Мяу 2. Жуткое

– Чего стоишь? – Рявкнул Вовка, дергая Женьку за рукав. Тот словно завис, разглядывая жаждущую их крови толпу – впрочем, кровожадность была скорее преувеличением его напуганного сознания, потому что бегущие за ним люди не кричали, не размахивали вилами и факелами, а просто неслись вперед, стремительно приближаясь. Степа уже рванул вперед по тропе, но Вовка не хотел срываться с места без Женьки – а тот замер, созерцая неумолимо приближающуюся опасность, словно кино по видику. – Жека! – Снова окликнул Вовка, и тут уже Женька очнулся. Они сорвались с места, но уже через пару шагов он понял, что не вытянет – если ходить с подвернутой лодыжкой еще было можно, то бегать было невыносимо больно, и даже нахлынувший адреналин не помогал. – Ты чего? – Вовка подбежал и мигом определил проблему. Он шлепнулся на землю, прямо коленями на траву, и осторожно потрогал Женькину ногу. Тот тихонько заскулил. – Подвернул, да? Степа, умотавший было вперед, вернулся назад и завопил недовольно: – Вы чего там загораете? Пломбира захотелось? Сделают из вас сейчас пломбир… – Заткнись, придурок, – отозвался Вовка. – Жека бежать не может, у него нога… Женька упрямо вывернулся из Вовкиных рук и похромал вперед, но теперь очевидно было, что далеко он на полутора ногах не уйдет. Толпа приближалась. Вовка вздохнул и поднялся на ноги. Он схватился за ремень ружья, неторопливо перекидывая его в руку, поднял его прямо над собой и прицелился в толпу. Отчего-то Женька понял – выстрелит. Не умеючи, не готовясь, но разберется и выстрелит. Если сработает и сам не убьется – будет расстреливать этих дураков к чертовой матери, пока не закончатся патроны. А потом… а что будет потом, он придумать не успел, потому что Степа в два прыжка оказался рядом и тряхнул Вовку за плечо. – Ты чего удумал, придурок? – А ты что предлагаешь? – Вовка дернулся, скидывая Степину клешню, и только крепче вцепился в ружье. – Они же сейчас догонят. – Тебе на всех не хватит, идиот, – Степа закатил глаза. – Есть идея. У тебя же тоже есть эта балалайка, которую вы называете телефоном? – Ну да… – Доставай. Вовка обернулся назад и скомандовал Женьке улепётывать. Тот, с трудом наступая на ногу, поковылял прочь, постоянно оглядываясь. Последнее, что он увидел – это как Степа под Вовкиным руководством что-то тыкает в телефоне, а затем над кладбищем раздалась музыка. Это был какой-то дурацкий рингтон – из тех, что в еще лохматые времена Женькиной школьной юности по телику предлагали скачивать за бешеные деньги в каждой музыкальной передаче. Выведенный одной прыгающий писклявой нотой, приставучий, мерзкий, он звучал неожиданно громко и четко в сонной кладбищенской пустоте. Женька знал, что оборачиваться не стоит – потеряет ценное время, – но все равно обернулся. Толпа, стремительно несущаяся к ним, начала редеть. Сельчане падали и тряслись, будто в судорогах – а те, что оставались на ногах, останавливались. Кто-то хватался за голову, кто-то, подобно Степе, сгибался над канавой и блевал в траву. Самые стойкие продолжали бежать, но их было значительно меньше – почти все, в особенности дети, неожиданно поломались от простого тупого рингтона. – Крутая штука, да? – Завопил на всю поляну Степа, явно обращаясь к сельчанам. – А еще она звонить умеет, как телефон! Вы представляете? Я ношу с собой в кармане штуку, которая умеет звонить! Если бы Женька сейчас видел его лицо, то понял бы, что Степа и сам едва держится – он весь позеленел, колени тряслись, а в висках начала скручиваться жуткая, морозная боль, будто ему под кожу льда напихали. Но Женька не видел – он послушно ковылял вдоль могил, присматриваясь к датам – семьдесят второй, шестьдесят пятый… впереди замаячила пустая опушка. То самое место, где в прошлый раз он разговаривал с Вовкиной мамой. Он вытащил свой собственный телефон и посмотрел на датчик соединения – сети все еще не было. Но он упорно шел, хоть щиколотка и горела, будто этой самой крапивой из кустов ее обмотали, не только снаружи, но и изнутри, вокруг кости. Шаг… еще шаг… и еще… Женька не смог сдержать победного вопля, когда на заветном датчике материализовалась одна, самая коротенькая, палочка. – Ловит! – Закричал он, оборачиваясь. – Вовка, Степа, тут ловит! Но те уже бежали следом – несколько самых стойких сельчан брели за ними, а те, которых выворачивало в канаву, тоже поднимались и продолжали идти, будто их гнала какая-то неведомая дьявольская сила – и Женька был почти уверен, что так и было. И только тут он понял – а что дальше-то? Допустим, сеть они найдут и смогут позвать помощь. Только прежде, чем до них доберется кто-нибудь даже на вертолете, местные очухаются и свернут их в бараний рог. Степа, конечно, мог еще долго устраивать им дискотеку, но батарейка на телефоне, измученная лихорадочным поиском связи, почти села, и у Вовки, он был уверен, дело было не лучше. Он шел, держа перед собой телефон на вытянутой руке – появилась вторая, третья палочка… на заветной четвертой он остановился