Мяу 2. Жуткое

Коммуникабельность Вовки сложно было недооценить – и тем не менее, у Женьки получилось. Прошло минут пятнадцать, не меньше, а Вовка все не появлялся – убалтывал продавщицу, не иначе. Женька устал сидеть и выбрался наружу, где побродил взад-вперед и присел на толстый борт клумбы возле администрации. Было скучно: он вытащил телефон и включил «Змейку», за которой всегда коротал вот такие моменты неопределенности. – Что это? – Раздался голос у него под ухом, резкий и громкий – Женька аж дернулся от неожиданности. Обладатель пронзительного ералашевского тона оказался конопатым пацаном лет десяти, смешным, но одновременно строгим, будто в любую минуту готов наябедничать. У такого пацана вряд ли был собственный мобильник – если даже у Женьки он первый раз появился в двадцать, чего ожидать от сельского мальчишки? Неожиданно пацана стало жалко – при всей нелюбви к долгому трепу с Настюхой, телефон все-таки был вещь. Даже сейчас, когда не ловил в глуши, все равно был чудесной игрушкой. – Это… «Змейка», игра такая. – Электронная? – Недоверчиво переспросил пацан. – А можно попробовать? Давать свой мобильник незнакомому пацану было стремно, еще усвистит куда-нибудь, сверкая пятками. Но Женька вспомнил себя: когда ему было десять, он заглядывался на владельцев мобильников, тогда еще простеньких, черно-белых, но даже не завидовал, потому что знал, что ему такой роскоши никогда не светит. Пацан из села был, вестимо, в таком же положении, и Женька протянул ему телефон – пусть хоть чуть-чуть порадуется. Пацан неловко тыкался в кнопки, явно не понимая, что нужно делать. Женька хотел было объяснить, но тут случилось странное – у пацана задрожали руки, телефон вылетел и упал в траву, а сам он, закатив глаза, рухнул в обморок. Женька едва успел его поймать, чтобы не долбанулся о бетонную плиту затылком. Безуспешно похлопав пацана по щекам, Женька немного запаниковал. На эпилепсию непохоже, успокоил себя он, скорее шлепнулся мальчик от солнечного удара, хотя вроде не таким уж этот августовский вечер был и жарким. Воды у них не осталось, но она была в сельпо – а еще там были люди и Вовка, который никогда не теряется, поэтому Женька плюнул на все и, подхватив легкого, как пушинку, пацана, двинулся в сторону магазина. Его остановил чей-то крик – очень знакомый, доводивший до икоты еще в детстве, сердитый женский крик, который мгновенно разгонялся от тишины до ультразвука. Так на него обычно орали хозяйки из частных домов, когда застукивали за вторжение в личные владения. Но тут причина была в другом: – Ты куда пацана тащишь, ирод! Ты что с ним сделал, а? Женька еще не успел понять, с какой стороны его атакуют, как к голосу присоединился другой, помоложе: – Галка, шпиен это! Я слышала, они детей воруют! А ну-ка положь! Теперь Женька их заметил: они были одеты почти одинаково, в цветастые ситцевые платья; старшая была широкая, как тумбочка, с короткими химическими кудрями, повязанными косынкой, а младшая – худая и с длинной косой, но лицом таким же строгим и серьезным, теткинским. Обе женщины подлетели к нему и принялись молотить ладонями по плечам, а Женька только уворачивался, пытаясь защитить мальчишку. Он совсем растерялся и действовал инстинктивно, но все-таки сообразил, что пацана лучше отпустить – он положил его рядом с плитами, на траву, и выпрямился во весь рост. Местные этим не удовлетворились, а продолжали атаковать; Женька только защищался, выставив перед собой руки, и был совершенно не готов к тому, что одна из блюстительниц порядка пнет его под коленку. Это было так больно, что он не удержался и совсем негероически застонал. – Что тут происходит? – Раздался строгий Вовкин голос. – Уважаемые, вы зачем на хорошего человека накинулись? – Да где же он хороший! – Тут же взъершилась старшая. – Он Танькиного Сашку пытался похитить! Вовка посмотрел на Женьку через теткино плечо, и взгляд его будто говорил – я этой даме, конечно же, не верю, но если в мое отсутствие нам срочно понадобился деревенский ребенок, ты моргни, пожалуйста. Женька в ответ нахмурился и скорчил жалобную мину: все-таки получить пинка от тетки было больно. – Успокойтесь, успокойтесь, – голосом доброго доктора заговорил