорбным. Он понуро опускает плечи, начинает нетерпеливо ерзать на месте, пытаясь усесться поудобнее. Взглядом бросает пару молний в сторону своего учителя, но, повстречавшись с заинтересованностью мужчины, сидевшего рядом с ним, угрюмые тучи над головой рассеиваются, и он позволяет себе виновато улыбнуться. — Цумики — это моя старшая сестра, — поясняет он и, немного помедлив, добавляет: — сводная. И у нее нет никаких способностей. Она обычная девчонка. — И это очень печалит, — вставляет свое важное мнение Сатору, — я был бы не против взяться и за ее обучение, — он откидывается на спинку дивана, поворачивает голову в сторону притихших девочек, и его лицо снова становится похожим на лисью морду, — хотя теперь я знаком с двумя прекрасными особами… — Вы и на меня одного время с трудом находите, — бубнит мальчишка, обиженно надув губы. Но его вспышку ревности благополучно не замечают, потому что горячо любимый и ни разу не безалаберный учитель сейчас увлеченно предлагал девочкам различные напитки, постоянно задавал глупые вопросы официантке, мотал головой, усиленно жестикулировал, и на этом маленьком пятачке, на краю мягкого дивана горчичного цвета, под золотистым светом крохотных лампочек на окне, его было слишком много… Сугуру чувствует, как его начинает мутить от такой яркой экспрессии своего бывшего напарника. Он и забыл, каким шумным может быть Годжо Сатору. Этот шум и прущая со всех щелей энергия не заряжает его севшую батарейку, а только сильнее разряжает ее. Он с трудом подавляет приступ зевоты, локтем упирается в начищенный до зеркального блеска стол, кладет в раскрытую ладонь голову и прикрывает глаза. — А что будет мой прекрасный напарник? — голос Сатору звучит так внезапно, что Сугуру нервно дергается, рука соскальзывает со стола, и он нелепо клюет носом, разлепляя тяжелые веки. Информация с большой задержкой доходит до его сонного мозга, и он несколько секунд просто пялится на блондина. Тот округляет свои глаза, по-детски наивно хлопает густыми ресницами, и кажется, будто от этого действия на белоснежную поверхность стола срывается пара серебристых снежинок. — Наверное, кофе. Тебе точно надо взбодриться. Сугуру в ответ просто что-то невнятно мычит и принимается растирать переносицу. На него навалилась такая усталость, что единственное, о чем он мечтал в эту минуту, — это раствориться в мягкости дивана, слившись с ним в одно целое. Стук каблуков на ужасно неудобных туфлях официантки ввинчивался в мозг, и можно с уверенностью сказать, что теперь он представляет собой кровоточащее решето. От счастливых лиц девочек больно резало в глазах, от счастливого лица блондина снова начинало тошнить. Он отворачивается к широкому окну и искренне рад видеть там унылую серость, потому что она не доставляет ему никакого дискомфорта. Что он вообще здесь забыл? У него столько дел в храме, необходимо уладить вопросы с инвесторами, разобраться с документами на помещение, и еще куча всякой бумажной волокиты. А он сидит здесь, как заботливая мамочка присматривая за очаровательными детишками и ведя задушевные беседы с лучшей подружкой. Абсурдность этой ситуации вышла за все мыслимые и немыслимые грани. Впрочем, чего он еще ожидал от встречи с человеком, который является воплощением словосочетания «сумбурный хаос»? Сатору всегда был таким: непоследовательным, взбалмошным, внезапным и очень-очень заметным. И раньше Сугуру это нравилось. Он мог спокойно спрятаться в тени своего великого напарника, обосноваться там, подкопить силы и выйти на свет только тогда, когда он будет в полной готовности. Годжо вышибает закрытую дверь ногой, с разбега влетает в самую гущу событий, как можно ближе подпускает к себе врага, чтобы сила его удара достигла критического значения. Гето воспользуется отмычкой, постарается выдержать безопасную дистанцию, и никогда не подпустит к себе врага, предпочитая атаковать издалека. Раньше Сугуру нравилось, что они такие разные. Они могли спокойно сочетать свои качества между собой, и тем самым достигать идеального баланса. И это было заметно абсолютно всем. Яга поэтому и старался их никогда не отправлять на задания поодиночке. Считал, что если разрушить эту гармонию, то магия пропадет, и они с треском провалятся. Жестокость иронии заключается в том, что эта