Мяу 2. Жуткое

– Это ведь то, о чем я подумал? – Продолжил он. Вроде бы Степе, как советскому человеку и жителю села полагалось сейчас отлупить их табуреткой, но он просто стоял, вытаращившись. Вовка тут же уставился на него и прищурился, чтобы разглядеть. – Мы же… мы его на дороге встретили, да, Жека? – Ты меня не помнишь? – Фыркнул Степа. – Вот так, я его в свой дом пускаю… – Тихо! – Нервно крикнул Женька и подтянул к себе простынку, в которую спешно замотался от греха и посторонних глаз подальше. Потом спохватился, прикрыл Вовку подушкой, и продолжил: – Вова, это Степа, мы у него в доме. Степа, это не то, что ты… – «Это» выглядит примерно одинаково уже две тысячи лет как, – язвительно перебил его Степа. – Меня тут дурят напропалую, хоть ты-то не обманывай, а? Пока Женька краснел, пытаясь понять, от чего ему сильнее стыдно – от того, что их застали за горячим или от детской попытки оправдаться, – Степа уселся на диван. Вовка все это время пристально за ним следил, будто ожидал подвоха, но бесцеремонно сидел с подушкой на коленях – видимо, собственная нагота его не смущала. Женька же торопливо прыгнул в шорты и только тогда смог заговорить. – Степа, понимаешь, мы с Вовкой… – Понимаю, – язвительно перебил его Степа, с трудом сдерживая смех. – Но у меня много вопросов. Женька вздохнул, понимая, что куда проще будет ответить на вопросы Степы, нежели пытаться собрать все произошедшее в какой-то внятный монолог. Тем более что Вовка находился в том уникальном состоянии, когда ему требовалось уединиться со своим внутренним миром, и имя такому состоянию – неистовая головная боль. – У тебя таблетки не найдется? – Жалобно спросил Женька, но Степа понял слету, без уточнений. – Не сработает, – буркнул он. – Это надо перетерпеть. Самогон помогает… это постой, он у тебя от секса так… прозрел? – Типа того, – подал голос Вовка. – Секс лучше всего снимает заклятия. – Какие еще заклятия… – Степа закатил глаза и потянулся за папиросами. Женька хотел было поныть, мол, какой монстр курит в спальне, но заткнулся – все-таки они только что осквернили вверенное им помещение, а Степа тут хозяин. – Вы что, хотите мне сказать… что это магия какая-то, да? Женька снова вздохнул и полез за документами. Он не без опаски ткнул Степе в нос дату рождения, и тот предусмотрительно зажмурился, но все-таки осторожно открыл один глаз и посмотрел. – Девяностый год… это ты что получается, из будущего? Как Алиса Селезнева? – Из настоящего, – ответил Женька. Степа до сих пор даже не позеленел, хотя смолил свою вонючую папиросу, от которой даже у Женьки голова кружилась. – Просто я тебе говорил, что сейчас никакие не шестидесятые. Вовка вдруг встрепенулся. Отбросив подушку, нисколько не стесняясь, он подошел к Степе и бесцеремонно схватил папиросы. Тот глядел на него не то растерянно, не то с издевкой, но абсолютно без положенных в такой ситуации стыда и брезгливости, будто у него каждый день отбирали курево обнаженные мужчины. Вовка закурил папиросу, поморщился, прокашлялся – он и прежде на Женькиной памяти курил лишь несколько раз, а такую гадость и вовсе никогда. Поэтому сейчас Женька удивлялся куда больше, особенно когда Вовка плюхнулся голым задом на диван рядом со Степой. – А почему шестидесятые, а? – Фыркнул он недоверчиво. – «Гостью из будущего» сняли позже, я хорошо помню. Я в этот год родился. Степа завис, соображая – Женька приготовился, что он сейчас снова позеленеет и убежит, но он только ответил: – Я не знаю. – То есть как – не знаешь? – Вовка все наседал. – А что еще ты не знаешь? Кто это все устроил – тоже не знаешь? – Прекрати! – Не выдержал Женька. Он понимал, что Вовка, очнувшись