Мяу 2. Жуткое

Вовка был морально на полпути в таинственную деревенскую темноту, чтобы собрать потерянную машину по кусочкам, но Женька проявил выдержку и настойчивость, упросив подождать до утра. Тем более, что единственная хрупкая ниточка вела к какому-то пацану, который и принес Степе в починку их навигатор, а добыть этого пацана на ночь глядя вряд ли удалось бы. С этим доводом Вовка согласился, но, видимо, у него была минимальная норма героических поступков, которые следовало выполнять за день, потому что он решил самоотверженно не спать до утра. – А вдруг я проснусь, и снова… все забуду? – Ну трахнут тебя еще раз, делов-то, – пробормотал из угла Степа. Он был готов вписаться в любой движ, который бы вывез его из села, но поддаваться Вовкиной горячке не спешил. Вовка в ответ только корчил недовольные рожи и шарился по кухонным шкафам в поисках кофе, а Степа меланхолично наблюдал за полетом шмеля по кухне и отпускал язвительные комментарии. Наконец, обнаружив лишь жалкий цикорий, Вовка позволил уговорить себя поспать, потому что ехидный Степин рецепт все-таки был вполне рабочим. Наутро – к легкому Женькиному сожалению – оказалось, что дополнительная помощь не требуется. Но Вовка спросонья все равно решил запастись отсутствием волшебства и долго тыкался носом в Женькину шею, пока – к уже куда бóльшему его сожалению – не вспомнил о поджидавшей их с утра великой миссии. Общаться с пацаном, нашедшим навигатор, после долгих переговоров решили отправить Степу. Но на дело пошли втроем – на случай, если во все еще запудренной Степиной головушке что-нибудь переклинит. Все дороги вели на площадь у администрации – а там было подозрительно людно для утра. Сельчане высыпали им навстречу парами и тройками, счастливые и благодушные, и многие сжимали в руках стаканчики мороженого. – Пломбир… – мечтательно пробормотал Вовка. Прежде Женька не замечал за ним особой любви к сладкому – равно как и к любой другой еде. Из всего, что Вовка при нем брал в рот, особого пиетета удостаивались только Женькин член и хороший, крепкий, без примесей кофе. Десертов, в особенности пломбира в личном Вовкином хит-параде до этой поры не было. – Давно вы к нам не захаживали, – вывернулась откуда-то продавщица сельпо, ударив Женьку толстой разболтавшейся косой. – Пломбиру возьмете? А то остался последний стаканчик. Она сунула им под нос допотопный переносной холодильник, висевший у нее на шее. Женька заглянул внутрь: и впрямь, посреди подтаявшей россыпи льда пригорюнилась последняя порция. – Конечно! – Вовка тут же потянулся за деньгами, но у Женьки в этот момент будто что щелкнуло в голове. Магия, значит, снимается сексом – но в прошлый раз после секса Вовка наутро не то, что протрезвел, а наоборот, башкой поехал… и все между ними было тогда, как обычно. Кроме этого разнесчастного пломбира. – Нет! – Резко выкрикнул Женька, используя весь свой физический потенциал, чтобы встать между пломбиром и Вовкой. Ловкость и пронырливость схлестнулись с огромным ростом и длинными ручищами, и победили бы последние, если бы продавщица сельпо не занялась абсолютно стыдным для работника советской торговли промоушеном: – Возьмите, возьмите же! – Запричитала она, тыкаясь в Женьку своим ящиком. – Жека, не дури, – фыркнул Вовка. – Это же просто пломбир… – Это не просто пломбир! – Воскликнул Женька, и в тот же момент почувствовал на себе злобный взгляд продавщицы. Надвигающуюся жопу он умел чувствовать с детства. Как в пятом классе за гаражами – когда ляпнешь какую-нибудь глупость придурку из седьмого, а все вокруг будто замрет и станет таким густым и прозрачным, будто ты – распяленная на булавках бабочка, которую поливают эпоксидкой. И ты понимаешь, что нанес невероятное оскорбление школьному авторитету, да еще и перед его друзьями; и что сейчас тебя будут лупить, если ты не используешь с умом две секунды форы и не помчишься что есть силы прочь. Именно так сейчас Женька себя и почувствовал. Но бежать было некуда. Глубоко вздохнув, будто собираясь нырять с пирса в воду, он выхватил из