разность со временем только сильнее отдалила их друг от друга. Они разные. Холодное и горячее. Черное и белое. Злое и доброе. Проклятое и благословленное. Магия пропала. Как бы сильно Масамичи ни старался ее сохранить, сильнейший дуэт современности был обречен с самого его рождения. Наспех слепленные куски их характеров не выдержали проверку и раскрошились в грязный песок. Они разные. Разные настолько, что являются воплощением одной полярности. Они не притягиваются друг к другу, а отталкиваются, пытаются разрушить оппонента, пытаются задавить силой своей гравитации. Сугуру до сих пор нравится, что они с Сатору разные. Он тянется рукой к деревянной салфетнице, поправляет торчащие во все стороны цветные кончики, возвращая ей первоначальный идеальный вид. И спустя всего мгновение чужая рука снова выдергивает оттуда розовую салфетку, снова разрушает порядок. Почему он всегда такой?.. Недалекий. Неспособный заметить чужой дискомфорт, неспособный прислушаться к чужой безмолвной просьбе. От него не требуется ничего сверхъестественного. Нужно только научиться видеть чуть дальше своего собственного носа. У него шесть глаз, можно было бы выделить на это одну пару. Тарелки слишком громко ударяются о стол, лед в стакане слишком громко звенит, детский смех в принципе слишком громкий. Голос официантки омерзительный и… громкий. Сугуру нервно тарабанит пальцем по столу, свободной рукой подпирает щеку и снова безучастно пялится в окно. Аромат кофе немного притупляет зудящее чувство, хочется вдохнуть его полной грудью, чтобы он растворился в уставшем теле, отдал свою бодрящую свежесть и немного отсрочил момент аварийного отключения системы. Вместе с крохотным приливом сил приходит и осознание того, что злость его была беспочвенна. Никто из присутствующих не сделал ничего, что могло бы вывести из равновесия и ввергнуть в пучину гнева. Дети оживленно делятся друг с другом полученными десертами, Сатору глупо шутит и строит глазки официантке, надеясь на скидку, а он сидит тут с кислой миной и готов наброситься на первого встречного, кто рискнет поинтересоваться о его самочувствии. Какой идиотизм. Зря он вообще сюда потащился. Апогеем всего этого унылого веселья станет то, что исполнительный дурачок даст наводку ищейкам, и сюда завалится десяток шаманов, мечтающих лично оторвать голову террористу магического мира. Интересно узнать, как поступил бы Сатору, оказавшись в такой ситуации? Блондин будто чувствует, что его мысленно упомянули, начинает громко возмущаться отсутствию системы скидок в этой богом забытой забегаловке, всплескивает руками, из-за этого с вилки слетает кусок торта. Он приземляется в тарелку Мегуми, тот с невозмутимым видом просто отодвигает его на самый край и продолжает жевать яблочный штрудель с орешками. Девочки заливисто смеются от вида этой картины. Сугуру чувствует, как клокочущая ярость в груди понемногу затухает. Сатору тоже успокаивается, откидывается на спинку дивана, кладет руки по обе стороны от тарелки. Его холодные пальцы совершенно случайно накрывают выпирающие костяшки на чужой руке. Совершенно случайно большой палец мягко проходит по краю фаланги указательного пальца на чужой руке. Совершенно случайно он не убирает свою руку с чужой руки. Брюнет разжимает пальцы, высвобождает из-под своеобразного капкана, кладет поверх бледной руки. На тыльной стороне холодной ладони пару раз выводит знак бесконечности, пристально смотрит на блондина и вопрошающе приподнимает брови. Тот просто молчит. Прячет глаза и молчит. Постепенно их пальцы переплетаются между собой, и они так и сидят все оставшееся время. Случайно. Совершенно случайно. Слушают детские разговоры о мультиках, игрушках, супергероях, иногда что-то добавляют от себя, иногда над чем-то смеются, но в основном просто сидят и наслаждаются этим моментом. Они самые обычные люди, заглянувшие в самое обычное кафе, влекомые самым обычным желанием порадовать своих маленьких подопечных. Здесь им ничего не угрожает, никто не пытается их убить, растерзать, поглотить. Они в полной безопасности. Они чувствуют себя как дома. А там за окном их ждет другая реальность. С бесконечным сражением, с постоянным риском и страхом. И хотелось бы как можно дольше не покидать пределы своего нового убежища, но вечно прятаться