Мяу 2. Жуткое

В который раз за эти дни Женьке казалось, что над ним подтрунивают. Но Степа был смертельно серьезен и смотрел на него с беспокойством, мол, не сделал ли ему дед чего. Растерявшись, Женька ткнул пальцем в стоявшую рядом заросшую могилу, где на надгробии просматривалась дата, восемьдесят шестой год. – Что здесь написано? Степа прищурился и прочитал: – Сорок шестой. Тысяча девятьсот. Женька засомневался и сам прочел еще раз – но восьмерка была очевидна, и нисколько не походила на четверку. На поверку он ткнул в еще несколько могил, и на всех Степа читал даты со стабильным отставанием в несколько десятилетий. Наконец, они добрались до более старых могил, даты на которых относились к шестидесятым годам, и, судя по состоянию надгробий и фотографий, были исторически верными, и Женька решил испытать их на Степе. – Шестьдесят четвертый, – без запинки прочел Степа. – А ты помнишь, кто это? – Спросил Женька, и тут Степа завис. Он долго думал и даже изменился в лице, и Женька решил, что он сейчас снова начнет блевать, но Степа лишь медленно покачал головой. Он не вспомнил никого из тех, кто умер в настоящие шестидесятые, и уж тем более тех, кто был похоронен раньше. На пятидесятых кладбище обрывалось, и начиналась поляна, а за ней – лес; ни ограды, ни забора не было, будто никто за кладбищем и не следил. Женька задумался, как бы помягче объяснить Степе, что тот ошибается; он и сам не знал пока, что думать. Дед очень точно угадал – алкаш-Степа не знал, какой сейчас год. Но ведь с остальными цифрами он не путался, говорил ясно, и вообще был трезв. Но как следует подумать он не успел – в кармане завибрировал телефон. Женька сначала не понял, что происходит, и машинально схватил трубку, но на полпути осознал свое счастье – здесь, на отшибе, ловила сеть! Он мельком глянул состояние – одна палочка, но сеть была, и ему можно было дозвониться! Звонила, что не удивительно, Вовкина мама. Женька решительно принял вызов – во всех смыслах, потому что подозревал, что сейчас в трубке разразится буря. – Господи, Женя, наконец-то! – Бушевала Римма Владимировна. – Вы куда пропали? Вы инфаркта моего хотите? Вы же еще позавчера должны были быть в Киеве, что за… – Успокойтесь, Римма Владимировна, – Женька, хоть и с трудом, но решился ее прервать. Всей правды он говорить не собирался, но достаточно было и половины. – Мы тут в дороге… застряли. На пути был мост сломан, и мы… – Что значит сломан?! Вы живы? Вова в порядке? – Да, Римма Владимировна, все хорошо, все живы и здоровы. Но мы остановились в селе, пока мост не починят. – В каком еще селе? Где вы там живете? Там что, есть гостиница? Она выкидывала вопросы пачками и, не дожидаясь ответа, принималась за следующие; Женька только мямлил, пытаясь вклиниться в разговор, но как и всегда в таких случаях, смог ответить только на последний. – Вы когда приедете? – Не знаю, Римма Владимировна, – честно сказал он и тут же спохватился. – Стараемся как можем. – Вы что, там мост сами чините? – Тут же вспыхнула она. На самом деле Вовкина мама никогда не кричала – по крайней мере, на Женю, – но в своем волнении была чрезвычайно эмоциональна. Периодически она извинялась, мол, я все понимаю, вы же взрослые мальчики, но тут же переходила к своему коронному «Вова вообще сегодня ел?!». Надо отдать ей должное – сейчас она была слишком спокойна для женщины, которая жила в неведении больше суток. И Женька не собирался расстраивать ее правдой: во-первых, он бы не пережил ее ужаса, а во-вторых его грызло дурацкое, мальчишечье чувство, словно за разбитую вазу – будто это он накосячил и должен поскорее все исправить, пока родители не узнали. – Нет, конечно… Римма Владимировна, все