Мяу 2. Жуткое

Это точно была ведьма. Женька в отчаянии наблюдал за тем, как продавщица из сельпо окучивает Вовку, и одного не мог взять в толк: если она ведьма, чего ж не спілкується державною. До встречи с Вовкой он почти не выезжал с привычного места и наивно полагал, что западнее Киева все население поголовно переходит на украинский, особенно на селе. Но тут село было особенное: чистенькое, правильное, до зубовного скрежета единодушное, будто специально выдуманное. Он уже понял, что Степа был на селе самым антисоциальным элементом. Остальные являли собой чудеса послушности, если не считать стихийных митингов у администрации – но и они каким-то удивительным образом вписывались в пасторальную картину образцового поселения. Не было там ни городских, приезжавших навестить родителей, ни буйных подростков, которые сбиваются в кучки и хулиганят, ни семейных скандалов… все, чем Женьке запомнилась жизнь в маленьком провинциальном поселке, здесь начисто отсутствовало. Кроме теток. Тем утром Вовка явился к теткам при параде: он вытащил из сумки свой концертный костюм и белую рубашку. А поверх рубашки нацепил взявшийся откуда-то галстук. Женька потер глаза, перепроверяя, не снится ли: галстуков Вовка в жизни не носил. Этот явно был одолжен ему из чьего-то местного шкафа, и смотрелся довольно забавно, учитывая, что сельчане вокруг были сплошь в ситце и трениках. Публика в этот раз была разномастная – не только тетки, но и всех возрастов дядьки, грустные и потерянные. Эти в основном печально блуждали меж тетек, ни во что не встревая, но были и деятельные, крикливые. А были и тетки, но потише, тоже робкие и несчастные. Но в демографические тонкости села Женька не вдавался – он приглядывал за Вовкой, который с утра пораньше развел на селе политическую кампанию. Население хлынуло в зал: в администрации он оказался совсем небольшой, не больше консерваторского учебного класса. Кто успел – заняли стулья, остальные сгрудились друг у друга на головах. Женька тоже нашел себе уголок, а Вовка выскочил на сцену (вернее – маленькое возвышение у стены, на которой в более благоприятных обстоятельствах висела бы классная доска) и сел на один из двух тоскливых стульев, которые там были. Довольно скоро к нему присоединился какой-то дядька: он был возрастной, почти старый, и почти совсем лысый. Он тоже был в костюме и при галстуке. Судя по тому, как он выглядел и держался, Женька понял – это и был тот самый глава администрации, о котором так много говорят. Они начали беседу о кинозале. Первым вступил Вовка, заведя какую-то страстную телегу о том, как населению необходимо кино. Женька, не в силах слушать это безобразие, по стеночке просочился наружу и нос к носу столкнулся с Тасей. Ключница самозабвенно елозила шваброй по полу, насвистывая «Катюшу». – Ой, напужал… – ахнула она. – А ты чего не с остальными? – Да ну… – буркнул Женька неопределенно. – Теть Тась, а можно мне позвонить? Ну пожалуйста? Мама очень волнуется. – Нельзя, парень, уж извиняй, – вздохнула ключница. – Я б с радостью, но ключ от кабинета есть только у председателя. – А как же вы там убираетесь? – Женька попробовал уцепиться за последнюю надежду. – А никак, – Тася пожала плечами. – Меня туда не пускают, он сам как-то. – Врет, – фыркнул Степа, когда Женька рассказал ему про это. Они стояли на улице, за углом администрации, и Степа, прислонившись к стене, смолил свою вонючую папироску – не дать ни взять школьный хулиган, покуривающий почти даже и не тайком от учителей. – Уборщиц всегда и везде пускают. – А ты откуда знаешь? – Вдруг спросил Женька. Степа ничего не помнил о своем прошлом, но про уборщиц почему-то знал, хотя Тася здесь такая была единственная. – Ты… – Степа с трудом сглотнул