Симуляция

В определённые эпизоды своей жизни я просто хотела исчезнуть. Навсегда. Не чувствовать ничего, не думать ни о чём, что тревожит так давно и разъедает изнутри. Иногда, чтобы забыться мне хватало алкоголя, однако эффект от него настолько быстро рассеивался, что я попросту обесценила состояние опьянения. К сигаретам не прикасалась — считала бессмысленным. Из-за папы появилось отвращение к наркотикам, поэтому даже если что-то сомнительное предлагали — отказывалась. И что теперь делать? Думала, что стала пустышкой, когда впервые ощутила вместо знакомой импульсивности забытую пустоту. Оказалось, это «ничто» являлось самым отвратительным чувством. Победы, хорошая успеваемость, компания рядом — всё ложь. Я не была собой, а подменяла кого-то. Боялась быть в глазах других глупой и посредственной, но продолжала так себя вести. Почему? Почему... Хороший вопрос. Комнату освещал ночник. Окно я зашторила, хоть погода и не была солнечной. Перед этим, сидя на подоконнике наблюдала, как по знакомой улице растекается густой туман после ливня. Утро сегодня приятно удивляет. Уснула с телефоном в руке, в котором была открыта переписка с Салли. Так и не решилась ему написать, ссылаясь на то, что его последнее сообщение не нуждалось в ответе. А, может, попросту струсила. Мобильный сейчас покоится на кровати. Выключенный. Сверлю его задумчивым взглядом пару минут, после чего начинаю собираться на учёбу. Душ приняла, накрасилась, осталось привести сумку в порядок и выйти пораньше — хотелось пройтись пешком.

***

Мама сидела за кухонным столом, когда я спускалась по лестнице, на ходу проверяя всё ли взяла с собой. Она окинула меня проницательным взором, в котором читалось явное желание что-либо сказать по поводу моего вида. Юбка в такой дождливый день была неподходящей, а лёгкая кофта не могла защитить от прохладного ветра, но несмотря на перечисленное, женщина упорно молчала. Как это и происходит весь год. Уход папы был настолько для неё болезненным, что она закрылась в себе: перестала говорить, хотя до этого всегда была общительным человеком и практически не ела, впихивая в себя одни лишь антидепрессанты. Мама заметно похудела, блеск на контрасте карих глаз пропал, а всё свободное ото сна время она слонялась по дому. Было иногда жутко видеть её хрупкую фигуру, которая днём тихими шагами бродила из комнаты в комнату. Я слёзно просила маму пройти хорошее лечение, в лучшей клинике Балтимора, которое пообещала оплатить моя тётя Линда, но она только отмалчивалась, бросая в меня обвинительные взгляды, словно я насильно тащила её в психбольницу. К слову, Линда ещё оплачивала наши счета, потому что мама уволилась с работы. Мы зависели от неё финансово и она умело подстёгивала эту тему лишний раз, однако я всё равно была благодарна ей. — Привет, мам, — моё приветствие встретилось с её безмолвием. Решившись, подошла к ней и захотела обнять, но она дёрнулась, встала со стула и отошла. Я грустно улыбнулась, проклиная свою ожившую тактильность и вышла из дома. В ноздри ударил свежий воздух. Один вдох и по телу растекается приятная нега. Мне надо перейти дорогу, так как на нужной стороне было немноголюдно по утрам из-за небольшого количества общественных зданий. Нога опустилась с бордюра на ровный асфальт. Внезапный холодок пробежался по спине, волосы начали развиваться, словно поток сильного ветра был где-то рядом. Оглядываюсь по сторонам, но кроме дорожного знака и остановки впереди ничего не было. Это повторение преследует меня вновь. В Олд-Гоучере было так же. Дежавю... Я не успеваю опомниться, как слышу сильный, бьющий по ушам звук разбивающегося стекла. Что самое пугающее — неподалёку. Будто в каком-то Арт-Хаусе, где ты — ничего непонимающий наблюдатель совершенного бреда. Чёрная тень на огромной скорости промелькнула очень близко и остановилась только тогда, когда столкнулась с железным столбом. Когда-то привычный серый асфальт, теперь пропитан бардовой жидкостью. Я помню, что замерла и на секунду потеряла возможность говорить. На негнущихся ногах, испуганными шажками, словно забитый хищником зверёк, двигалась в направлении кровавого месива. Мотоцикл, разбитый в хлам, орошён каплями, вязкими на вид кусками... кусками человека. Водитель, чья голова неестественно вывернута, лежал рядом со своим верным транспортом. Его грязная рука тянулась к железному приятелю, будто прощаясь с ним навсегда. Шлем остался на неизвестном и интересоваться что под ним, не было даже мысли. Тошнота охватывает, связывает и вырывается. Я отвернулась. Опёрлась руками на коленные чашечки и начала понемногу дышать. На секунду закрыла глаза и увидела торчащую из ноги кость, покрытую мясом. Так как ничего не ела, из рта вырвались лишь неприятные потуги, которые сложно было остановить. Вокруг постепенно собиралась толпа. Лица размытые, фигуры обеспокоенные. Кто-то вызвал скорую, кто-то полицию, а кто-то невежливо показал на меня пальцем, называя единственной свидетельницей происшествия. Я ощутила чьи-то руки на своей спине и услышала что-то отдалённо похожее на вопрос. — Вы были рядом, когда это произошло? — мужской голос. — Её бы врачам показать. Девочка в состоянии шока, — такой же. — Как приведут, скажите, что забираем для дачи показаний. Полиция округа редко с кем-то церемонилась. Для них привычное явление, как и для меня... должно было быть. Всё таки, к такому сложно привыкнуть. Видеть холодные трупы, которых погружают в чёрные мешки — это одно, а наблюдать собственными глазами за тем, как человек прямо перед тобой перестаёт дышать, думать, жить одним словом — совсем другое.