хорошо! Тут просто связи нет, я вот только сейчас нашел на окраине кла… – он осекся, понимая, что при упоминании кладбища мама зайдет на новый виток волнения. Ему повезло, и это она уже не услышала. – Понятно тогда! А то мне звонил тут наш турагент, говорил, Вовка второй день не отвечает. У него там какая-то накладка с вашими путевками в Грецию вышла, то ли овербукинг, то ли отель отменил… – Какими еще путевками? – Переспросил Женька. Несмотря на то, что их постоянно носило с гастролями, в том числе и по разным странам, они никогда прежде не ездили в отпуск. Вовка вообще не походил на человека, который умел отдыхать – Женька не уточнял, как быстро после своего рождения Вовка начал бурную деятельность, но не удивился бы, если бы еще в роддоме. Про Грецию он слышал впервые и тут же занервничал: мало ли для кого Вовка покупал эти путевки? Еще и тайно. – Ой… – Римма Владимировна неожиданно смутилась. – Я думала, он тебе уже сказал. Он звонил, спрашивал, можно ли у нас кота оставить, потому что подружки ваши на это время по домам разъедутся, а вы… ты только не говори ему, что я сюрприз испортила, ладно, Жень? Я ж не знала… Подумаешь, сюрприз – он бы сейчас расцеловал Римму Владимировну, если бы она оказалась на расстоянии вытянутых рук. – Ничего страшного, – перебил ее он. – Я все ему передам. Спасибо вам большое! – Ну ладно, Женечка, ты только… Видимо, сеть не выдержала Женькой радости, потому что договорить Римма Владимировна не успела – в трубке настала тишина, а потом бездушный голос объявил, что соединение потеряно. Но Женька и без того был счастлив – Вовка никуда от него не сбегал, он ему не надоел, все дело в этом проклятом месте. А с проклятиями они уже справлялись. За своим счастьем Женька не сразу вспомнил про Степу – а тот смотрел на него ошалевшими глазами и с отвисшей челюстью. – Это что сейчас было? – Наконец спросил он. – Ты о чем? – Не понял Женька, но Степа кивнул на трубку, которую он все еще сжимал в руке. – А, это… это мобильный телефон. – Телефон? Ты по нему… разговаривал? – Ага. В селе сеть не ловит, а я… Он не успел договорить, потому что Степа рванулся к лесу и согнулся у ближайшего дерева. – Ты… это… завязывай, – выдохнул он, утираясь рукавом. – Я считай из-за тебя вторые сутки голодаю. – Прости, – пробормотал Женька. – Степа, но ты же понимаешь… что сейчас никакой не шестьдесят седьмой? Степа пошатнулся, но в этот раз устоял, зацепившись за многострадальную березку. – Я догадываюсь. Но давай не все сразу. Не хочу оставить свои кишки на этом кладбище. *** Степа молча пожарил картошку, Женька также молча ее съел. Степа взял с Женьки честное слово ничего ему не напоминать до завтра, а ни о чем другом говорить Женька сейчас не мог. – Баньку, наверное, надо – да? – Нарушил, наконец, молчание Степа. Женька кивнул. Когда они вернулись к администрации, Вовка все еще деятельничал; на этот раз Женька и не пытался к нему пробиться, потому что знал – околдованный Вовка снова его пошлет. Степа предупредил, что банька будет не скоро – пока дрова наколешь, пока растопишь… Женька смирно кивнул и занялся посудой, Он как раз закончил оттирать сковородку, когда в кухне появился Вовка. – Привет, – робко поприветствовал его Женька, не зная, чего ждать – то ли пошлет, то ли будет рассказывать, как удачно сегодня выступил в администрации… и то, и другое, слушать было тошно. Но он не думал, что Вовка, нервно развязав и отбросив в сторону галстук, подойдет к нему неестественно тихо и уткнется носом в плечо. – Жека… я не могу. Я пытался… но это какое-то проклятье. Его голос звучал устало и жалобно, а от слов Женькина душа запела – неужели сам догадался, неужели борется? Но Вовка продолжал: – Я пытался не