и мотнул головой. – К черту. Давай у нее ключи выкрадем. – Это как? – А вот запросто. Она их тут на гвоздь вешает, с собой не носит, я видел. Пока они все смотрят на твоего Вовку влюбленными глазами, возьмем да проверим. Пока Женька колебался, Степа махнул рукой и скрылся в администрации. Оставалось лишь ждать, и Женька присел на ступеньки, ковыряясь в давно уже молчавшем телефоне. – А ты чего не там? – Проскрипел за его спиной голос, и Женька, вздрогнув, обернулся. У дверей администрации стоял знакомый дед в телогрейке и кепочке, и улыбался. – Да мне не очень интересно, – буркнул Женька. – А зря, – дед подтащил хромые ноги к ступенькам и, кряхтя, уселся рядом. – Важные дела решаются. – Мне до ваших дел дела нет, – признался Женька. – Я домой хочу, и чем быстрее Вовка тут закончит – тем лучше. Дед вдруг насупился, посмотрел на Женьку пристально, с прищуром, и наконец спросил: – Это Степка тебе про нас гадостей понарасказывал? Алкаш, – дед фыркнул. – Ты не слушай, у нас люди хорошие, правильные. Не то что сейчас развелось… ворья. Ты ведь не любишь, Женька, когда у тебя воруют? – Кстати о воровстве, – Женька закусил удила. – Вы машину нашу не видели? – Отчего ж, видел, – дед кивнул. – Ваш друг ее в гараж загнал, там она, вестимо, и стоит. – А где этот гараж? Покажите! – Да на отшибе стоит, вон там, – дед неопределенно махнул рукой. – Хочешь – покажу. Женька задумался. Деду он не верил, и никакого гаража не видел; в поисках машины они со Степой обошли все село, и если бы где-то был гараж, Степа наверняка первым делом предложил бы поискать именно там. Но любопытство победило, и Женька принял приглашение. Дед почти сразу вывел его на окраину села и повел околицей, в сторону леса. Они долго петляли среди деревьев, пока дед наконец не вывел его к какой-то покосившейся сараюшке с вешалкой на боку, к которой были примотаны лопата и ржавый пожарный конус. Дед кивнул в сторону сараюшки, но Женька не понял, что он имел в виду: он был крошечный, от силы два на два, и никакая машина, даже их дешевая малолитражка, туда не влезла бы. – Ну, чего стоишь? Вот он, гараж твой. – Вы издеваетесь? – Спросил Женька. Он до последнего надеялся, что старик прикалывается, а не сошел с ума – но с каждой секундой в это все меньше верилось. Дед от Женькиной реакции обозлился, будто не ожидал, что тот окажется настолько сообразительным, что отличит гараж от сарая для граблей. Он свирепо посмотрел ему в лицо, глаза в глаза – у деда они были светлые, почти бесцветные и ледяные, – и вдруг спросил: – Что ты такое? – Я? – Удивился Женька. Он-то как раз ничем таким не был, а вот дед с каждой минутой все больше напоминал лесную хтонь. – Что ты забыл тут у нас? – Прохрипел он зло. – Ты же можешь уехать на все четыре стороны, на кой черт ты здесь торчишь, если не нравится? – Как я уеду? – Огрызнулся Женька. – Мне нужен Вовка. Мне нужна машина. А вы его держите! Он выкрикнул это в сердцах – на самом деле он не верил, что какой-то дед может быть во всем виноват. Тут явно было что-то большее – вся деревня была будто заколдована, а он даже не понимал, в чем заключается это колдовство. Но дед, похоже, принял на свой счет – лицо у него стало жестким, жутким. Женька бездумно съежился, потому что показалось – сейчас ударит; но дед удержался, поджал губы и обошел его по дуге. Женька смотрел на него с ужасом, будто ждал, что в любой момент тот обернется лесной тварью и прыгнет ему на горло, но дед только крякнул, уселся на приступочку у сарая и, достав папиросы, затянулся. Курил он такие же вонючие, как у Степы – других здесь, видимо, не продавали. – Я тебе вот как скажу: людям тут нравится, вот они и остаются. Там, в городах – что? Одна нервотрепка. А здесь тишина, покой