Вовка. – Давайте разберемся. Ты куда ребенка тащил? Женька не сразу понял, что обращаются к нему, но ответил: – В сельпо… он в обморок грохнулся, я думал, ему водички… – А просто за водичкой ты не мог сходить? – Подозрительно влезла бабка. – Надо было его с собой тащить? – Ну… я… – Женька вконец растерялся – он действовал из лучшего порыва и теперь не понимал, за что оправдываться. – Ну вот видите, – Вовка не дал ему опозориться. – Никакой он не похититель, а очень даже спаситель. Кроме того, это Женька, ему ребенок без надобности – он сам вчерашний ребенок, два года как школу закончил. – Три, – попытался поспорить Женька, но Вовка не унимался. – И вообще, возьмите вот пломбир. Мне сказали, он тут у вас безумно вкусный, нигде больше такого нет. У вас тут молокозавод что ли какой свой? Он вручил теткам по вафельному стаканчику. Они приняли его не без опаски, но, видимо, гордость за местную промышленность взяла верх. – Не у нас, но рядом, – приосанившись, сообщила старшая. Про мальчишку без сознания тетки будто забыли, тут же принимаясь за мороженое. Вовка опустился на корточки возле пацана и побрызгал на него водой, и тот вроде бы пришел в себя. Едва он поднялся, старшая тетка оторвалась от пломбира и буркнула: – Расскажу вот Таньке, что ты с чужими общаешься, она тебе уши-то надерет. – Вот да, – подоспела младшая. – Пионер! А бдительность не проявляет. – Что бы товарищи твои сказали на это, а, Сашка? Пацан сидел, потупившись, явно смущенный. «Пионером» Женьку было не удивить – в его детстве, когда пионерия уже закончилась, как страшный сон, некоторые бабки порой кидали ему упрек: мол, пионеры так себя не ведут, Женька. Он этому значения не придавал – ну, пионеры не ведут, но он-то не пионер! А Сашку, похоже, задело: он пробормотал какое-то извинение, вскочил на ноги и побежал прочь. – А вы пломбир пробовали уже? – Вдруг спросила тетка. – Да, меня ваша Тамара Семеновна угостила, – Вовка кивнул на сельпо. Тут-то Женька понял, чего он такой добрый – сахар (пусть Вовка это и отрицал) действовал на него умиротворяюще. На теток, видимо, тоже, потому что они тут же стали мурлыкать с Вовкой, как со своим. – А вы куда едете? – А вы чего к нам? – А как вам наше село? Женька понял, что про него забыли, но даже обрадовался. Он спрятался от греха подальше в машину, чтобы очередной тетке не пришло в голову его побить. Вовка тем временем очаровывал публику, рассказывая, что они – музыканты, и возвращаются с гастролей в Польше. Тетки охали и ахали и спрашивали, не согласится ли большой музыкант Женька выступить в их местном клубе. Женька впервые за всю дорогу обрадовался, что у него с собой нет саксофона – после такого теплого приема выступать в селе он точно не собирался. Он снова уткнулся в телефон, и очнулся лишь когда Вовка зачем-то распахнул заднюю дверь машины. – Вылезай, – скомандовал он. – Мы тут переночуем. – То есть как? – Встрепенулся Женька. – Прямо здесь? – Ну да. У них комната есть в администрации, они нас туда пустят. Женька насупился. Оставаться в этой негостеприимной жопе мира ему не хотелось ни минуты: кто знает, может, эта странная тетенька, рассуждающая про пионеров, в ночи удушит его своей длиннющей косой. – Мне тут не нравится, – по-детски буркнул он. – Лучше спроси дорогу и поедем дальше. – А дальше вы сегодня не поедете, – раздался откуда-то из-за Вовки крякающий голос. – Мост поломался, бригада только завтра утром чинить приедет. Женька, недовольный, вылез наружу и осмотрелся – крякал какой-то дедок, неясно как появившийся рядом. Он был невысокого роста – ниже даже Вовки, – сгорбленный, прищуренный, в ватной телогрейке, несмотря на летний день, и засаленной смешной кепочке. Дед как дед, ничего особенного, но, подобно своим односельчанкам, он Женьке не приглянулся: во-первых, влез без спроса, а во-вторых то, что он говорил, Женьку не устраивало. – А что, другого моста нет? – Женька решил сражаться за душевный покой до конца. Он облокотился на крышу машины и нахмурил брови – они у него были выдающиеся, и при должном их использовании он мог выглядеть грозно. Дед, однако, его физиономией не впечатлился. – Пятьдесят кэмэ объезда, – крякнул он. – И это проселками… будете в своем Киеве к ночи, и