ото сна, был готов отгрызть голову любому, кто мог быть в этом замешан, а Степа казался для этого идеальной кандидатурой. Но так, с наскока обвинять человека, который их приютил… и ему все еще было стыдно. – Не прекращу! – Упирался Вовка. – Откуда я знаю, что это не он все затеял? Что не он мне голову задурил? – Может, пустырничку попьешь? – Съехидничал в ответ Степа. – Я что, похож на колду… Он не успел договорить, как неожиданно замер и позеленел – такую картинку Женька видел уже не раз и знал, что за ней последует. Степа сломя голову унесся в коридор, Вовка – следом, не давая уйти растерзанной до конца добыче, а Женька со вздохом поднял две брошенные недокуренные папиросы и отнес их в ближайшую пепельницу. С улицы раздавались знакомые звуки Степиного озарения. Вовка стоял в дверях дома, закатив глаза, и явно пытался не последовать дурному примеру. *** Степа вышел из театра за полночь, как обычно: после вечернего спектакля нужно было удостовериться, что рабочие сцены убрали все декорации правильно, и спешно подрихтовать то, что было сломано. В маленьком независимом театре он был на все руки мастер: и декоратор, и главный костюмер, и гример, а с недавних пор еще и тот волшебный человек, который вытаскивает местных звезд из истерик и запоев. Он говорил, что это старое бабушкино средство, но врал безбожно: никакой бабушки-знахарки у него отродясь не было, а волшебное пойло было чистым экспериментом, который неожиданно удался. По долгу службы Степа много времени проводил в архивах и у букинистов, выискивая старинные эскизы и сметы, чтобы костюмы и декорации выглядели достовернее. Где-то там, черт знает в каком архиве, он и нашел странную книжицу с волшебными рецептами. Степа не имел склонности к воровству, но эта книжка так и тянула на грех: была маленькая, незаметная, да еще и попалась ему в огромной и не относящейся к делу подшивке бумаг, не была пронумерована и в архиве не числилась никак. Он сунул ее в карман, а опомнился через пару дней, когда его с ног до головы облила машина и он решил кинуть ветровку в стирку. Книжица была ветхая, сшитая плотной ниткой. Страницы приходилось перебирать осторожно – они так и норовили остаться в руках. Она напоминала сборник рецептов: какие-то травы, порошки, смеси, и у каждой было свое применение – от беременности, от заворота кишок, от похмелья. Степа почитал, подумал и закинул ее на книжную полку – ботаникой он никогда не интересовался. Второй раз он вспомнил о ней тоже от нужды: проснулся с утра после пьянки с театралами в совершенно невменяемом состоянии. То ли водка была паленая, то ли не знавший меры организм уже сдавал, но даже смотреть на свет было трудно. Голова раскалывалась и таблетки не помогали, а желудок выворачивался даже от стакана воды. Тщетно использовав все известные ему способы облегчения, Степа вспомнил про книжку и заглянул в рецепт от похмелья. Там оказалось ровно три ингредиента, причем удивительно удачные: два из них были у Степы дома, а третьим был листок березы, которая ежедневно натужно билась веткой в окно его кухни. С трудом сваявши зелье, Степа выпил его – и через минуту будто родился заново. Головная боль, тошнота, слабость – все исчезло, остался лишь странный привкус березового веника. Степа решил, что штука хорошая, и заинтересовался остальными рецептами – он не привык, чтобы хорошие вещи пропадали. В труппе у них была одна актриска, удивительно талантливая, но истеричка, каких мало. Причем если бы она устраивала скандалы, нет: она перед каждым спектаклем рыдала по часу, а Степа потом пыхтел, закрашивая красные разводы на ее физиономии, и все равно выходило так, будто ее только