продавщицыного ледяного короба стаканчик пломбиру. – Это самый лучший на свете пломбир! – Пробормотал он, вонзая зубы в хрусткий вафельный край. Пломбир был действительно неплох, но ничего такого, ради чего можно было бы пожертвовать будущим и жизнью в свободной демократической стране. Однако здесь Женьку вели две мысли. Первая – что ради Вовки-то он готов немного позаблуждаться и побыть преданным строителем коммунизма, а уж Вовка-то, с его-то упертостью и везением, его вытащит. А вторая – что если пломбир заколдованный, то Женьке он не причинит никакого вреда. Стаканчик он проглотил в три укуса. От хищнического поедания мороженого заболела голова – но других побочных эффектов Женька не заметил. Продавщица исчезла также внезапно, как и появилась – кажется, она даже денег не взяла. Вовка лишь растерянно стоял и смотрел на Женьку, не понимая, отчитать ли ему его за жадность или все-таки поблагодарить за проявленную сознательность. — Мне кажется – все из-за пломбира. В прошлый раз ты его съел и башкой поехал, – прокомментировал Женька. – А ты… нормально себя чувствуешь? – Вроде да, – неуверенно ответил Женька. Строем ходить не хотелось, Ленина цитировать тоже. В голове все еще плясали звездочки, но не советские, а самые обычные, от переохлаждения, да и те стремительно проходили. Задним числом Женька, конечно, понял, как сглупил – загипнотизируйся он, кто бы его тогда расколдовывал, не Вовка же? Но времени погрызть себя у него не осталось, потому что подоспел Степа с разведывательными данными. – Пацан сказал, что штуку эту его мать нашла в пачке риса и долго ругалась, что диверсанты в еду всякие гадости складывают, – усмехнулся Степа, закуривая. – Совсем с ума съехали, запчасти в рис совать. Это ритуал какой-то, да? – Ага, ритуал, – буркнул недовольный Вовка. – А кто его мать-то? – Пацана-то? Таська, кастелянша. Допрашивать Тасю отправили Вовку, как самого популярного на селе. Та, не без уверток правда, выдала, что рис-де ей выдали со склада. А складом, как выяснилось, заведовал их приснопамятный дед. Женька был сразу готов мчаться разбираться с подозрительным стариканом, но Вовка его остудил: – Лучше выяснить, куда этот тип мог припрятать нашу машину. А потом уже разговаривать. Степа только пожал плечами: – Знать бы, где он ее прячет. Он сам-то живет в сторожке при администрации, знаю я ее – там койка еле помещается, не то что машина. Женька вспомнил свою собственную жизнь в комнатке сторожа и почти проникся, хотя симпатичнее дед ему от этого не стал. Зато Вовка, у которого было куда меньше сентиментальных воспоминаний, не унимался: – А где в этом селе можно спрятать машину? Есть у кого гараж? – Я тебя умоляю, какой гараж… тут даже трактора ни у кого нет. – Это как? – Нахмурился Вовка. – Какое же вы село, если вы даже сельским хозяйством не занимаетесь? – Хуевое, – с авторитетным видом заявил Степа, с видом Штирлица глядя вдаль. – Все, что наши делают – это кружавчики плетут. Какие-то особенные, местные. Да вот, смотри, – он неожиданно вынул из кармана видавший виды и явно пользованный носовой платок с обтрепавшийся кружевной каймой по краю. Ни у кого не возникло желания вглядываться пристальнее, но Степа для порядка помахал им перед ними и сунул обратно. – Ну и работают по мелочи. Кто убирает, кто сторожит. – А у кого дом самый большой? – Неожиданно озарило Женьку. В девяностые их сосед Петрунька, который до перестройки, по батиным словам, только и делал, что чалился за хулиганку и вылетал с работы, неожиданно поднялся. Да настолько, что выкупил пустырь напротив их пятиэтажки и начал активно строиться. Женька до сих пор помнил свое пятилетнее удивление, когда стена огромного Петрунькиного дома отодвинулась вверх, впуская в себя солидный серебристый «шестисотый». – Ну, самый большой – у председателя… – пробормотал Степа. Вовка с Женькой переглянулись. Как хорошо, что советская власть не охраняла права на частную собственность. *** Дом председателя и впрямь был большим – не чета Петруниному особняку, но все же довольно внушительный. Машина