в нем не получится. Сугуру смотрит на дно своей чашки. Бурая жижа размазалась по гладкой поверхности, уродуя ее девственную белизну. Какая красивая метафора всей его жизни. — Кажется, нам пора уходить, — говорит он, отставляя чашку в сторону. Руку он тоже убирает. И делает вид, что не заметил вспышку растерянности, отразившуюся на чужом лице. — Мороженое, — суетливо выпаливает блондин, — может, вы хотите мороженое? Я видел тут киоск… — На улице снег валит, Сатору, — устало усмехается Сугуру, — и кто потом будет их лечить от простуды? — От одной палочки мороженого ничего не будет, — обиженно бурчит тот. И они останавливаются возле передвижного киоска с мороженым. Девочки упрашивают Мегуми призвать свою гончую, и тот, с едва скрываемым восхищением к самому себе, выполняет просьбу. Белоснежный пес крутится у ног, мокрым носом тычется в ладони, довольно виляет хвостом, получая огромную порцию внимания. И пока Мимико наглаживает лохматую макушку, собака слегка подается вперед и своим шершавым языком проходится по щеке Нанако, которая присела на корточки напротив нее. — Это она сама сделала, — спешно тараторит Мегуми, сверкая своими красными от смущения ушами, — я ей не приказывал. — Да, — хихикает Мимико, — так мы и поверили. — Честно! Мальчик понимает, что все его тщетные попытки оправдаться благополучно пропустили мимо ушей, разочарованно тыкает ложкой недоеденное мороженое, а затем метким броском отправляет его в урну. Прячет озябшие руки в карманах толстовки, пинает маленькие камушки под ногами. Но технику не развеивает. Просто терпеливо ждет, когда девочки вдоволь наиграются. Сугуру смотрит на эту картину со стороны и не может не отметить про себя, что из пацана растет хороший командный игрок. И вполне возможно, что к этому приложил свою руку великий учитель Годжо. Потому что в этом маленьком человеке он видит отражение своего товарища и напарника. Такого же немного эгоистичного, циничного, но в то же время надежного, готового подставить свое плечо. Да, есть множество вещей, за которые Сатору следовало бы не любить, презирать и, быть может, даже ненавидеть, но он не плохой человек. Он старается. Он прикладывает все усилия для того, чтобы сделать этот жестокий мир лучше. И где-то он, конечно, с треском провалился в этом усилии, но он учится на своих ошибках. И это видно. — Предложение об обучении в Магическом колледже не было шуткой, — врывается в поток рассуждений голос Сатору, и это заставляет Сугуру немного взбодриться. Потому что он уже заранее знает, к чему его пытаются подвести, — и если девочки внезапно захотят… и ты не будешь против… — Что, на светлой стороне все настолько плохо? — смеется Гето, и этот смех звучит слишком резко и остро. Улыбка, застывшая на его лице, тоже обращается ехидным оскалом. Серебристые звезды в ярком аквамариновом небе мелко дрожат и срываются вниз, разбиваясь о землю, пачкаясь в грязи. Их тщетно пытаются спрятать за толстыми линзами очков, но уже слишком поздно. Там больше нечего прятать. Яркое небо заволокла зыбкая вуаль печали. Сатору шмыгает носом, крутит в руках деревянную палочку. Ему до ужаса неловко и стыдно. А Сугуру становится смешно, потому что он буквально читает человека, стоящего напротив. Он так хорошо его знает, что тому даже не нужно ничего говорить. Все понятно без слов. Все читается в этих простых движениях. И он сменяет гнев на милость. Устало выдыхает, опускает плечи. Его острые черты лица снова обретают столь знакомую мягкость. — Если они захотят этого, то я против не буду, — говорит он. Смотрит, как Мегуми помогает Нанако взобраться на гончую, как аккуратно придерживает ее за руку, чтобы та не упала с могучей спины животного, и чувствует, как искренняя радость за детей смешивается с горечью сожаления. Слова, что срываются с его губ, оказываются неожиданностью для него самого: — Из тебя выходит хороший учитель. Свою собственную неловкость брюнет прячет за тихим смехом. Звонкий собачий лай разлетается по округе, заглушая все остальные звуки. И даже робкое признание утопает в нем, растворяясь практически без остатка. Но оно все равно оказывается услышанным. И это, кажется, самое худшее развитие событий, которое только можно было представить. «Мне тебя не хватает» Где-то глубоко внутри Сугуру ожидал, что