Мяу 2. Жуткое

На площади у администрации толпились тетки – похожие на вчерашних, такие же ситцевые в цветочек, но куда более разнообразных форм и расцветок. Их было штук десять, и роились они не сами по себе, а вокруг центральной фигуры. Ею в приближении оказался Вовка. – Кинозал в клубе нам как закрыли на ремонт в прошлом году, так до сих пор и держат! – Жаловалась одна. – Вот-вот, а ремонта там что-то не слышно! – Вторила ей другая. – Да и кто ремонтирует? Наши мужики все не при деле, а другая бригада не приехала! – А вот еще колонка в конце села… – Гражданочки, не галдите, постойте! – Возвысился над курятником строгий Вовкин голос. – Высказываемся по очереди! Про кинозал я понял. А про колонку что? Гражданки, притихшие было, давая ему слово, после вопроса вновь загалдели наперебой. Вовка снова заговорил, в этот раз уже о кинозале. Видимо, стихийную депрессию он решил лечить проверенным способом – работой по специальности. В какой бы паучий угол Украины они не приезжали, Вовка всегда мог найти социальный репортаж на скорую руку. Уже не раз, отвернувшись на минуту, Женька заставал его облепленным пенсионерками, которые жаловались на цвет воды в кране или цены на морковку. Обычно Женька не возражал, потому что дело было благое. Но это село благодетеля точно не заслужило: тем более, судьба их машины была важнее, чем какой-то там сельский кинотеатр. Поэтому Женька осторожно растолкал теток локтями, пользуясь исполинским ростом, протиснулся к Вовке и склонился к нему. – Я все понимаю, но мы домой поедем? Вовка обернулся, хлопая глазами, и после секундной паузы сказал: – Конечно. Я вот только разберусь… – А машина наша где? За этим вопросом последовала куда более долгая пауза. – Где? – Наконец эхом отозвался Вовка. – Это я тебя спрашиваю. У Вовки все всегда было по полочкам – вернее, он был мастер разводить бардак в быту, но когда доходило до дела, он знал все и обо всем. Быть такого не могло, чтобы он переставил машину и забыл, куда. Тут Женька разнервничался не на шутку – и Вовка, видимо, тоже, потому что резко вышел из себя и зашипел: – Не мешай мне, я вообще-то с людьми разговариваю. Такой реакции Женька не ожидал. Вова умел быть злым, раздражительным, мог наорать матом (хоть потом и долго извинялся), а мог уже, еле живой, терпеливо объяснять Женьке, как, допустим, втыкать заправочный шланг в автомобиль. Еще он умел беситься, если что-то не получалось, шипеть, как злой кот, и капризничать, как трехлетка – но он никогда вот так от него не отмахивался. Тут стало совсем невмоготу: с самого утра Вовка отчего-то вел себя так, будто Женька перестал быть центром его вселенной. Ладно, центр вселенной – это преувеличение; центром Вовкиной вселенной всегда был он сам. Но Женя определенно был самым важным спутником; теперь же он чувствовал себя обломком космического мусора, нечаянно залетевшим на орбиту. Причины такой перемены Женька понять не мог: еще вчера все было отлично, а утром Вовку словно подменили. Вся робкая неуверенность, которую в Женьке прежде удерживала крепкая дамба из Вовкиного постоянного внимания, прорвала преграду и выплеснулась наружу. Женька разом подумал обо всем: и что Вовке он надоел, или что тот решил завести «настоящую» – гетеросексуальную – семью, или что их вместе держала только какая-то древняя магия, которая за одну ночь испарилась… но как ни крути, виновато было это дурацкое село. Женька, хоть и мнил себя жутким неудачником, научился не падать духом сходу: прежде, чем посыпать голову пеплом, нужно было вытащить Вовку из этого Бермудского треугольника, а потом уже выяснять отношения. В конце концов, оставалась надежда, что Вовка тоже не железный и у него, как у всех людей на свете, могут сдать нервы. Выглядело это, в его случае, фантастически, но насмотревшийся разной ереси Женька был готов поверить и в это, лишь бы не чувствовать, что его оставили одного – да еще и среди непонятного черт пойми где. Чтобы не сожрать себя живьем, Женька вернулся к Степе: тот сидел за своим столом и увлеченно копался в какой-то железке. Он вскинул голову на скрип калитки, но, увидев Женьку, тут же уткнулся в свою головоломку. – Чего вернулся? Нашлась ваша колымага? – Нет, – Женька присел на лавку у крылечка. – А Вовка общается с вашими тетками. Затирают ему про какой-то кинозал в клубе. – А он у тебя что, кинорежиссер? – Не-а. Журналист он. Пишет про всякие социальные вопросы. Сейчас наслушается и пойдет мучить вашу администрацию, что она уже год не дает населению кинозал. – Пусть попробует… – хмыкнул Степа и потянулся за папиросой. – Администрация сама кого