бы в такой поместилась, и еще осталось бы место разместиться крошечной администраторской семье – председателю, его жене и сыну-пионеру. Главная семья на селе, если верить Степе, жила тихо и неприметно: председатель выходил только на службу и домой, жена – только до магазина, а ребенок – в школу и обратно, не участвовал ни в играх, ни в шалостях. День был будний, и мужчинам в семье полагалось пребывать по месту работы и учебы. Тунеядка-супруга могла куда-нибудь выйти, но было дружно принято исходить из того, что она будет дома, поэтому неприступную твердыню окружили украдкой, из придорожных кустов. Троянским сельчанином отправили Степу с придуманной легендой: мол, обнаружил возле сельпо женский платочек, вот ходит, ищет, кто потерял. Степа торжественно выбрался из кустов, подошел к забору и нажал на кнопку звонка, для верности пару раз. В кустах звука было не слышно, и Женька понадеялся, что звонок работает – но когда ни на этот зов, ни на два последующих никто не откликнулся, он осторожно высунул голову. Степа воровато оглянулся и толкнул калитку. Она оказалась не заперта, поэтому он принял самый невинный вид и шагнул в чужие владения. Вовка, которому засады, как и любое бездействие, давались тяжко, тут же полетел за ним, и Женька с неохотой потрусил следом. Хозяйка, видимо, с умом использовала свою трудовую неустроенность, потому что на дворе председателя царила идеальная чистота. Правда, мусорить там было совсем нечем – во дворе не было практически ничего, даже зеленого газона, только сиротливый школьный велосипед тосковал у крыльца. Степин двор пестрел всякими предметами, вроде не к месту стоящими ведрами, бочонками для сбора дождевой воды, прислоненными к стене граблями и прочей утварью, а здесь царило девственное запустение, будто председательская семья только что въехала в дом, возведенный на пустыре, и еще не успела обжиться. Степа торжественно прошагал до крыльца, встал на цыпочки и заглянул в окно. Видимо, безуспешно, потому что почти сразу он сердито обернулся на Женьку и замахал рукой, подзывая того к себе. Женька послушно подбежал и вытянулся, пытаясь разглядеть содержимое дома. С жилой стороны окно было занавешено тюлевой шторкой, сквозь которую видно было плохо, но он смог разобрать, что внутри темно и нет никакого движения. Мысленно поблагодарив хозяев за основательный забор по периметру, Женька под чутким Степиным руководством обошел дом, заглядывая во все окошки, и везде его встречала та же картина – тюль, а за ним темнота и пустота. Не успели они завершить обход, как Вовка уже влетел на крыльцо и трезвонил в звонок – но то ли тот был чересчур деликатный, чтобы не шатать хрупкие хозяйские нервы, то ли не работал в принципе, потому что никакого звука снаружи не раздавалось. Вовка пожал плечами и на всякий случай дернул ручку – и, на удивление, та поддалась. Дверь с сухим скрипом распахнулась, и Вовка решительно шагнул внутрь. Женька со Степой последовали за ним, пока никто не заметил их променад на председательском крыльце. Внутри дом выглядел так, как на Женькиной памяти выглядели дома-музеи. Не то чтобы он успел много их посетить в свои школьные годы, но как-то выбирался на экскурсию с классом по харьковским, кажется, усадьбам, и вот там все выглядело именно так: опрятный половичок у входа, какие-то картины в скромных рамочках на стенах, некогда лакированная, а сейчас видавшая виды деревянная мебель в виде одёжного шкафа и одинокого стула, и больше ничего. Ни сваленных в кучу ботинок, ни прочего нормального жилого бардака. Либо хозяйка дома действительно была патологической чистюлей, подумал Женька, либо в этом доме уже давно никто не жил. – Мне кажется, или этот дом какой-то… бутафорский? – Пробормотал Вовка себе под нос, озвучивая Женькины мысли. Они разом оглянулись на Степу, ориентируясь на авторитет единственного из всех, кто теперь видел село таким, каким оно хотело казаться. Степа лишь пожал плечами: – Похоже на то. Они вихрем пронеслись по дому, пытаясь отыскать хоть какие-то признаки людского