услышит эти слова от своего старого друга и напарника. Но он ожидал услышать их чуть-чуть раньше, чем сейчас. На пару лет раньше. На пару судьбоносных решений раньше. Раньше. Раньше. Раньше! А не сейчас! Не сейчас, когда они уже определились со своими позициями на этой огромной шахматной доске, когда было совершено уже столько заведомо неверных ходов, когда столько всего уже безвозвратно утрачено. Нельзя так просто смахнуть рукой фигуры с поля и начать игру заново. Так не работает. И каким бы выдающимся и всесильным ни был Годжо Сатору, ему не удастся перечеркнуть все то, что натворил Гето Сугуру. И это признание острой костью встает поперек горла. Сугуру меняется в лице, медленно поворачивает голову в сторону Сатору и дает ему шанс на бегство: — Ты что-то сказал? Я не расслышал. — Ничего, — тушуется блондин, с видом побитой собаки отворачивается, — тебе показалось. Конечно, показалось. И вселенская печаль, дрогнувшая в чужих глазах, показалась. И бесконечная тоска, скользнувшая в чужом голосе, показалась. Это все кажется. И это все случайно. Случайно показалось. Годжо Сатору отлично вписался бы в труппу какого-нибудь драматического театра. Он прекрасно манипулирует своими эмоциями, заставляя собеседника почувствовать то, что хочет он. Сугуру часто замечал, как его самого аккуратно прощупывают в эмоциональном плане. Чуть-чуть поднажмут там, слегка понизят тон голоса здесь… Иногда он искренне поддавался провокации, подливал масло в огонь, мехами раздувал открытое пламя. Иногда сразу пресекал несмелые попытки задеть его за живое и уводил разговор в иное русло. А, если настроение было особенно игривым, он принимал правила чужой игры и делал ответный ход. И смотреть на то, как теряется Сатору в своих же собственных действиях, было сплошным удовольствием. Гето в два шага преодолевает расстояние между ними, со спины наваливается на Годжо, руками обвивается вокруг вздернутых плеч. Он прижимается своей горячей щекой к холодному уху, и от этого контраста температур по телу бегут мурашки. — Повторите то, что вы сказали ранее, учитель Годжо, — в издевательской манере мурчит Сугуру. Сатору предпринимает вялые попытки освободиться. Заледеневшие пальцы цепляются за запястья и только сильнее прижимают их к груди. Его действия идут вразрез с его же собственными словами. — Отпусти… — Не отпущу, пока не скажете. — Тогда никогда не скажу. С возрастом мастерство манипулировать чужими эмоциями у Годжо Сатору почти достигло идеала. В какой-то степени он теперь тоже мастер проклятий. Только и Гето Сугуру все это время совершенствовался. И тоже теперь прекрасно умеет манипулировать не только проклятьями. — Какой же ты очаровательно сентиментальный в такие моменты… Произнесенные слова дамокловым мечом повисают над ними. Как будто здесь и сейчас все линии во вселенной собрались в одной точке над их головами. Гравитация тянет вниз, и удержаться на ногах становится очень сложно, но вместе с тем эта самая гравитация тянет вверх, и желание вцепиться в костлявые плечи друга, сокрытые под слоем все еще немного сырой одежды, доходит до абсолюта. Так работает бесконечность. Сатору резко сбрасывает со своих плеч руки Сугуру, выкручивает их под неудобным углом и толкает с такой силой, что тот путается в собственных ногах и летит в проем между двумя автоматами с газировкой. Больно ударяется спиной о шершавую стену, отчего с тихим стоном выпускает воздух из легких, и даже не успевает подумать о том, чтобы сделать вдох, как на его горле тут же смыкается колючее, пронзающее насквозь, кольцо чужих пальцев. Сатору свободной рукой ловит запястья и заводит их высоко над головой, сам угрожающе нависает, приближает свое разъяренное лицо к скалящейся в истеричной усмешке физиономии. — Думаешь, я не смогу этого сделать? Не смогу убить тебя? — Если бы мог, то оставил бы меня там — на дне бассейна. В унисон хрипящим звукам слышится скрежет чужих зубов. Сатору сильнее сжимает пальцы, сильнее сжимает челюсть, сильнее сжимает пространство вокруг себя, желая все — абсолютно все в этой чертовой вселенной — сжать до размера атома. Если бы его глаза умели воспламенять все, на что устремится их взор, то сейчас на месте Сугуру образовалась бы кучка дымящегося пепла. — Девочки, — сквозь сомкнутые зубы цедит