что внесли в зал с мороза. Он приготовил какую-то смесь от печали, и когда она снова начала рыдать, подсунул ей «успокаивающий чай». Истерики как не бывало – оказалось, что ей даже грим особо не нужен, настолько у нее ровный и хороший цвет лица. После того, как он дважды вывел двух разных джентльменов из запоя, а своей помощнице-швее облегчил токсикоз, Степа решил, что решать бытовые проблемы – это мелко. В руки ему попала не настольная книга хозяйки, а настоящий сборник снадобий, и были среди них те, которые действовали покруче: одно заставляло человека говорить правду, другое – очаровывало, как приворот, третье погружало в волшебный сон, четвертое из этого сна возвращало. Но больше всего Степе приглянулось средство против бедности. На службе в театре он едва сводил концы с концами, а квартирная хозяйка регулярно грозилась поднять плату, хотя он и эту тянул с трудом. Описание обещало, что принявшему зелье будет везти с деньгами, если он будет добывать их честно. Страница предостерегала, что казино, лотереи и прочие азартные игры в расчёт не идут, везение будет только там, где деньги можно заработать. Эффект был недолговременным, рецепт – сложным, а чтобы собрать все ингредиенты, уже требовалось неплохо потратиться, но Степа решил, что это того стоит – и не прогадал. В тот же день в театре ему сообщили, что на будущий год выделили финансирование, и теперь его ставка многостаночника становится аж тремя, поэтому платить ему будут за все, что он делает. После обеда позвонили из какого-то ресторана и попросили изготовить им декорации – мол, хозяин увидел в театре Степино творчество и захотел такое же. Наконец, истеричная актриса решила, что Степин чай – это какой-то особенный гербалайф и предложила ему денег за снабжение единственным работающим успокоительным. Тут-то Степе и пришло в голову, что волшебное денежное зелье можно продавать. Проблема была одна – как доказать, что оно правда работает? Он разорился на пару тестовых образцов и предложил сначала директору ресторана, потом его бизнес-партнеру, а дальше все пошло словно само собой. Ему даже не приходилось больше пить его самому – бизнес-публика, оказавшаяся до чертиков суеверной, сама его находила. И вот однажды его нашли вовсе не те, кому требовалась помощь с деньгами. Ревущие девяностые уже прошли, и Степа не ожидал, что в дом могут ворваться люди, способные привязать к стулу и угрожать раскаленным утюгом, но именно они и пришли делать ему выговор за распространение запрещенной субстанции. Из их смутного объяснения Степа понял, что они - простые наемники, которые хотят вытрясти из него «книгу о вкусной и здоровой пище», поэтому выдал им сборник пьес Софокла на греческом и был таков. Но зная, что, получив нагоняй от более умных амбалов, более тупые непременно вернутся, тут же решился на отчаянный шаг: собрал вещи и вышел из дома, куда глаза глядят. Театральный декоратор – человек, нужный во многих сферах, особенно если у него в кармане есть волшебный сборник зельевара. Но даже он не всеведущ и не всемогущ, особенно если, как Степа, любит напиваться с коллегами. Однажды летом, гуляя с веселой компанией по набережной, он оказался жертвой розыгрыша. Розыгрыш состоял в том, чтобы подставить подножку собутыльнику, после чего тот стремительно летел в воду. Место в реке было неглубокое, а плавать Степа умел, поэтому выбрался быстро; но сборник, который он после того случая с амбалами носил у сердца, покинул его так же, как когда-то нашел: внезапно, неумолимо и навсегда. Степа, конечно, сделал из этого определенные выводы, но не отчаялся: он успел выучить наизусть всю книжку, даже самые дикие и непонятные