думать… и не выходит. В голове только ты, только с тобой хочется… что это за напасть, а, Жека? Женьку будто током прошило – неприятным таким током, ледяным. Захотелось плакать: прежде Вовка приставал нагло, и если говорил, что на уме у него один Женька, то преподносил это с гордостью, а теперь стеснялся и жаловался, будто это какая болезнь. Это проклятие, напоминал себе Женька, это морок, и настоящий Вовка его любит, расхваливает маме, готовит отпуск-сюрприз. Но слова все равно обидно скреблись по сердцу, и хотелось к ответить: если не словом, потому что слово его не проймет, то делом – но, будь Женька даже зол, как тысяча чертей, на Вовку у него рука никогда бы не поднялась. – И что я должен сделать? – Холодно спросил он, украдкой утыкаясь в Вовкину макушку и вдыхая запах волос. – Что, что… спать ты со мной должен. Я тут перед тобой весь, как есть – бери или прогони. Он говорил страстно, сбивчиво, но выглядел несчастным и разочарованным – в себе и в судьбе, которая сделала его неполноценным. Женьке становилось тошно, и хотелось вцепиться в Вовку, уволочь на кровать и любить до звездочек. Показать, от чего он пытался отказаться, и взять то, чего из-за его глупости Женька недополучил. Он не выдержал, обхватил Вовку за талию и прижал к себе со всей силищей. Обычно в ответ на такое Вовка льнул к нему, обвивался вокруг, как плющ, и подставлялся под поцелуи. В этот раз он был скромнее, и все же поддался и запрокинул голову, позволяя себя поцеловать. Женька целовался пылко, грубо – прежде он себе такого не позволял, да и не хотелось. Хищником был Вовка, когда зацеловывал Женьку до синяков, но теперь была Женькина очередь. Его почти что предали, почти прогнали, и ощущалось это как тошнотворный холодок в груди, от которого вот-вот – и брызнут из глаз не то искры, не то слезы. Хотелось вернуть должок, чтобы и Вовке хотелось плакать – но ни оскорбить, ни ударить Женька не смог бы, только не он, только не его. Оставалось лишь такая, вымученная жестокость. Это ему и было нужно – если он и мог сделать Вовке больно, то только так. Когда Женька оторвался, Вовка застонал; заласканные губы растянулись в слабой улыбке, глаза помутнели, как у пьяного. Вовка, хоть и не мог сейчас понять, что ему хочется, был весь его – а подарки судьбы, редкие и ценные, Женька обычно не отвергал. Женька стащил с него пиджак и рубашку еще по дороге – заколдованный Вовка робел раздеваться сам, но подставлялся послушно, будто пассивность оправдывала его перед воображаемым товарищеским судом. Он уже не раз так играл, притворяясь жертвой, заставляя Женьку проявлять инициативу, но никогда не отдавал контроль по-настоящему – а сейчас впервые в жизни сдался. Месть, которую Женька тайком от себя самого вынашивал около солнечного сплетения, уступила желанию. Женька накрыл его собой, уткнулся в шею и прихватил кожу губами, сразу затянул в рот, стараясь оставить засос – чтобы никакая нечисть не смела думать, что Вовку у него можно отнять. Руку он сунул Вовке в трусы – член у него уже стоял, и от каждого прикосновения у него дергались коленки, разъезжаясь все дальше. Женька лизнул ладонь и пару раз провел рукой по Вовкиному стволу, отчего тот зажмурился, вскинул бедра и заскулил. Хоть проклятие и заставляло его притворяться праведником, но настоящий Вовка просвечивал насквозь: горячий, требовательный, избалованный Женькиным юным нетерпением. Вот куда его, такого, в это нафталиновое село? В Вовке страсти – словно в морском шторме. – Жека… – протянул Вовка, расплываясь в улыбке. Женька бы теперь с ума сошел, если бы отпустил его, такого, хоть на секунду, поэтому он решился на глупость: сплюнул в ладонь и засунул смоченные слюной пальцы в Вовкину