он, — ты жив только потому, что я не хочу травмировать их. Едва проклюнувшаяся боль на лице Сугуру снова растворяется в море жестокой насмешки. Он снова хищнически скалится. В полутьме ярко блестят идеально ровные зубы, тонкие струйки слюны, тянущиеся вниз по подбородку, влажный язык, практически завалившийся в глубину сдавленной глотки. — Лжец, — выплевывает из себя Сугуру. Сатору делает последний рывок, видит, как закатываются глаза и резко разжимает пальцы. Гето, мать его, Сугуру снова оказался во всем прав. Сугуру прислоняется затылком к кирпичной стене позади, пересохшими губами хватает воздух, и он с мерзким хрипом проникает в легкие. — Ну и кто тут еще любит доминировать? — сиплый голос превращается в скрипучий смех. Кончик острого языка проходится по нижней губе, в глазах появляется шальной блеск. Он немигающим взглядом смотрит на свои руки, которые все так же подняты, которые все так же сдерживаются стальной хваткой чужих пальцев. — Это следствие твоей провокации, — усмехается Сатору, ослабляя хватку второй руки. Он отступает ровно на один шаг назад, как бы намекая, что их разговор на этом не окончен. Хотя, казалось бы, о чем тут еще можно говорить? Обсуждать то, насколько сильно один обижен на другого? Это и обсуждать не надо. Все лежит на поверхности. Сугуру приходится откашляться, чтобы избавиться от противного чувства першения в горле. Он прижимает холодные ладони к покрасневшей коже на шее, отчего там возникает новая вспышка боли, и он сердито шипит сквозь стиснутые зубы. Вытирает со лба проступивший пот, отряхивает испачканный рукав толстовки, шарится в карманах брюк. Выуживает оттуда пачку сигарет, достает одну из них, но видит осуждающий взгляд Сатору и убирает ее обратно. — При тебе не буду, — поясняет он. — Нет, пожалуйста, — небрежно машет рукой Сатору, — я же не запрещаю. Повисает молчание. Потому что по лицу Сатору видно, что он не договорил. А Сугуру никогда не перебивает своего друга. — Но вообще ваши с Сёко дымящие рожи уже достали. — Она все никак не бросит? — смеется Сугуру. Сатору лезет в карман и выуживает оттуда зажигалку. С заговорщической ухмылкой трясет перед чужим лицом. — Даже попытался конфисковать орудие убийства, но все равно не помогло. Улыбка на лице Сугуру обретает оттенки печали. — Она много нервничает. — Да, поэтому старается как можно скорее покинуть эту бренную землю. — Это помогает отвлечься, — устало поясняет брюнет. Прекрасно знает, что такое можно и не проговаривать, потому что всем известно, по каким причинам люди обзаводятся такой вредной привычкой. Просто считает, что обязан оправдать свою подругу в глазах невежественного черствого сухаря, — и на какое-то время дает чувство покоя. — Ты тоже много нервничаешь? — Нет, — в руках Сугуру снова появляется сигарета. Она мягко перекатывается по длинным пальцам, а затем неожиданно оказывается зажатой между тонких губ. — Это притупляет вкус проклятий. Сатору подносит зажигалку к лицу Сугуру, чиркает металлическим колесиком и яркая искра вспыхивает на кончике сигареты. Сугуру глубоко затягивается, несколько секунд держит в легких дурманящий дым, запрокидывает голову и медленно выдыхает. Тонкая полоска тлеющего табака тянется от кончика сигареты, нежно касается длинных пальцев и теряется в холодном осеннем воздухе. Каждый раз, когда Сугуру затягивается, ничем не защищенная межключичная впадина становится особенно сильно заметной, блестящие от слюны губы сжимаются, а пристальный взгляд янтарных глаз на мгновение затягивается мутной поволокой. Он медленно выпускает дым из своих легких, и вместе с ним на свободу выходит все то напряжение, что успело скопиться в этом сильном теле. — Но иногда это помогает справиться со стрессом, — вдогонку бросает брюнет, решив, что у них сейчас начался час откровений. — Я думал, что тебе доставляет удовольствие убивать людей. — Прошу заметить, — тлеющий кончик сигареты указывает в сторону собеседника, — не я только что пытался задушить своего любимого друга юности. И с того дня… ты же сам знаешь, что с того дня я больше никого не убил. — Откуда мне знать? — Сатору скрещивает руки на груди, явно желая отгородиться от всего внешнего влияния. Сугуру уверен, что, попытавшись коснуться его, пальцы упрутся в невидимый барьер. — Старейшины на