Мяу 2. Жуткое

Уже не раз Женька просыпался от звонка Вовиного мобильника – тот из принципа не отключал его на ночь, чтобы не пропустить сенсаций, а дрых без задних ног, и пробиться в его сон мог только очень настойчивый вызов. Поэтому будили их обычно не сенсации, а Римма Владимировна; если Вовка ввязывался в какое-то расследование (то есть буквально каждую секунду его жизни), она начинала волноваться прямо с утра – а поскольку просыпалась она рано, то к девяти утра уже успевала накрутить себя до нужной кондиции. Женька, чей сон был более чувствительным, подскакивал сразу и в итоге осмелел настолько, чтобы брать трубку; первый раз мама устроила ему форменный допрос, чтобы выяснить, не бандит ли он, взявший в заложники ее сына. Женька сначала оправдывался и юлил, как мог, пока матушка не услышала его имя. – Женечка, ты что ли? – Неожиданно обрадовалась она. – Слава богу. Я уж думала, мой ребенок снова куда-то вляпался. То, что «Женечка» отвечает на телефон ее сына с утра пораньше, Римму Владимировну не парило: оказалось, Вовка уже преподнес его существование в красках, и в семье его заочно любили, хоть сам он и не был к этому готов. Мама, уверенная, что на дороге ее сын, склонный исключительно к самоубийственному поведению, безбожно лихачит, велела Женьке проконтролировать и обязательно отзвониться, когда они достигнут Киева. После стычки с сельскими Женька напрочь об этом забыл – а утром, проснувшись, удивился, что мама не разбудила их праведным гневом. Глянув на телефон, он понял, в чем причина – сети не было. Женя тут же почувствовал себя виноватым: Римма Владимировна там, должно быть, с ума сходит, а они тут наслаждаются сельской жизнью. Женька схватил телефон, натянул шорты, майку и побежал ловить сеть. На улице ничего, на втором этаже тоже – и тут он вспомнил про телефон, который дребезжал ночью. Он поднялся наверх, осторожно озираясь – он не хотел, чтобы его застали за злоупотреблением казенным имуществом, – и пошел в сторону кабинета, туда, где ночью наткнулся на телефон. Видимо, ключница Тася похозяйничала с утра пораньше, потому что все двери были заперты. Женька вздохнул, спустился вниз и нос к носу столкнулся с Тасей – она, распаренная, в съехавшей косынке, затаскивала через главную дверь большую корзину с бельем. Увидев его, она обрадовалась и подозвала придержать ей дверь. – Ой, хорошо, что вы тут. Я думала – спите еще. Вы ж городские, да? Городские спят допоздна, до восьми порой… а тут вы, подсобили… – А который час? – Спросил Женька. – Полшестого, – радостно отозвалась Тася. – Не бойтесь, тут еще час никого не будет. Я обычно первая прихожу, порядок навожу, сегодня вот собралась пораньше… – Вы давно здесь? – Да только вот зашла! – Выходнула Тася, устраивая корзину на пол. Женька насупился, соображая – если со вчерашнего вечера здесь никого не было, кто же умудрился закрыть дверь к телефону? Но спрашивать он не стал, чтобы ненароком не сдать, что ночью нахамил какому-то начальнику – он и без того в этом селе был не на самом хорошем счету. Вместо этого он спросил: – А позвонить от вас можно? А то у друга мама волнуется, наверное… мы еще вчера в Киеве быть должны были… – Позвонить… – Тася присвистнула. – Ну, разве что только от председателя. Но он свой кабинет на ночь запирает, и когда придет – спрашивать надо будет. А вы пока лучше это, в сельпо сходите! Там к шести утра хлеб привозят, свежайший, сразу на завтрак, с чайком! С ума сойти, какой вкусный! Женька послушался и выбрался на улицу. Там, возле сельпо, уже стоял грузовичок, обтянутый старым грязно-зеленым брезентом. На боку у него красовался старенький, советской рисовки плакатик с кошмарным октябренком, больше напоминавшим куклу Чаки, чем человеческого детеныша. В руках ребенок