подставленную дырку. Мозги они могли ему запудрить, но тело-то привыкло и помнило, и поддалось, хоть и с трудом. Женька нырнул вниз, помогая себе языком. Сам он еще ни разу так не делал, но пару раз такое творил с ним Вовка – он помнил, как его вело от ощущений. На Вовку это и вовсе действовало… слово «магия» в их жизни было дискредитировано, но именно как магия оно и работало. Вовка заскулил, коротко, обрывисто выдыхая и дергаясь вперед, что-то зашептал. Женька крепко схватил его за бедро, не задумываясь, больно или нет – нежнее было не удержать, – а другой рукой продолжал растягивать, толкаясь внутрь одновременно пальцами и языком. – Ну же… – захрипел Вовка сверху и толкнулся навстречу. – Не жалей… Женька вошел одним движением: было трудней, чем обычно, но Вовка под ним расслабился и впустил. Женька задвигался – медленно и по-пржнему придерживая его за бедра, но не так, как сделал бы раньше. Теперь он и правда не жалел – делал все так, как хочется, не нежничал, не осторожничал. Даже если вдруг Вовке что будет не по нутру – Женька ведь имеет право. Стоило вспомнить о всех Вовкиных прегрешениях, и пальцы сами собой сжимались сильнее, и движения становились чаще, суетнее, жестче… Вовка нисколько не сопротивлялся: то ли нравилось ему это, извращенцу, то ли нарочно нарывался на наказание. Женька уже не стеснялся – подхватил Вовку под колени, завернул чуть ли не в свечку и долбился вперед, забыв про все и про всех. Вовка глубоко и слезливо вздыхал, облизывал губы и ласкал себя под яичками, прижимая член ладонью. – Жека… как же я тебя… В этот раз об уликах Женька подумать не успел – Вовка кончил резко, не успев договорить – просто сжался изнутри и замер, а семя начало выплескиваться на живот. Его самого повело – в три движения он дошел до пика и, не в силах даже стоять, рухнул на Вовку сверху. Так бы и лежать оставшуюся вечность, пронеслось у него в голове. Никуда не ехать, ни о чем не думать – и Вовку никуда не отпускать, потому что под Женькой он всегда будет целее. Но даже в мире, где существует магия, такие мечты Женьки были слишком наивны – у Вовки всегда находился повод ретироваться. В этот раз он, правда, был уважительный. – Жека… я… – Вовка неожиданно решительно отпихнул его в сторону и сел на кровати, придерживаясь за виски. Женька похолодел – неужели снова сейчас вскочит и победить притворяться нормальный пацаном на селе? Но вместо этого Вовка тяжело вздохнул и выдавил: – Какого черта произошло, Жека… – он закачался взад-вперед, будто пытаясь унять боль, и тут Женька понял, что происходит. Секс лучше всего работает против магии, говорила Фрося. Сам того не зная, он помог Вовке вспомнить, но в этот раз магия, верно, была с примесями, потому что память приходила с головной болью. – Ты пришел тогда… утром… а дальше все кусками. Жека, сколько мы тут уже? Мама звонила? Последнее он произнес в панике, будто никакая потеря памяти не смогла сравниться с тем, чтобы пропустить мамин звонок. И Женька это понимал – кто считал, что воспоминания дороже, просто никогда не видел Римму Владимировну в праведном гневе. – Тсс, я говорил с ней… – Женька приподнялся на локте и погладил Вовку по спине. Таким загнанным он его еще не видел, даже три месяца в кошачьем теле его так не подкосили, как потеря рассудка. Еще бы – Вовка привык всегда полагаться на свои мозги, а теперь именно мозги его и подвели. Вовка странно вздохнул, будто всхлипнул, и уткнулся носом Женьке в подмышку. – А машина наша… где она? – Не знаю, – тут Женьке пришлось признаться. – Я пытался найти, но… – Мать моя советская власть, – неожиданно раздался голос, который Женька сначала даже не признал. Он дернулся всем телом и увидел в дверях Степу.