то, если повезет. – Жека, не дури, – Вовка не собирался его поддерживать. – Я восемь часов за рулем, я устал, как собака. Ты хочешь, чтобы мы во что-нибудь въехали? – Я хочу ночевать у друзей, а не где попало, – парировал Женька, явно не щадя патриотические чувства деда. – Ну сделаем мы крюк в час, ну и что? Все равно до десяти доберемся. – Проселками вы до одного моста будете два часа ехать, – не унимался дед. – А дороги тут такие, что ночами лучше не кататься… Женька раскрыл было рот, но Вовка в два шага обогнул машину и оказался прямо перед ним. Он ткнул ему пальцем в грудь и прошипел: – Вот когда сам права получишь, будешь кататься, где хочешь. Я устал, у меня уже мушки перед глазами – можно мне отдохнуть, ну? Пожалуйста, – на последней фразе его железный тон смягчился и стал почти просящим. – Никто тебя тут не тронет. Душ и туалет тут тоже нормальные, – сказал он так, будто год ютившегося в подсобке стороже Женьку могло напугать отсутствие канадского фарфора и полов с подогревом. Спорить с Вовкой, когда он умильно складывает бровки домиком и смотрит, как голодный котенок, сил не было. Женька не знал, откуда в нем это – умел с рождения или от заклятия подцепил, – но работала эта просящая физиономия безотказно. – Ладно, – вздохнул он. – Но я с ними общаться не буду. – Как скажешь, – Вовка просиял. – Хватай шмотки и пойдем, я хочу жрать, в душ и принять горизонтальное положение. Женька нехотя повиновался и закинул на плечо свой рюкзак – вещей у него, как обычно, почти не было. Вскочив следом за Вовкой на щербатую ступеньку администрации, он почувствовал, как по спине будто пробежал холодок, и обернулся. Дед стоял возле машины и смотрел на него как-то недобро. Женька поежился – все-таки пугали его такие люди, пугали очень. Все, что он смог – также недобро посмотреть в ответ. В конце концов, даже если дед какой колдун, его он не заколдует – не действует на Женьку магия. Главное – чтобы не маньяк, подумал Женька, прикрывая за собой дверь. *** Комната в администрации была маленькая, тесная, с одной односпальной кроватью. Ключница, она же уборщица, домоправительница и кастелянша Тася тут же кинулась охать и причитать, обещая им раскладушку. Она всучила им цветастые линялые полотенца, почти совсем лишенные махры, и показала душевую. Туалет был в противоположном конце здания, и все было покрыто древним голубым кафелем, щербатым, с черными пятнами плесени в швах. Единственным, что Женьку успокоило – этим великолепием, похоже, никто не пользовался. Засохший, наполовину использованный кусок мыла лежал в мыльнице совершенно сухой, и, судя по виду, помнил их нынешнюю ключницу в еще детском возрасте. Тася что-то вещала, Вовка кивал ей в такт, а Женька только и мечтал, чтобы она поскорее отчалила – общаться с местными не было никаких сил. Горячей воды от душа Женька так и не добился; зато Вовка выбрался оттуда довольный, как слон. Его в этом селе, казалось, все устраивало: и подозрительные местные, и плесень, и ледяная вода. Не то чтобы Женька был брезглив, или там словил звезду за бугром и теперь плевался от недостаточно комфортных условий, но энтузиазм Вовки от походных условий он разделить не мог. Для него это была не сельская экзотика, а печальное напоминание о горестях прошлой жизни. Когда он вышел из душа, Вовка встретил его ужином. – Пирожки, – объявил он. – Вот тут – с капустой, тут – я мясом. А вот пива у них нет. Трезвая какая-то деревня. Пирожки оказались неплохие и очень кстати – Женька, сам того не ведая, успел проголодаться. Вовка смолотил четыре штуки и, довольный, растянулся на кровати. Лицо у него было блаженно-уставшим, именно таким, с каким он обычно за полночь возвращался из редакции. – Иди сюда, – замурлыкал он и похлопал по кровати рядом с собой. – Мне так хорошо, не хватает только тебя. Женька узнавал эту истому – именно так Вовка приставал, когда сил совсем не было, и сейчас, очевидно, намекал на это. Тася вроде бы ушла домой, но миловаться в сельской администрации все равно было неловко; уж точно не после того, как его пытались поколотить за помощь несчастному «пионэру». Но Вовка таких неудобств не признавал; его не остановило бы, наверное, даже если бы Тася ночевала в соседней