хочешь… замучает. Курить будешь? Женька помотал головой – с тоски жутко хотелось закурить, но легкие он берег, тем более что Степа курил какие-то уж совсем вонючие папиросы, от одного запаха которых голова кружилась. – Я, конечно, ничего не хочу сказать… – начал Степа, – но если вдруг сегодня не уедете – айда ко мне. В смысле, ночевать. У меня дом большой, места много, есть баня… туалет, правда, на дворе, но не дыра какая, я туда деревянный короб смастерил… – Да брось. Я надеюсь, мы уедем. – Ну, как знаешь, – Степа пожал плечами и достал из-под стола наполненный каким-то пойлом стакан. Глотнув оттуда, он сморщился и занюхал стоявшей рядом жестяной баночкой с канифолью. Женька в своем поселке видел всякое, но такое – впервые. – Это что? – Самогон, – хрипло ответил Степа. – Сам делаю. Будешь? – А давай, – осмелел Женька. Может, хоть самогон облегчит его сердечную боль. – Только немного. Степа подсуетился и притащил стакан, плеснул в него немного из высокой бутыли. Женька принюхался – запах был едкий, аж глаза слезились, но он, глубоко вздохнув, выпил. На вкус оказалось не так гадко – язык обожгло, но вниз пронеслось приятной волной, будто кто-то пустил по Женьке центральное теплоснабжение. Степа сунул ему что-то под нос, и Женька не глядя взял из рук. – Огурец. Сам растил, сам солил. Закусывай. Огурец тоже оказался на редкость удачным: хрустящий, в меру соленый и пах укропчиком – даже мама не делала лучше. – Ух ты… ты как всему научился? – Да тут на чердаке такая библиотека – закачаешься. Книжки по всем вопросам, да еще и с картинками. И тут у Женьки в голове будто щелкнуло: – А интернет у вас тут есть? – Что есть? – Интернет! – Это что еще за зверь? Не, у нас только вот, самогон. К праздникам в сельпо еще водку завозят, на Новый год - шампанское. Женька смотрел на Степу, как на чумного, а Степа в ответ на Женьку – как на придурка. Наконец, Женька понял, что Степа не шутит – в этой глуши про интернет даже не слышали. – Мне позвонить надо… мама Вовкина. Мы ей из Киева не отзвонились, она сейчас наверное место не находит себе. – Ну, звонить – это только из администрации… а чего ты-то? Мама же не твоя. – Боюсь, Вовка об этом сейчас даже не вспомнит… – мимолетная самогонная эйфория схлынула, и Женька снова вспомнил, как Вовка променял его на толпу теток, алчущих кина на селе. Степа задумался, а потом предложил: – Давай машину поищем? *** Они обошли почти все село и вернулись в начальную точку – к площади. Собрание, возглавляемое Вовкой, разошлось, и теперь он болтал один на один с продавщицей. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и хихикала, а Вовка радостно тараторил, размахивая руками в воздухе. При взгляде на эту картину Женьку захлестнула ревность: продавщица была явно старше них и совсем не красотка, но почему-то ей Вовка улыбался, а его сегодня прогнал, как надоевшую дворняжку. Стараясь не раскисать физиономией, Женька сжал губы. Завидев его, Вовка оживился и тут же сорвался с места. – Жека, а я как раз тебя искал. Нам бы здесь еще на день задержаться, а? Тут в администрации зажали народу кинозал, а еще колонка на окраине – кошмар, ты не поверишь, возле самого кладбища… в общем, проблем много, надо завтра с администрацией поговорить. Женька застыл, удивленно глядя на Вовку. Тот словно забыл, как отпихнул его пару часов назад, и сейчас смотрел влюбленными глазами, будто именно с ним и мечтал поговорить всю свою жизнь. Тут, Женька, впрочем, не обманывался: такими глазами Вовка смотрел на всех, от кого ему было что-то нужно. – Я хочу домой, – упрямо сказал он. – И хочу знать, где наша машина. – Все нормально с нашей машиной, – фыркнул Вовка. – И домой мы обязательно поедем. Но завтра. Пожалуйста? – Ладно, – Женька уже научился торговаться и знал, что переубедить Вовку нельзя – но можно, сдавшись, попросить побольше плюшек, на которые он не глядя согласится. – Только ночевать будем не в администрации. Степа согласился нас приютить, а у него целый свой дом. – Как скажешь, – Вовка пожал плечами, и Женька не успел ничего сказать, как тот снова усвистел в сторону сельпо и на этот раз скрылся за дверью. Обозленный, Женька сграбастал обе их сумки из администрации – Вовка, как всегда, уже все раскидал, и Женька нашел особое удовольствие в том, чтобы остервенело запихивать его вещи всмятку и вперемешку, – и поплелся за Степой. Внутри Степин дом был не хуже, чем снаружи. Обстановка была старенькая, бабкина, а многую мебель, кажется, он собирал сам; но все было чистым, светлым, уютным – и не скажешь, что хозяин бухает день через два. В выделенной им комнате были