сжимал вафельный стаканчик, а по низу плаката шла каллиграфическая надпись: «Нет лакомства лучше пломбира!». Женька фыркнул: опять пломбир, будь он неладен. Рядом с грузовиком он заметил знакомую фигуру – лохматую, пошатывающуюся, в рваном свитере и растянутых трениках. Это был Степа собственной персоной; далеко он, видимо, не убежал, и сейчас вытаскивал из грузовичка деревянный ящик с литровыми банками. – Здорово, – окликнул его Женька. Всегда приятно было увидеть кого-то, кто не начинал с порога тебя лупить. Степа поставил банки на землю, утер лицо и уставился на Женьку. – Вы чего здесь? – Спросил он оторопело. – Заехали дорогу спросить, мост сегодня починят – нам дед сказал. Решили переночевать. А ты вернулся? – Зря вы так, – процедил Степа, нагнулся за ящиком и поковылял внутрь. Женька удивился такому ответу, но все равно поплелся следом – покупать невероятно вкусный хлеб и еще что-нибудь к завтраку. Продавщица была, как с картинки – пухленькая, с русой косой, румяная. Стоило Женьке зайти, она улыбнулась и поднялась с табуретки. Может, все не так страшно, подумал он, и вчерашние тетки – досадное исключение. Он робко улыбнулся в ответ, и продавщица тут же спросила: – Что брать будете? Вот хлеб свежий есть, только разгружают. С сырком плавленым – самое оно! А еще пломбир можете взять… «Опять этот чертов пломбир», – подумал Женька. Он его не слишком любил и предпочитал – с тех пор как выяснил, что может выпендриваться – крем-брюле. Но Вовка его оценил, поэтому Женька не решился спорить и вытащил из старенького морозильника два стаканчика. – Дайте тогда еще хлеб, сыр и… нет у вас колбаски какой-нибудь? – Да какая колбаска, – рассмеялась продавщица. – Колбаска у нас только по праздникам. Это вам в город надо. Женька пожал плечами – в его детстве во всех магазинах была колбаса, хоть какая-нибудь, другое дело, что позволить ее себе семья могла далеко не каждый день. И тут его взгляд упал на ценник, толсто написанный шариковой ручкой и обведенный дважды: 16. После цифр шла какая-то закорючка, обозначавшая, наверное, шестнадцать чего, но что бы она ни значила, цифра перед ней все равно не имела смысла. – Простите… а шестнадцать – это в какой валюте? В селе, конечно, могло быть очень туго со снабжением, но булка за шестнадцать гривен – это были какие-то запредельные чудеса инфляции. Продавщица вытаращивать на Женьку, и тут же захохотала: – Ой, да ну вас, какая у нас может быть валюта? Валюта – это там, за кордоном. У нас рубль родненький. Женька застыл, как был, с купюрами в руках. Что-то не вязалось: до России они доехать не могли, так что же… неужели свернули настолько не туда, что оказались в Беларуси? Он бы легко в это поверил; там, может быть, даже могли бы до сих пор водиться пионеры, торчать белые Ильичи у администраций и висеть советские плакаты. В Минск они с Вовкой ездили прошлым летом, но Женька не мог вспомнить обменный курс. Пока он тупил, сжимая в руках гривенные купюры, продавщица нахально вытащила одну прямо у него из рук. Она ловко отсчитала ему сдачу в монетках и высыпала в подставленные ладони: монеты были вполне украинские, так что Женька так и не понял, в чем подвох. Изъятая сумма вообще не совпадала с ценниками, хотя вполне была похожа на ту, которую он потратил бы на такую же еду в магазине у дома. Забрав покупки, Женька решил, что продавщица, должно быть, пошутила – скучно целыми днями сидеть в сельпо, вот и издевается над приезжими. К возвращению Женьки Вова уже проснулся и лениво, вполглаза осматривал комнату. – Привет, – ухмыльнулся он. – Где шлялся? – Еду покупал, – Женька разгрузил свою ношу. – Видел Степу. Он в сельпо продукты разгружает. Вовка неопределенно фыркнул и потянулся за едой. – О, мороженое, – радостно