пушечный выстрел не подпускают меня ко всему, что так или иначе связано с тобой. — Боятся, что ты переметнешься на мою сторону? — смеется Сугуру. — Да, — неожиданно серьезно отвечает Сатору, — они боятся, что мы можем начать действовать заодно. — Какая нелепица… — Отчего же? По-моему это вполне реально, — на лице блондина появляется совершенно нечитаемое выражение. Это очень плохой знак. Сугуру резко замирает на месте, рука с тлеющей сигаретой зависает на полпути к раскрытым губам, а глаза стараются установить зрительный контакт. По какому пути пойдет мысль сильнейшего мага современности? Будет это что-то обыденное, скучное и неинтересное? Либо же он пожелает окунуться в пучину безумия и предложит совершить то, о чем даже думать страшно? — И с учетом того, что ты больше не совершал никаких преступлений, они могут помиловать тебя. Я попрошу Сёко и директора, чтобы они выступили в твою защиту. Пообещаю им все, что они только пожелают, и мы вымолим для тебя прощение. Вернешься в колледж… Скукота. Даже обидно. — Сатору, — угрожающе резко обрубает поток сознания брюнет. Он так же резко топит еще тлеющий кончик бычка, ввинчивая его во влажную поверхность стены, — не сейчас. — А когда? Когда все станет совсем плохо? — Все уже… если ты не заметил. Все уже плохо. — Радует, что ты это признаешь. Но все же ты можешь остановиться. Распусти секту, займись воспитанием девочек, направь свою силу на созидание. Выйди из этой игры. Сугуру просто стоит и слушает с угрюмым видом. Это все выглядит, как дурацкий сон. Он будет указывать, что ему делать? Как поступить? Он считает, что все это так просто? Взять и бросить. Так делает только Сатору. Который взял и бросил своего дорогого и горячо любимого друга в одиночестве. Просто сбежал, прикрывшись занятостью и усталостью. А теперь внезапно появляется здесь и с видом, будто ничего страшного не случилось, как бабка на рынке торгуется, предлагая самый лучший вариант. Этот вариант — чушь собачья. Только сумасшедший идиот согласится выйти из игры, которую он же и начал, поставив на кон свою собственную жизнь. — Знаешь, а мне на днях звонил Нанами. Он хочет вернуться. — Серьезно? — спустя мучительно длинную паузу выпаливает Сугуру. Его голос звучит насмешливо, хотя лицо все так же искажено гримасой презрения. — Ты сейчас серьезно, Сатору? Годжо понимает, что каждый раз, когда Гето хочет придать вес своим словам, он к ним добавляет окончание в виде его имени. Это не работает. От слова совсем. Потому что все, что говорит Сугуру, имеет вес. — Сначала ты убеждаешь меня стать матерью-одиночкой, которая воспитывает двух прекрасных ангелочков, а потом вкидываешь слова о вернувшемся Нанами? Ты себя слышишь? — А что я такого сказал? — теряется Сатору. — Все это, — рука небрежно обводит царящий вокруг хаос. Между указательным и средним пальцами ярким пятном белеет очередная сигарета, — лишь еще одна разновидность зависимости. Ты как наркоман, желающий получить дозу, готов совершить самое настоящее безумие, лишь бы только снова почувствовать эту эйфорию от сражения. — Сигарета снова оказывается зажатой между чужих губ, а освободившиеся руки тянутся к карману пиджака собеседника, куда тот недавно бросил зажигалку. — Из этого болота есть только один выход — и это смерть. Вот только тогда тебя отпустит. В противном случае ты так и будешь метаться между нормальной жизнью и жизнью шамана. — Хорошо, — кивает головой Сатору. Он достает руку из кармана, но вместо блестящей зажигалки Сугуру видит, как длинные пальцы складываются в характерном жесте. Острые костяшки больно упираются ему в грудь, — давай, я избавлю тебя от этих метаний. Здесь и сейчас. Гето обреченно вздыхает, закрывает уставшие глаза. Он рукой шарится в глубоком кармане чужого пиджака, выуживает самый желанный в данную секунду предмет. Не разрывая зрительного контакта с собеседником, большим пальцем откидывает металлическую крышечку, давит на ребристое колесико, подносит дрожащее пламя к лицу. Янтарь в его красивых глазах от этого яркого света начинает плавиться, превращаясь в жидкое золото. Он нарочито медленно затягивается, громко щелкает крышкой зажигалки, бросает ее к себе в карман. — Будем считать, что это твой прощальный подарок, — поясняет свои действия он. — Это зажигалка Сёко. — На