комнате. Он улегся рядом, и Вовка тут же уткнулся ему в шею, радостно сопя, и потянулся рукой к ширинке на его шортах. – Ты чего? – Буркнул Женька. – Прямо тут? Администрация же… – Ну подумаешь, – Вовка игриво водил пальцем по Женькиной ширинке, отчего у того дергались колени и бежали мурашки по внутренней стороне бедра. Вовка умел дразнить так, что хотелось из штанов выпрыгнуть. – Думаешь, тут никто и никогда?.. – Не знаю… – Женька замер. На других ему было плевать – главное, чтобы их никто не застукал. Но Вовка продолжал хулиганство, и ему оставалось только поддаться – в конце концов, засыпать с недовольным Вовкой под боком и собственным каменным стояком было гораздо хуже. Вовка расстегнул липучку на его шортах и забрался внутрь, сгреб ладонью разом поджавшиеся от ласки яички. Женька дернулся, запыхтел и тут же потянулся целоваться, и Вовка с готовностью запрокинул голову. Не успел Женька как следует нализаться, Вовка укусил его за губу и тихо засмеялся – дразнил, наглец, нравилось ему, видите ли, нарываться и получать за это. Женька едва терпел: можно было, конечно, наброситься сразу, трахнуть и отвалиться, но за год отношений он распробовал радость долгой прелюдии и понял, что спешить ни к чему. Вовка все нахальнее обхаживал рукой его пах и уже прижался стояком к Женькиному бедру, потираясь. Но Женька был непреклонен и позволял ему нарываться дальше: пусть сначала как следует нагрешит, а потом и расплатится за все сразу. Вовка оседлал Женькины ноги, и хорошенько потерся о них задницей: он сам после душа остался в одних трусах, и сейчас его охочий до приключений зад почти ничего не скрывало. Потом он сполз ниже, пригнулся к Женькиной промежности и уткнулся носом в бугор на трусах. Женька в ответ погладил его по голове и сгреб волосы на затылке в горсть – мол, продолжай, все правильно делаешь. В ответ Вовка высунул язык, толкаясь напряженным кончиком по члену сквозь трусы; это еще была не пытка, но уже на грани, и Женька дернулся от удовольствия. – Надо было заехать в поле, – хмыкнул Вовка. – И дать тебе в поле. Прямо на капоте. Такой сценарий Женьке понравился. Едва Вовка обзавелся машиной, он пытался склонить Женьку к сексу на заднем сидении, но это оказалось неудобно – Женька плохо там помещался. Тесно было и здесь, но все же проще – тут головой о потолок он точно не стукнется. Вовка изловчился, дотянулся до своей лежащей на полу сумки и вытащил оттуда тюбик смазки – и кинул Женьке на грудь, мол, хозяйничай. Тот повиновался, и через минуту Вовка уже приподнимал зад, подставляясь под растягивающие его пальцы. Знали бы сельчане, чем они тут занимаются – точно пришли бы осаждать администрацию с факелами и вилами. Вовка с приспущенными трусами оседлал Женьку, а тот – уже раскрасневшийся от нетерпения, – бездумно толкался бедрами вверх, запихивая в него уже три пальца. – Хочу тебя, – застонал Женька, когда Вовка снова погладил его член ладонью. – Сил нет… – Ну так возьми, – Вовка хитро улыбнулся и тут же поднял руки вверх, будто сдаваясь. Тут Женька уже не выдержал – дернулся вверх, ухватил его запястья и подмял его под себя, развел коленами бедра и засадил ему, наконец, и сразу по самые яйца. Вовка застонал, наигранно извиваясь. Женька держал его крепко, долбился быстро, тут даже захочешь – не сбежишь. Разумная мысль промелькнула неожиданно, и сразу же отрезвила – белье-то казенное, обкончают – кто будет утром перед ключницей краснеть? Женька растревожился, но недостаточно, чтобы сдаться – наоборот, он дернул Вовку вверх и поставил на колени, прижимая лицом к стене, и прижал его член ладонью. – Можешь не помогать, – капризно прошипел Вовка. – Ты же знаешь, я и так могу… Женька спорить не стал, но и руку не убрал; трахаться в этом положении было жутко неудобно, все таки разница в росте – и в Женьке проснулась самоотверженность. Он уложил Вовку на спину и, не обращая внимание на вялое сопротивление, сполз вниз и взял Вовкин член в рот. Сколько бы Вовка не кривлялся, а минет он любил – Женька специально натренировался, чтобы поглубже, и языком уже умел всякие штуки, и руками знал, где и как трогать. Вовка закинул пятки ему на плечи – вот везде-то ему надо было своевольничать, – и через пару