рецепты вроде «отъема магической силы». А через пару месяцев к нему снова нагрянули амбалы. В этот раз он честно признался, что книжка утонула, но амбалы ему не поверили; желая спасти собственную жизнь, Степа признался, что помнит все рецепты. А после этого он не помнил ничего. *** – Ну, попустился? – Брезгливо фыркнул Вовка в его сторону. – Вроде да. Но смотрю на тебя – и снова блевать охота. – У тебя токсикоз, что ли? Шла Баба Яга по лесу и залетела от сучка? – Это ты у нас по сучкам, голозадый. Прикройся, а то устроил тут кватроченто. Обычно Женька, заслышав крики, посильнее вжимал голову в плечи и старался выглядеть как можно незаметнее, но эти двое собачились так уморительно, что он мог только поржать. Особенно ему понравилось оскорбленное Вовкино лицо с нелепо раскрытым ртом. На его памяти Степа был первым человеком, который смог лишить Вовку дара речи. – Кватроченто – это ранний Ренессанс, – стараясь не хихикать, пояснил Женька. Вовка снова вдохнул, видимо, чтобы разразиться новой тирадой, но Степа успел первым: – Интересное кино, – сказал он задумчиво. – Меня и правда каждый день по несколько раз выворачивает. А раньше такого не было. – Ну… может, у тебя уже печень… того? – Сочувственно предположил Женька. – Столько самогона… – Не-е-е, тут что-то другое, – Степа снова прикурил папиросу и прислонился к дверному косяку с внешней стороны, нахально выпуская дым прямо Вовке в лицо. – Я же не абы когда бегаю… тем более, как бы вам это объяснить – каждый раз перед тем, как меня выворачивает, в голове будто что-то… я не знаю, щелкает? Будто тумблер переключили. И даже на секунду кажется, что я вообще не отсюда, и вот-вот пойму, кто я на самом деле. Он рывком развернулся в сторону Женьки и ткнул в него пальцем руки, держащей папиросу. – Это все ты! Это всегда происходит, когда ты рядом! Типа как будто… ты какое-то радио глушишь. Помехи создаешь. Женька с Вовкой переглянулись. Вовка недовольно поджал губы, но кивнул, и Женька ответил: – Ну… так и есть. Мне ведьма сказала, что я будто бы… антимагический. На меня никакая магия не действует, и когда я рядом стою, она слабнет. А уж если со мной... это... того самого... Я так и Вовку… расколдовал. Он замялся, но Степа, который, видимо, первым из всех человеческих талантов пропил именно смущение, фыркнул: – Это мне что теперь, тоже тебе жопу подставить, чтобы все вспомнить? Вовка тут же взъерепенился: – Ты охуел?! – Может и охуел, я ж не помню, – хихикнул Степа, снова окуривая Вовкину нагую прелесть папиросным смрадом. – Да расслабься, голый пионер, я все равно на такие подвиги не готов. И мне все еще кажется, что, если отсюда убраться, то я все вспомню. – Мы заберем тебя с собой, – все еще сердито, но как-то великодушно сообщил Вовка. – Нам нужно только найти нашу машину. – Хм… – Степа призадумался. – Мне кажется, я знаю, где можно начать искать. Он отошел в сторону и зажег маленькую сороковаттную лампочку под навесом. Тусклый свет вытащил из темноты Степин мастацкий стол, за которым он ремонтировал всякую электронику. Степа сосредоточенно поводил рукой над столом, будто призывая нужную финтифлюшку, и выхватил из груды растерзанного железа какую-то квадратную деталь. – Вот, мне тут в день вашего появления один пацан принес. Нашел, говорит, на дороге, хотел понять, что это такое. А я такой штуки раньше не видел. Не ваша игрушка? Женька забрал из Степиных рук железку и покрутил, осматривая. Ее, видимо, успели разобрать и собрать заново, но он хорошо запомнил этот силуэт – серый квадратный корпус и когда-то гладкий, а теперь пересеченный глубокой диагональной трещиной экран. Это был их многострадальный навигатор.