прокомментировал он и тут же принялся за дегустацию. Вовке такое сибаритство было несвойственно – обычно он просыпался с пятого будильника и тут же прыгал в зарядку, и только после этого плелся на кухню, заваривал безумно черный кофе и жарил яичницу. Тут, видимо, он решил, что в отпуске, поэтому плюнул на ограничения и решил, как пятилетка, завтракать пломбиром. Женька пожал плечами и пошел в душ – хотел успеть до того, как администрация наполнится теми, кем ей полагается наполняться. Вернулся он с полотенцем наперевес и тут же понял, что с Вовкой что-то не то. Тот сидел, опустив голову и ссутулившись – совсем неестественная для него поза, казалось, он даже не умеет такие принимать. Лица его Женька не видел, но казалось, что и не стоит. – Ты чего? – Спросил он тихо. – Жека, я… про вчерашнее хотел сказать. – Про вчерашнее что? – Ну, что то, как мы… с тобой… здесь… Это на Вовку тоже было непохоже – он никогда не мямлил и всегда говорил в лоб, особенно если дело касалось секса. – Что здесь? Потрахались что ли? – Ну… да. Ты прав был – не надо нам было это делать. На секунду Женька подумал, что над ним прикалываются – второй раз за день. С Вовки сталось бы изобразить Святого Себастьяна, пронзенного стрелами совести, актер-выпендрежник из него был отменный. Потом пришла другая мысль – их кто-то заметил, и в Женькино отсутствие приходил ругаться. Совесть у Вовки все же была, пусть и специфическая, и от такого могла проснуться. – Кто-то… приходил, да? Увидели нас? – Да ну тебя! – Перебил Вовка. – Если б еще и увидели… – А чего тогда? – Ну… нехорошо это. Опасно. Да еще и в администрации, ты сам сказал. Стыдно. Женька застыл, ничего не понимая. Вовкины моральные устои были тверды, как скалы – но весьма своеобразны. Ни разу на его памяти не случалось, чтобы он совершил что-то сознательно, а наутро вот так давал заднюю и раскаивался. Вчера он был трезвый, адекватный, пусть и уставший, и делал то, что нормальный Вовка обычно делал; никого не обидел, не оскорбил, в беде не оставил. Но почему-то сейчас, после завтрака, решил покаяться. – Странный ты какой-то, – пробормотал Женька. – Тебе кошмар приснился, что ли? – Нет. Просто… Жека, ты же… ты же понимаешь, что то, что мы делаем – это против природы? Женька уселся рядом и строго заглянул Вовке в глаза, выискивая там блеск издевки – не мог же он нести такую пургу всерьез. Но в глазах была только печаль. – Ты не заболел? – Женька потянулся ко лбу, проверить, нет ли горячки, но Вовка отстранил его руку и отодвинулся. – Прости. Женька, по горло сытый всякой чертовщиной, молча закатил глаза и взялся за хлеб – ну, хочет Вовка повыделываться, пусть выделывается. У любого трудоголика может свистнуть фляга, здесь главное – не делать резких движений. Тут Женька вспомнил об утопленном навигаторе – тот должен был уже просохнуть. Подцепив бутерброд, он вышел наружу и оглядел поляну перед администрацией: грузовичок убрался восвояси, но и их машины тоже нигде не было. Он вернулся обратно, но Вовка, видимо, отправился смывать свой внезапный стыд под холодным душем – поэтому Женька вернулся на улицу и допросил первого встречного. Им оказался Степа. – Где машина наша, не знаешь? Степа, сжав губы, крутил головой, будто плененный шпион. Но даже так был слышен свежий перегар: видимо, вчера он решил обновить амбре в честь неудавшегося побега. – Дыши, Степа. Я знаю, что ты с перепоя. Мне наплевать, – сам Женька пил скромно, а пока голодал – не пил совсем, но часто отпаивал перекутившую Настюху, которая с утра зеленела от любой пищи, и ничуть не брезговал пьяными. Степа фыркнул, обдав его крепким духом, и ответил: – Не знаю я, где машина. Я вчера поздно вернулся, сразу выпил, два часа поспал – и сюда. Не было здесь ничего. – Фигня