минут кончил. Женька проглотил все дочиста – не в первый и не в последний раз, к этому он тоже уже был привычный, – и с чувством выполненного долга выпрямился над блаженствующим у его ног телом. Вовка лежал, как одурманенный – лохматый, губы красные, искусанные, будто не у него сейчас сосали, а он. Таким он Женьке страшно нравился – голый Вовка был чисто произведение искусства, а с вот этой посторгазменной истомой и вовсе был чем-то запредельным. Наверное, если бы на Женьке ставили эксперименты в стиле собаки Павлова, то у него вставало бы как по команде на один этот образ. И тяжелее всего сейчас было не взять его снова – а Вовка бы не сопротивлялся, раздвинул бы безвольно ноги и впустил. Он с трудом удержался: закусил губу и, быстро двигая рукой, довел себя до разрядки, собирая сперму в ладонь. Будь это их собственная постель, он бы не застеснялся и размазал семя по Вовке, по животу, по бедрам, поводил бы испачканными пальцами по губам – но, черт бы побрал и село это дурное со сломанными мостами, и всех его обитателей – он не мог этого сделать, и это было почти обидно. Эгоист-Вовка тут же уснул, а Женька вздохнул и, прикрывшись полотенцем, побрел отмываться, молясь, чтобы в администрации в этот час ему никто не встретился. *** Натянув прихваченные шорты, он выскользнул наружу, стуча зубами: теплее вода за вечер не стала, а в здании было отчего-то не по-летнему прохладно. Пока они кувыркались, за окном стемнело; для села это время было жутко поздним, и снаружи стояла мертвецкая тишина. Внутри тоже было тихо, только вода капала из подтекавшего крана. Выключателя Женька не нашел, и по первому этажу передвигался ощупью; он почти добрел до главного входа, за которым начиналось их хозяйственное крыло, но тут услышал странный звук. Это был не то лязг, не то треск; с таким звуком в Женькином детстве открывались вечно заржавленные ворота гаража. Сначала он подумал, что кто-то балуется снаружи, но звук повторился дважды, и он понял, что это на самом деле: так звонил старый допотопный телефон, и звенел он со второго этажа. Вроде бы правила приличия говорили, что не стоит отвечать на чужие звонки, да и не Женькино это, в конце концов, было дело: ну подумаешь, названивает кто, что же теперь, устроиться сельским секретарем на общественных началах? Но тут Женьку взяла тревога: если в администрацию звонят среди ночи, случиться могло что-то важное, вроде аварии или стихийного бедствия, а если ни до кого не дозвонятся – случится еще что похуже. Вздохнув, он нащупал перила лестницы и принялся взбираться наверх. Пока он ковылял, запинаясь о невидимые в темноте ступеньки, телефон не умолкал ни на секунду. Определив, наконец, источник звука, Женька зашел в нужный кабинет. В окно заглядывала луна, освещая местную обстановку. Со стены на него глядел бровастый лик младшего Ильича, под которым стелились цифры «1 9 6 7». Стол с телефоном на нем он нашел без проблем: старый, квадратный аппарат выделялся крупной угловатой тенью на фоне столешницы. Женька схватил трубку и пробормотал: – Але? Я слушаю. – Здравствуй, – раздался в трубке голос. – Здравствуйте, – несмело отвечал Женька. В таких случаях полагалось представиться, но чем дальше он думал о своем собеседнике, тем сильнее убеждался, что он правильно сделал, что смолчал. – Ты кто такой? – Голос резко посуровел. – Я… – Женька замялся, но тут же вспомнил, как в таких ситуациях Вовка сам бросался на посторонних. – А вы кто такой? Чего звоните среди ночи? Случилось чего? Пожар? Потоп? – Понятно все с тобой, додик, – буркнул собеседник разочарованно. – Не играйся больше со взрослыми игрушками. И администратору передай, чтобы позвонил завтра. В трубке настала тишина – ни гудков, ничего. Женька постоял, соображая, что только что произошло. Никакого администратора он не знал, и передавать ему тоже ничего не собирался; судя по наглому тону звонившего, не грозил им ни пожар, ни потоп, только какие-то бюрократические дела, которые можно уладить и без Женькиного посредничества. Убедившись, что зря запаниковал, Женька пошлепал обратно. В комнате он улегся под бок к сопящему Вовке, уткнулся губами в его горячую щеку и почти сразу уснул. Утро оказалось совсем не таким славным.