и порядок. Иди речь о каких-то пенсионерах, Женька охотно поверил бы. Но они говорили о Вовке, для которого тишина и покой были хуже голодовки. – Вовка не такой. Он тишину не любит. – Да это я уж заметил, – дед усмехнулся. – Но он, кажется, в своей стихии. Наиграется и уедет. – А как же Степа? – Спросил Женька. – Сколько раз он пытался уехать? – Не знаю я, что пытался там твой Степа… – отвечал дед. – Он же бухает, как черт. Вот и ловит своих чертей… он к нам приехал от безрыбья. А там, – дед махнул рукой куда-то в сторону, будто показывая на большой город, – он никому не нужен. Женька раскрыл рот, желая возразить, но на полуслове запнулся. А дед продолжал: – Ты ж знаешь, у алкашей в голове каша. Некоторые имени своего иногда не помнят, некоторые – какой на дворе год… и ничего не поделаешь. Нейронные связи в мозгах рвутся быстро… В их поселке алкашей было много. Мало кто смог достойно пережить наступившие девяностые: кто пил, кто ехал кукухой, самые сознательные вкалывали на трех работах, иногда срываясь на семье. Женькин отец на их фоне смотрелся сокровищем: так, лупил иногда ремнем, но несильно и за дело. К тому же не пил: а вот сосед закладывал знатно, и однажды чуть было не напал на Женьку с ножом – хорошо, брат пришел вовремя и увел его от греха подальше. Степа не выглядел алкашом, вернее, не выглядел человеком, способным напасть на подростка с заточкой; но у дяди Толи тоже бывали хорошие дни, когда он ходил причесанный, улыбался и делал соседским детям петушков из жженого сахара. Женька поежился, думая, что он со Степой пил и ночевал в его доме, и вспомнил, как тот выскочил прямо на дорогу перед их машиной, чуть не подведя Вовку под монастырь. Машина! – Вы сказали, машина где-то тут. Где она? Дед отбросил докуренную папиросу в сторону, сплюнул туда же и вздохнул. – У Вовки своего спрашивай, где машина. Я с тобой без посторонних глаз поговорить хотел, уж прости меня, старика, что обманул. Не знаю я. Он поднялся и поковылял про тропинке в обратную сторону. Женька думал пойти за ним, но вместо этого окликнул его с того места, где стоял: – Дед, а почему у вас ни телефона, ни интернета нет? Как вы с миром связываетесь? – Ой, да если б мы были этому миру нужны… – хмыкнул дед. – Тут кругом ни одной вышки, ничегошеньки. Да нам и так хорошо – есть один телефон в администрации, да и хватит. Ну, ты идешь? Женька было дернулся за ним, но остановился: не хотелось сейчас идти в толпу, где Вовка всем улыбается, где по углам рыщет Степа, где все на него косятся, как на чужака. Больше всего хотелось побыть одному, поэтому он помотал головой и уселся на завалинке – там, где минуту назад восседал дед. Старик ушел по тропинке в сторону села, а Женька уселся, опустив голову на руки, и принялся думать. Больше всего на свете хотелось выпить, и он этой мысли испугался – того и гляди уподобится Степе. А ведь все было так хорошо – ровно до того момента, как он не подал Вовке эту чертову бутылку. Не сломайся у них навигатор, не попали бы они в это богом забытое место. Да еще и Степа, так некстати выскочивший на дорогу… Словно в насмешку, сбоку зашевелилась трава, и из кустов выбрался Степа – лохматый, весь в листьях, с вытаращенными глазами. – Женька, – позвал он его. – Очнись! Женька поднял голову и напугался, но тут же взял себя в руки – Степа не выглядел буйным. Ну, не более, чем обычно. – Ты зачем с этим дедом сюда пошел? Совсем жить не хочешь? – В смысле? – Ну смотри: ты, он, пустырь, лопата. Стукнет по голове – и поминай как звали! Тут Женька засомневался – дед, старенький и мелкий, завалит лопатой его, двухметровую дылду? Степа явно был параноиком, либо еще хуже – сам держал в голове такую идею. – Ты чего дичишься? Наговорил он тебе