какая-то, – пробормотал Женька себе под нос. – Вовка, наверное, переставил. – Говорил я вам – не надо сюда ехать. Гиблое это место. – А чего гиблое-то? Живут, вроде, нормально. Степа оглянулся по сторонам и дернул Женьку за рукав, подтягивая к себе. Женька послушно поплелся за ним – на соседнюю улицу, но даже там Степа не угомонился, и волок его за собой до тех пор, пока они не зашли в какой-то двор и он не запер за ними калитку. – Тут я живу, – объявил он. Женька невольно огляделся. Дом как дом, небольшой, крепкий. Пьянство, видимо, было Степиным побочным занятием, потому что двор у него был ухоженный, хороший. У недавно выкрашенного сарая стоял прислоненный велосипед, под навесом был столик с разложенными на подгоревшей клеенке детальками. Даже палисадник был под передним окошком, с цветами и маленьким, покрашенным в голубой заборчиком. – Специально дом держу в порядке, чтобы они не придирались, – он неопределенно махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли. – А то лезут все, шефство пытаются взять… а я ведь пью не потому, что не могу завязать, а потому, что не могу трезвыми глазами смотреть на все это безобразие!.. – Какое безобразие? – Да… Как бы это сказать. Тут и описать сложно… странное это село. Вот я в толк не возьму, что не так, а тебе скажу – странное. И я здесь чужой. Но уехать уже что раз пытался – не получается. Не отпускает. Степин рассказ походил на классический пьяный бред, но Женька задумался: ему это село не понравилось сходу, и дело вовсе не в сварливых тетках. Ему было тут неуютно, и с тех пор, как они сюда заехали, его преследовали мелкие неприятности. Не то чтобы раньше он был особо везучим – но с появлением Вовки все как-то выправилось, жизнь перестала пинать его ногами и лишь иногда давала подзатыльника. А тут подзатыльники посыпались пулеметной очередью: сначала тетки, потом телефон; сеть пропала, продавщица подшутила, Вовка решил депресснуть, и вот машина куда-то делась. Он поделился своими мыслями со Степой, умолчав, правда, о причинах Вовкиной печали, и тот нахмурился: – Ну… вот странно это все. Никак не могу описать, что не так с этим селом, но оно какое-то… неправильное. Или это я неправильный. Но у меня другого меня нет. – А ты здесь родился? – Не, – Степа дрожащими руками вытащил из кармана смятую пачку и сунул в рот сигарету. – Я сам с севера, – процедил он, прикуривая. – А сюда я приехал… Он вдруг замер, пару раз втянул воздух, нервно и глубоко, и вдруг, отбросив сигарету в траву, побежал к кустам. Женька присмотрелся – это была даже не сигарета, а папироса: рн таких больше десяти лет не видел. У забора Степа согнулся пополам и опорожнил желудок, а потом невозмутимо выпрямился, утерся и вернулся обратно. Он поднял с земли папиросу, не успевшую потухнуть, и сунул обратно в зубы. – Ни о чем меня не спрашивай, – буркнул Степа. – Я когда об этом думать начинаю – у меня мигрень, или полощет вот так, или вообще отрубаюсь. И это тоже странно. – Поезжай с нами. Вот найдем машину… – Машина – это полдела. Как через ручей-то переберетесь? – Дед сказал, мост сегодня починят. Бригада… – Ой, не слушай ты этого деда, – Степа махнул рукой. – Он тут вообще самый дурной. Все рассказывает, как служил на западной границе, а в каком году – не говорит… фантазер, каких мало. Мост этот года два как сломан. Нет никакой бригады, и сегодня тоже не будет. – Ну и черт с ним! – Перебил Женька, сам не понимая, откуда в нем взялся такой оптимизм. – Другой найдем! В конце концов, туда мы как-то уехали, значит, мосты есть и другие. Ты мне лучше скажи – ты с нами поедешь? Степа помолчал, печально глядя вдаль, как Штирлиц, а затем вытащил папиросу изо рта блатным жестом и кивнул: – Поеду. Только ты учти – отсюда не так-то просто выбраться.