старый, кривенький диванчик-книжка и односпальная кровать, а еще большой стол в полкомнаты и книжный шкаф. Под потолком висела лампочка с вязанным абажуром на проволочном каркасе, и Женька закралась недобрая мысль, что и эту прелесть Степа сварганил сам до последней петельки. Женька мстительно занял кровать – пусть либо Вовка ложится к нему, либо страдает на диване. Степа дождался, пока он обустроится, и снова предложил самогон. Тут Женька уже не мог отказаться – раз уж встрял здесь, без саксофона, без Вовки, совсем один, чего же не напиться? Со Степой было просто – он слушал, не перебивая, про саксофон, про музыку, про учебу. В какой-то момент Женьке даже захотелось рассказать ему историю про котенка, но после этого, он подумал, Степа решит, что он совсем сбрендил. Про магию знали только Настюха и Ирка, и тем пришлось десять раз разжевать, прежде чем они поверили – а уж Степа, скорее всего, самогон отберет и больше не нальет. Да и пришлось бы рассказывать, кто ему Вовка на самом деле, а этого Женька тоже слегка стеснялся. – Эх… Крутая у тебя жизнь, Женька… – вдохнул, наконец, Степа, затягиваясь очередной папиросой. – Я вот сижу здесь, как сыч – ни бабы у меня, ни работы толковой… а дом-то, дом какой – вот хочу сбежать, а дом оставлять жалко. Я в него душу вложил… – Так ты не уезжай насовсем, – Женька пожал плечами. – Поедешь с нами, поживешь немного в городе, просмотришь… может, не понравится тебе? Найдешь себе жену и сюда привезешь. – Нет уж, – Степа посерьезнел. – Отсюда только навсегда уезжать. И уж точно никого сюда тащить не стоит. – Кстати, – вдруг вспомнил Женька. – А кроме тебя и того деда тут мужики-то есть? – Есть, – вздохнул Степа. – Только они особо не отсвечивают. Их бабы их в черном теле держат, а сами целыми днями крутятся у администрации. И дети есть, только у них один маршрут – дом-школа, школа-дом… я б если бы не знал, какие у них мамашки, подумал бы, что дети ненастоящие. – Как дети Кукурузы? – Ляпнул Женька. В детстве по телеку крутили всякие старые фильмы, и этот он хорошо запомнил, потому что не спал после него три дня. – Какой еще кукурузы? – Степу, похоже, данная участь миновала. Да и телевизора у него в доме не было – только старенький радиоприемник, да и тот пыльный, как могила фараона. – Не бери в голову, – Женька махнул рукой. Они поговорили еще – о музыке, о театре. Оказалось, что театр Степа неплохо знает, но на вопрос Женьки, откуда, он снова убежал блевать. Несмотря на крепость самогона, голова у Женьки оставалась удивительно ясной: он даже смог задуматься, где это Степа мог посмотреть спектакли и послушать музыку, которую по радио вряд ли крутили. Но когда Степа вернулся, его занимали совсем другие вещи: – А что ты туда добавляешь такого? Я пью, а вроде не пьяный. – Ну это так кажется, – хихикнул Степа. – Но вообще он у меня на травах. Горький он на вкус, потому что там полынь. Без полыни пробовал, но совсем не то – голова наутро болит, и даже то, что вспомнил, потом забываешь. – О чем вспомнил? – Ну… – Степа дернулся, будто его снова затошнило, но удержался. – Вспомнил. Неважно что. За окном уже стемнело, когда во дворе заскрипела калитка – это пришел Вовка. Неизвестно, чем он весь день занимался, Женьке об этом даже думать не хотелось, и благодаря полынному самогону он с этим успешно справлялся. Вовка зашел в комнату и уставился на их культурную пьянку: почти пустая бутыль, два стакана, соленые огурцы в деревянной лохани и крепкий, совершенно отвратительный чай, который Степа заварил им «передохнуть». А еще, должно быть, в комнате стоял страшный дурман, потому что Степа всю дорогу курил и тушил бычки в банку из-под кильки в томате. – Ну у вас тут… и кумар, – Вовка поморщился, разгоняя рукой дымную пелену. – Я спать. Где мое место? Степа кивнул на комнату, а Женька спешно добавил: – Кровать моя. Вовка скривился, посмотрел на него недобро, но ничего не сказал и скрылся в комнате. Они выпили еще немного, поговорили, а потом Степа объявил отбой. Прокравшись в комнату, Женька не стал включать свет, и осторожно пробрался к кровати. Она оказалась пуста – Вовка стоически (и наверное очень обиженно, хоть по спящему в темноте Вовке это было и не понять) ютился на диване. Женька забрался под одеяло и тоскливо отвернулся носом к стенке. В нем еще теплилась надежда, что Вовка просто решил его проучить, но сейчас сам не выдержит и полезет к нему под одеяло. Он выждал минуту, другую, пять, десять минут, но так и не дождался – отключился. Когда он проснулся утром – с удивительно ясной головой и без всяких следов похмелья – Вовки в комнате уже не было.