жилища. Но ни одежды в шкафах, ни посуды на кухне, ни игрушек в комнате с односпальной кроватью, единогласно определенной как детская, они не нашли. Любопытный Вовка даже сунулся в погреб, но там вместо закаток и картошки нашлись только пауки. Каждая комната дома была хорошо обставлена, на положенных местах лежали вязаные салфетки, а на полках были расставлены книги, но не было ни единого признака того, что этой мебелью и книгами кто-то пользовался. – Мда… – Пробормотал Степа. – Ничего не понимаю. – Вы когда последний раз видели своего председателя? – Поинтересовался Женька. – Ну… вчера же, – буркнул Степа. – Он вон с ним дискутировал. – Он ткнул пальцем на Вовку с какой-то обидой, будто это лично он нес единоличную ответственность за то, что в председательском доме не было даже мышей. Вовка посмотрел в ответ растерянно, но быстро спохватился и принял целеустремленный вид. – Нам они не нужны, – заявил он. – Нам нужна наша машина. Степа, глянь, где тут может быть что-то вроде гаража? Женька уже догадался, что в доме такой постройки вряд ли кто мог сообразить встроенный гараж, но не стал лезть со своим ценным мнением раньше времени. Степа задумался. – Я не уверен, – наконец, произнес он. – Но снаружи есть пристройка, похожая на баню. Может, там поискать? Они вышли через заднюю дверь и спустились по маленькой скрипучей лесенке. К строению, обозначенному баней, Степа подошел первым и цокнул языком – вход им преградил крепкий навесной замок. Он стягивал собой две толстые железные петли, одна из которых была приделана к двери, а вторая – к дверному косяку. Вовка, поглядев на эту картину, выругался сквозь зубы. – Не ссы, – перебил его Степа. – Щас разберемся. Он вытащил из заднего кармана отвертку и принялся ковырять петли: они, в отличие от замка, сидели неплотно, и через пару минут упорной возни ему удалось оторвать одну из них, крепившуюся на длинных и прочных, но уже изрядно проржавевших гвоздях. – Ну ты даешь, – усмехнулся Вовка. Все эти две минуты он нетерпеливо топтался кругом и теперь первым рванулся внутрь. Оттолкнув Степу (и получив вслед несколько ласковых слов, которым издревле люди портили друг другу карму), он открыл дверь и юркнул внутрь, в темноту. Там он, видимо, нашел выключатель и оглядел помещение, потому что почти сразу из-за неплотно прикрытой двери раздалось не то удивленное, не то восхищенное, не то еще какой-то подобной эмоцией разукрашенное: – Епта... – и тут же, – идите сюда, живо! Степа с Женькой по команде набились в помещение. Единственная лампочка под потолком светила тускло, и с первого взгляда Женька не мог разобрать, что перед ним, но едва глаза привыкли к полумраку, как он обомлел. То, что было перед ним, сложно было назвать баней. Не было это ни гаражом, ни сараем, ни любой другой хозяйственной ерундой, которую ожидаешь увидеть на подобном участке. Помещение было небольшим, и мебели умещало в себе немного: письменный стол, стул, похожий на офисный, и железный шкаф для документов. Самое интересное было на столе. Прямо по центру стоял большой монитор, под ним – плоская клавиатура, а рядом пристроился телефон – не старый, с диском, а вполне современный, с радиотрубкой. Кроме этой, совсем не советской, роскоши, на столе стояла только пепельница – тяжелая на вид, из темного стекла, наполовину заполненная окурками. Судя по запаху, стоявшему в комнате, пепельницей пользовались активно. Больше всего помещение напоминало кабинет – причем кабинет человека, который совсем недавно его покинул. – Интересно… – пробормотал Вовка, осматривая технику – дотрагиваться, правда, не решился. Женька оглянулся на Степу – тот стоял в углу и, видимо, пытался не дышать – даже в тусклом свете было заметно, как он позеленел, видимо, от неожиданного столкновения с прогрессом. Следовало отдать ему должное – он хорошо держался и даже смог выдавить из себя какие-то слова: – Тут где-то… еще помещение быть должно. – Откуда знаешь? – Встрепенулся Вовка. – По размерам. Оно… снаружи больше, чем внутри. Вовка принялся изучать стены и вскоре