***

— Так. Давай повторим, — мистер Коулман — шериф в городе, по совместительству отец Джоша, положив руки на деревянный стол, внимательно посмотрел на меня, — ты вышла из дома. На автобус не пошла, потому что хотела прогуляться... пешком. Дальше? — Я остановилась, не переходя дорогу, — вторила я заученную уже на зубок фразу, которую мужчина заставлял пересказывать раз за разом. — Почему остановилась? — Забыла кое-что, — хорошо что додумалась сказать именно так, иначе из-за правдивой причины моей заторможенности, он бы запер меня в какой-нибудь лечебнице. Принудительно, — расчёску, по-моему. — Мне нужна конкретика, а не сомнения, Грейс. Я вздохнула. Демонстративно подняла с пола свою сумку, пошарилась в ней рукой и кивнула зачем-то. — Расчёску. — Дальше. — Дальше оглянулась. Подумала вернуться за ней. — За расчёской? — дотошно спросил мистер Коулман, не лишая меня возможности тревожиться под его крепким и тяжёлым взором. — Да, — сжимаю сумку в руках, — потом... Увидела краем глаза, что что-то мелькнуло. Повернулась... — Когда поворачивалась, он уже разбился? Хороший вопрос. — Не помню. — Грейси Андерсон, нет такого ответа. — Я... — хотелось разрыдаться. Он не кричал, хотя лучше чтобы было именно так, чем этот строгий тон, лишённый всяких эмоций, — я правда ничего не помню. Перед глазами только... Я непроизвольно нахмурилась, размахивая рукой. Мужчина кивнул, откинулся на спинку стула, не отрывая от меня изучающего взгляда. — Джош недавно... недавно говорил, что у вас с ним какие-то проблемы. Давишь на него. Ссоритесь вечно. Я вижу, знаешь, правда вижу, что ты его достойна, однако иногда... ты слишком... как сказать? Позволяешь себе многое. Меня пробил озноб. Абсурдность ситуации, в которую Коулман старший поставил меня зашкаливала. Мужчина продолжил, вернувшись в прежнее положение: — Захаживаешь к Салливану Фишеру, извиняешься перед ним. Разве так должна себя вести мать моих будущих внуков? Если жалеешь убийцу, страдания его жертв вернутся к тебе вдвойне. — Вы о чём? — понизив голос, сама того не понимая, спросила я, — что значит, убийца? — То и значит. Убийца, на счету которого свыше тринадцати жертв. Друзья, родители, знакомые. Трагическая история, очернившая Нокфелл. Дело затягивается из-за обстоятельств. Люди бьют тревогу — жить в одном городе с монстром очень страшно. Фишера переводят сюда, под натиском шишек из суда наверху. Балтимор ведь такой криминальный город, никто даже не удивится, если произойдут новые убийства. И что мы видим? Убийство. — Это случайность... в крайнем случае — самоубийство, но никак не убийство, — ответив на автомате, я продолжила сидеть напротив мистера Коулмана, не совсем понимая масштаб сказанного, — подождите. Вы действительно хотите сказать, что Сал — убийца? Нет. Не может такого быть. Вы специально наговариваете на него? Он в ответ усмехнулся, затем наклонился вбок, высовывая из ящика в столе старую газету. Бросив её на стол, с улыбкой на лице наблюдает за тем, как я вчитываюсь в заголовки, в текст, в мельчайшие детали:

...Убийца Салли-Кромсали.

...Массовое убийство.

...Жуткая трагедия в Апартаментах Эддисона прогремела на весь Нокфелл.

...Число жертв постоянно изменяется из-за разных показаний подсудимого и свидетелей.

Я хаотично цеплялась глазами за отрывки, выделенные жирным шрифтом. Не верила. Не хотела верить. Он ведь казался таким... безобидным? Да, со своими странностями, но чтобы... Я потёрла глаза руками. Газету отложила в сторону и, пожалуй, больше никогда бы не захотела прикоснуться к ней снова. Теперь сообщение Сала приобрело другой смысл.