про меня чего? – Женька молчал, как партизан, но оттого Степа только сильнее уверился. – Ага, наговорил. А я говорил тебе – не верь. Женька молчал, не зная, кого слушать. Степа ему нравился, он был понятным и родным, но ему и дядя Толя нравился, пока не поймал белочку. Хотелось убежать, куда глаза глядят, чтобы не приходилось делать вообще никакого выбора. – Женька, отомри. Идем домой, я картошки пожарю. С грибами. Ну? Словно в полусне, Женька поднялся и отошел на пару шагов. Неожиданно ему открылась та часть местности, которую раньше загораживал сарай – там, на фоне затянутого преддождевыми облаками неба и высокой травы, серели рядами могилы. – Это что такое? – Спросил он, хотя и без пояснений было понятно. Неожиданно Женьке стало интересно, что за люди лежат там под плитами. Кладбищ он не боялся, наоборот – пару раз прятался там от шпаны, и хорошо знал, что по табличкам можно узнать многое. Он прошел вперед, поравнялся с ближайшей могилой и прочитал надпись. Человек под камнем умер десять лет назад, надпись слегка почернела, а фотография пожелтела, опаленная солнцем, но читалась хорошо. Позади послышались спешные шаги: Степа шел за ним, ворча что-то про беспечных туристов. Оставаться с ним наедине было неуютно, но страха не было: скорее Женьку охватило безразличие, будь что будет. Он шел вперед, разглядывая надгробия – они шли вперемежку, старые и новые. Какие-то из них заросли сорняками, особенно вольготно разрослась любимая Степина полынь: многие могилы она покрывала целиком, и Женька поежился, надеясь, что горе-самогонщику все-таки хватило ума собирать ее не с мертвечины. В кладбище была одна странность: более новые могилы были не ухожены, в сорняках, зато более ранние – аккуратно убраны. Женька подумал, что это, должно быть, могилы родственников тех, кто остался; а бесхозные могилы просто некому навещать. Одна такая принадлежала какому-то Иванчуку, усопшему в 1967 году – Женька не знал, почему его зацепила именно эта дата, но он остановился разглядеть внимательнее. Надгробие Иванчука было холеным, чистым, будто поставлено совсем недавно, даже фотография не пожелтела от дождя и солнца. Но даты жизни были выбиты как-то грубо, будто кустарно – Женька пару видел такое в поселке, в девяностые, когда, чтобы не тратиться на памятник (денег ни у кого не было), родные усопшего воровали кусок гранита, выбивали там даты жизни и за небольшую мзду договаривались воткнуть его в землю. Такие памятники стояли недолго: те, кто крышевал ритуальные услуги, разносили их в осколки, вынуждая родню тратиться на «правильный» памятник; но эти неровные надписи Женька запомнил, и сейчас они выглядели так же. – Ты его знаешь? – Спросил подоспевший Степа, кивая на Иванчука. Женька помотал головой. – Хороший мужик был… все уехать хотел, но не выходило. Говорил, дочка у него в Киеве… – Ты его знал? – Потрясенно произнес Женька. Чтобы помнить похороненного в 1967 Иванчука, Степа должен быть… лет пятидесяти, не меньше. Но даже при всей его вневозрастной физиономии он был явно младше, и Женька почуял недоброе. – Ну да, его все знали. Он же помер… ну, вот зимой, – Степа отвел глаза, припоминая. Женька переводил глаза с надгробия на Степу и обратно, пытаясь сообразить, что здесь не так. – А от чего помер? – Говорят – сердце. Ехал на велосипеде, вот по кладбищу, кстати, и упал. Вон там его нашли, – Степа привстал на цыпочки и показал на несколько метров дальше в ту сторону, куда они шли. Женька покусал губы, не решаясь задать вопрос, который его мучил: он боялся услышать любой ответ на свой вопрос, потому что получилось бы, что с ума сошел либо он, либо Степа. – Степа, а скажи мне… Какой сейчас год? – Как какой? – Удивился Степа. – Шестьдесят седьмой.