ней следы твоей проклятой энергии. Так что технически она принадлежит тебе. Впервые за все это время рука Сатору нервно дергается. Он этого не чувствует, но замечает. Как и замечает это Сугуру. На его лице алым ликорисом расцветает улыбка. Улыбка человека, который смирился со своей участью. Он делает последнюю затяжку, склоняется в сторону, чтобы потушить бычок о мокрую стену и бросить себе же под ноги. От этого движения пряди длинных волос черной смолой стекают по плечам и тянутся вниз, к холодной земле. Это выглядит так красиво. До щемящей боли в груди красиво. — Никогда бы не подумал, что встречу свою смерть в грязном, заваленном мусором переулке, — смеется он, откидывая волосы с одного плеча, — но выбирать не приходится. Он закрывает глаза, потому что так будет легче Сатору, но успевает заметить, как в этом ярком аквамарине уже начинают стягиваться тучи сомнения, и понимает, что этот трусливый котенок снова просто блефовал. Чувствует, как жесткие подушечки пальцев холодом прокатываются по горячей коже на шее, и от этого контраста воздух вокруг начинает искриться. Сатору собирает покоящиеся на плече волосы и бережно перекладывает их на спину. — Мы как будто снимаемся в сопливой мелодраме, — тихо говорит Сугуру и издает смешок. — Что, все настолько плохо? — подхватывает чужое настроение Сатору и хрипло смеется. — Все просто ужасно. — Согласен, Сугуру, — пару раз кивает головой, позволяет себе еще немного похихикать, а затем его насмешливое лицо снова становится слишком серьезным, — это ужасно. Ужасно то, как ты спокойно ко всей этой ситуации относишься. Типа… ты правда готов был умереть? — От твоих рук — да. Это похоже на удар под дых: подлый, нечестный тычок в самое слабое место. Легкие сковываются параличом на какое-то время, ватные ноги не могут нормально держать вес всего тела, в глазах пляшут черные пушистые точки. — Что? — потерянно хлопает ресницами Сатору. Он уверен, что просто не так все расслышал. Все было совсем не так. Совсем. Не. Так. — Я сказал, что готов умереть от твоих рук. — Нет, — в священном ужасе отшатывается блондин и начинает медленно мотать головой из стороны в сторону, — ты не имеешь право такое говорить. — Почему? — в искреннем непонимании склоняет набок голову брюнет. — Потому что! — чужое возмущение волной прокатывается по пространству, искривляя его. — Потому что ты обрекаешь меня на вечное сожаление! Это чертовски эгоистично. Сугуру душит в себе желание рассмеяться в голос. Человек, который никогда не задумывался о чувствах других, пытается говорить об эгоизме. Чистой воды абсурд. — И это говоришь мне ты? — Да! — выпаливает Сатору. Он возмущен до глубины души. И поражен. И растерян. — Это говорю я. И я на это не подписывался. Сугуру, я не позволю тебе умереть. Брюнет тычет пальцем в грудь блондина: — А теперь это звучит чертовски эгоистично. — Ой, как будто бы ты сам сказал что-то другое, — отмахивается от чужого упрека, как от мухи назойливой. — Я бы согласился. — Что? — Я бы согласился. Я бы принял твою волю. И исполнил бы ее. Вид у Сатору такой потерянный и печальный, что его становится даже чуточку жалко. Кажется, что весь его мир только что рассыпался в его же собственных руках. И он стоит, прижимает к груди эти жалкие крупицы своей реальности, борясь со жгучим желанием разрыдаться в голос. — Сугуру, — тихо стонет он, лбом утыкаясь в плечо собеседника, — зачем ты все это говоришь? Почему мы просто не можем продолжать жить? Жить и знать, что у нас все хорошо, что мы в безопасности, что с нами ничего не случится? — Это так не работает, Сатору. Мы с самого рождения были обречены на такую судьбу. Нужно смириться и принять чужие правила игры. — Я не хочу, — хнычет в изгиб шеи блондин. Его длинные руки обвиваются вокруг тела брюнета, буквально вжимая его в свое, вытесняя между ними воздух, пространство, время, — не хочу всего этого противостояния, не хочу всех этих сражений. Я устал… — Ничего же еще не случилось. — Да, ничего не случилось, — бубнит он, шмыгая носом. Большой ребенок, у которого только что попытались отобрать его любимую игрушку. — Мы оба живем свои жизни, мы оба двигаемся вперед, оба стараемся смотреть в будущее, оба стараемся этого будущего достичь… Так почему же у меня стойкое ощущение, что из нас двоих