нащупал то, что должно было быть дверью: задняя стена была целиком отделана вертикальными досками, и потайная дверь была замаскирована между ними. Безуспешно попытавшись подцепить ее ногтями, Вовка плюнул и выжидательно посмотрел на Степу. Тот, видимо, совсем осмелел, потому что только раздраженно кивнул в ответ и угрожающе пошел на дверь с отверткой. Но здесь, видимо, нужно было больше природной смекалки и меньше дрожи в руках, чем было у Степы, потому что дверь в ответ только хрустела и сыпала редкими опилками. Вовка тем временем принялся шарить по ящикам стола, а Женька, чтобы тоже куда-нибудь себя применить, стал осматриваться по сторонам. Единственное достойное взгляда зрелище располагалось на стене у входа, где, видимо, Вовка и нашел выключатель – это было что-то вроде панели с тумблерами, назначения которых Женька не понимал и которые не имел никакого желания трогать. Присмотревшись, он увидел под одним из тумблеров надпись «Склад». На секунду его посетила шальная мысль, что это может быть механизм, открывающий дверь – и, не давая себе времени одуматься, он повернул тумблер вверх. Везение никогда не было Женькиным главным качеством, но должно же было и ему хоть раз в год везти – это, кажется, и был тот самый раз, потому что дверь, с которой безуспешно сражался Степа, резко поддалась и приоткрылась. Склад оказался действительно складом и содержал, помимо всякого хлама, ответ на беспокоивший их с прошлого вечера вопрос. Их машина действительно оказалась там – вернее, то, что от нее осталось. Женька не был лично знаком со всякими интимными деталями вроде карбюратора (да и вообще не очень себе представлял, как он выглядит), зато с первого раза узнал водительское сидение – оно, выкорчеванное со своего места, сиротливо подпирало угол. Мелочевка, которую они хранили в бардачке, была свалена поверх – дорожные карты, какие-то рекламные проспекты, листовка с программой Женькиных концертов, все было там. Даже портплед с концертным костюмом, который Женька по наивности оставил в багажнике, сейчас был здесь – он валялся поверх какой-то механической ерундовины, которую, Женька был готов поклясться, тоже вытащили из их машины. Узнал запчасти не он один – Вовка, оглядев этот натюрморт, застыл. Женька почуял висящую в воздухе грозовую тучу – он всего раз или два видел, как Вовка невероятно злился, и всегда лютой буре предшествовали вот эти секунды полнейшей тишины, как будто он по старинному рецепту пытался сосчитать до десяти, но срывался на семерке. – Твою мать! – Завопил Вовка и, сжав кулак, замахнулся им на стену. У него все-таки хватило ума не бить, но кричать он не перестал. – Какого хера они сделали? Степа, блядь, что эти уроды сделали с машиной? Какого хрена вообще тут происходит? Куда мы, нахуй, попали? Почему-то только сейчас Женьке стало жутко. Кругом и раньше творилась чертовщина – какие-то странные люди, странный Степа, странный Вовка, возомнивший себя образцовым советским гражданином… но до этой минуты казалось, что все вот-вот поправится: они найдут машину, сядут и уедут прочь, вспоминая об этом случае как о еще одном приключении. Но теперь все было по-другому. Их машину разобрали на части и надежно спрятали, а это значило, что кто-то в селе вовсе не собирался их отпускать. А это значило, возможно, что Вовку загипнотизировали специально. А может быть, и заманили их сюда нарочно, и совершенно не понятно, для чего… – Это все ты! – Вскинулся Вовка, тыкая пальцем в Степу. – Это ты нас сюда затащил! Ты выскочил перед нами на дорогу! Какого хрена?.. Степа молчал и меланхолично взирал на Вовкины метания, видимо, не соображая до конца, что происходит, но тот ринулся вперед и схватил Степу за грудки, намереваясь, видимо, набить ему морду. Женька кинулся было вперед, чтобы не допустить кровопролития, но тут в передней комнате неожиданно хлопнула дверь. Все разом замерли – и Женька на полшаге, и Вовка со Степиным свитером в руках, и сам Степа, – и повернули головы в сторону входа на склад. Там, за дверью, раздавались чьи-то мерные шаги.