«Я рядом»

Я была с ним наедине и при возможности он мог сделать со мной всё что угодно — ещё одно осознание ударило по голове. — Конфиденциальная информация, сама понимаешь, — спокойно проговорил шериф и я вспомнила, где нахожусь, вылетая из неконтролируемого вихря размышлений. Уверена — о конфиденциальности он сказал, дабы я осталась наедине с этим... «открытием». Урод. А с губ слетело лишь тихое: — Понимаю. — Если хочешь, позвоню Джошу и скажу, чтобы забрал тебя, а то ты выглядишь... как бы это сказать? — не дослушав его, я резко встала со стула и вышла из кабинета, размашистым движением прихватив с собой сумку. Проходящие мимо люди, шум кофемашины, звон телефона — всё стало таким неважным. Пустым.

***

Не помня себя, я шла по улице. Иногда приходилось останавливаться на несколько минут, так как начинало подташнивать. Остановилась, подышала, продолжила идти. Завидев свой дом, я с облегчением выдохнула. Как там говорилось? «Мой дом — моя крепость»? Как бы не так. Худощавая фигура Сала стояла возле моего почтового ящика. Рассматривая дом, парень скучающе пинал мелкие камешки носком своих кед. Синие волосы распущены — в их локонах виднеются коричневые ремешки протеза. Я встала. Замерла на одном месте, как вкопанная, прислушиваясь к самой себе. Ничего не было. Пустота из-за шока, наверное. Тем более, медики не оставили живого места на моей руке, когда делали инъекции, обкалывая успокоительным. Однако мысли-то никуда не делись. Они всегда бы нашли то, за что ухватиться. На месте аварии осталось кровавое пятно — уже засыхающее, и жёлтые ленты вокруг, которые окучивал уже еле видимый туман. Не смотри, Грейс. Себе хуже делаешь. — Грейс, — голос Фишера звучал взволнованно, — как же хорошо, что с тобой ничего не случилось. Однако радостные блики в голубых глазах исчезли тут же, стоило им встретиться с моим хмурым и напряжённым взглядом. — Уходи, Сал, — вяло говорю я, — просто... уходи. Я не хочу спрашивать, думать, знать. Не хочу разочаровываться в тебе. Он понял о чём я сразу же — это было видно по тому, как парень посмотрел на меня. Так же проницательно, заглядывая в самую глубину души. — Я знаю, как это выглядит, но дай мне всё объяснить, — один робкий шаг мне навстречу. — Зачем? — Я не хочу выглядеть в твоих глазах убийцей. Пусть все на свете так обо мне думают, но только не ты. — Поэтому тебе стоит уйти. У меня нет сил на это. Просто нет. Не сегодня. — Холодно? — Что? — переспрашиваю, не веря собственным ушам. — Тебе сейчас холодно? — терпеливо уточняет Сал, смотря на что-то позади меня. Нехотя, но всё же оборачиваюсь. Ничего примечательного... кроме холода. Чёртов мороз, поднимающийся по руке, — скажи, ты чувствуешь его? — Да, — шепчу я, разглядывая свою ладонь, — как ты...? — Он сегодня отвлёк тебя от дороги. Именно он. — ...Иначе я бы умерла или осталась инвалидом до конца жизни, — пазлы в голове, будто магниты, быстро находили друг друга, создав полноценный портрет, — что это? — Тот, кто знает правду о всей херне в Нокфелле, — хоть Фишер подавал информацию в мой разум осторожно, намёками, всё равно и без того расшатанное состояние овоща ухудшилось. Я покачнулась, ощутив, как жизненные силы внезапно покинули меня. Сал подбежал ко мне, захотел взять по руку, дабы я не свалилась. И я не отстранилась, почувствовав резкую необходимость в нём, — прости за то, что втянул тебя в это. Тихий голос парня успокаивал, практически усыплял. Я коснулась его свободной руки. Короткое прикосновение с бледной кожей вызвало что-то приглушённое успокоительными. Непонятное чувство. Прогремела гроза. Пошёл мелкий дождь, который с каждой секундой усиливался. Мы так и стояли: Фишер придерживал меня за локоть, а я замерла с поднятой рукой, не решившись вновь ощутить хоть что-либо, вместо всепоглощающей пустоты. Наши волосы, одежда, обувь — намокло всё, однако по-прежнему было плевать. — Ты не брезгуешь, — заметил он. Я же ничего не сказала, — мне проводить тебя до двери? Отрицательно верчу головой, а затем хрипло добавляю: — Нам не стоит находиться рядом, — сказала я это, потому что вспомнила Коулмана старшего. Если узнает или увидит, что мы хотя бы переглядываемся — скинет смерть мотоциклиста на Сала, — не подходи ко мне больше, Салли. Ради себя же. Отстранилась. Даже не смотря в его сторону, побрела домой. Этот день, как клеймо, будет постоянно бродить в моей памяти.