двигаешься только ты? А я как будто застрял там — в нашей общажной комнате, на наших совместных заданиях, с нашими дурацкими шутками — и не могу сдвинуться с места. Я все еще там… и я не хочу уходить. Просто жду, когда ты вернешься. А ты все не приходишь и не приходишь. И это… это страшно. Мне страшно, что ты никогда не придешь. Я знаю, что ты не придешь. Но я все равно, черт возьми, жду… Остановись. Ради всего святого, прекрати этот бессвязный поток сознания. Он здесь совсем неуместен. И без него все натянулось так, что вот-вот разорвется. Просто. Остановись. — Сугуру, ты когда-нибудь задумывался, что было бы, поступи ты иначе в той или иной ситуации? Что бы изменилось? Я постоянно об этом думаю. Прокручиваю в голове различные варианты, но почему-то ни в одном из них я не могу разглядеть тебя, стоящего рядом со мной. Мы обречены на вечное противостояние? Нас кто-то проклял? Может мы как-то очень невежественно поступили по отношению к древнему божеству, и он заставил вселенную разделить нас? Потому что у меня нет другого объяснения… — Не перекладывай ответственность за свои поступки на других, Сатору. — Ты тоже считаешь, что во всем виноват я? Сугуру молчит. Ему нечего ответить на этот вопрос. Это чертовски жестоко — он это понимает — но его уста все так же остаются сомкнутыми. — У меня есть шанс все исправить? Мы же можем поговорить? Никогда не поздно поговорить. Я буду разговаривать с тобой столько, сколько потребуется. Сугуру хочется рассмеяться. Глядя в глаза этому наивному дураку, раздирая глотку до кровавых ошметков, с упоением слушая, как ломаются и летят к чертовой матери чужие хрупкие надежды. Он с силой нажимает на плечи Сатору, заставляя того отстраниться. Старается игнорировать то, с какой неохотой выполняют его просьбу, старается игнорировать скорбное выражение лица. Он заглядывает в чужие глаза и видит там искреннюю веру в то, что простой разговор может все починить. Сатору больше не пахнет домом и уютом. Сатору пахнет свободой, которую Сугуру никогда не получит, пахнет силой, которой никогда не достичь. Он заглядывает в глаза человека, которого всегда считал и никогда не перестанет считать самым важным и дорогим, и не находит там ничего знакомого. Это другой Сатору. Но и этот другой Сатору искренне хочет попробовать все исправить. А кто он такой, чтобы лишать человека права на надежду? — Конечно, Сатору, мы можем поговорить. Ты знаешь, где меня найти. Он отстраняется от блондина, обступает его и выходит из этого узкого переулка. Воздух на улице непривычно холодный и колючий. Кожа на шее ноет и горит, и он знает, что уже ближе к вечеру там проявятся багровые метки, оставленные чужими руками. Придется какое-то время носить шарф, чтобы скрыть это безобразие. Он подходит к девочкам, перебрасывается парой слов с Мегуми, треплет лохматую макушку пса. Чувствует, как от пристального взгляда одежда на спине начинает воспламеняться, но игнорирует это. Заставляет ватные ноги двигаться вперед, почти умоляет себя уйти, не дать слабину, не обернуться. — Сугуру, — окликают его позади, и это почти ломает его. Но он выдерживает. Останавливается, но не оборачивается, — я приду. Я обязательно приду. Он никак не реагирует. Просто уходит. Наивный Сатору пытается совершить невозможное. И ему очень хотелось сказать об этом. Поступить с ним так же, как он поступил несколько лет назад. Потому что Сугуру все еще чертовски обижен на своего друга, который не просто отпустил его, но и вдобавок заявил, что его мечта ничтожна и абсурдна. А теперь он снова игнорирует чужую волю и поступает так, как ему вздумается. Разбрасывается громкими словами, дает никому не нужные обещания. Они оба знают, что Сатору никогда не придет. Сильнейший маг современности ведет себя как трусливый мальчишка. И, наверное, в этом нет его вины… Он привык так поступать. Он всегда так поступал: если не получается победить силой — он просто сдается и сбегает. Раньше был человек, который мог завершить начатое им дело. Сатору начинает, Сугуру заканчивает. Так было всегда. И сейчас Сатору тоже пытается начать диалог, вот только… Сугуру больше не является частью их дуэта. Они теперь сами по себе. Они теперь действуют параллельно друг другу. Их параллелям никогда не суждено пересечься. Смирись с этим, Сатору.