и понял, что нужно что-то делать. Времени у них было немного – минуты две или три, пока первые линчеватели до них не доберутся. Вовка, конечно, может выстрелить, но что потом?.. Степа, разогнавшийся со всей силы, неожиданно врезался в Женьку. Тот рухнул, как подкошенный, а Степа повалился рядом и застонал. Он хватился за голову, да так крепко, будто пытался ее оторвать. Таким Женька его даже в худшие минуты не видел – белый, как полотно, Степа почти орал и катался по земле, словно горел ему одному видимым огнем и пытался таким образом его потушить. Не переставая вопить, Степа перекатился на четвереньки. Его выворачивало – не как обычно, а с судорогами, желчью; видимо, в желудке у него уже ничего не было, и тошнило его просто потому, что… а, собственно, почему? Воспользовавшись передышкой в Степиных конвульсиях, Женька тихонько позвал его. – Степа… Степа, ты чего… ты как? – Сука! – Завопил Степа, отталкиваясь назад и падая на спину. – Пиздец как болит, ебаный в рот, просто пиздец… пристрелите меня кто-нибудь. Я больше никогда так не пью, блядь, слышали? Никогда! Женька на секунду забыл, что за ними гонятся. Он подполз к Степе и заглянул ему в лицо. Физиономия у него была… ну, в общем, встреть его кто на кладбище в таком виде, решили бы, что он сам из могилы выкопался. Степа был бледный, почти синий, а глаза его – просто огромные и совсем черные. – Ты кто такой… – застонал он и тут же прикрыл глаза ладонью. – Я где вообще… пить есть? – Степа, ты чего? Это же я, Женька… – Это с тобой я вчера бухал? Женька непонимающе смотрел на Степу, разрываясь одновременно от желания помочь и желания бежать куда глаза глядят – хотя убежать, конечно, он сейчас никуда не смог бы. – Помогло, – раздался откуда-то сверху Вовкин торжествующий голос. – Ты о чем? – Не понял Женька. – Он вспомнил. Степа, очнись, – фыркнул Вовка насмешливо. – Год сейчас какой? – С утра был две тысячи восьмой… – простонал Степа. – Да кто вы, блядь, такие?! – Я Вова, – сказал Вовка. – Это Жека. Все нормально, Степа, поднимайся. – Да какого… – Степа хотел было посопротивляться, но Вовка с неожиданной силой дернул его вверх, и пришлось подчиниться. Он шатался, держался за голову, но на ногах устоял. – Он что… все вспомнил? – Оторопел Женька. – Ну, может, и не все, но мозги на место встали, – радостно сообщил Вовка. И тут Женька вспомнил о преследователях. Они уже были тут – проходили мимо последних могил и шли за ними. Женька мог видеть их дикие лица – искаженные болью, у кого-то перемазанные (как настоящие зомби, право слово, обожравшиеся человечины), но такие же отсутствующие. – Вовка… – тихо позвал он. – Они… тут уже. – Не ссы, – хмыкнул тот. – Давай в сторону, тут сейчас будет грязно. Он оттащил их обоих подальше, почти к самому лесу. Женька до последнего не понимал, отчего Вовка так спокоен – не бесится, не вскидывает ружье, не бежит даже, – но как только первый из сельчан вышел на полянку, он сразу понял, почему. Первопроходец, едва ступив туда, тут же рухнул на колени. Он еще пару минут пытался ползти вперед, но вскоре упал и застонал, держась за голову. Второй вышел за ним и сразу упал в траву, скручиваясь в уже знакомую позу человека, поссорившегося с собственным желудком. Женька стоял и смотрел, как, будто в дурном зомби-апокалипсисе, сельчане упрямо перли на поляну, и тут же падали – кто-то хватался за голову, кто-то блевал, но на ногах не устоял никто. Все было как пару минут назад, когда Степа включил тупой рингтон на всю округу – только сейчас они, очухавшись, не продолжали свой крестный ход, а с трудом садились там, где валялись, и растерянно оглядывали округу. – Они… вспомнили, да? – Наконец догадался Женька. – Ага. Поляна за кладбищем, видимо, была какая-то особенная – вернее, самая что ни на есть обыкновенная. Здесь заканчивалось село и начиналась реальность – простая, дурацкая реальность, где ловит телефон, ездят не заколдованные машины и продают самый обычный, пусть и не такой вкусный, пломбир. Родная Женькина Украина начала нулевых, немного подпорченная внезапно схватившими болезненное озарение жителями советского села, но все же родная, любимая и свободная. Телефон, который Женька успел сунуть в карман, неожиданно завибрировал. Звонила Римма Владимировна. – Женечка, вы в порядке? Ты же обещал, что еще немного… Вовка, заслышав знакомый голос, тут же выхватил телефон. – Мама? Привет, мама. Да, это я. Да, я в порядке. Да, мама, почти выехали… мама… мама! Ты сейчас только не нервничай… мне понадобится твоя помощь. Он отошел в сторонку и долго что-то объяснял матери – видимо, что-то очень серьезное, потому что каждую минуту Женька слышал «мама, нет!», «мама, прекрати!» и «да не умираю я, мам!». Наконец, наговорившись, он вернул телефон Женьке. – Ты смотри, садится совсем. Нам теперь нужно часа два подождать. Я объяснил маме, как помощь вызвать… их же теперь нужно куда-то девать. Он махнул рукой в сторону несчастных сельчан. Те, что дошли до поляны, перестали корчиться и теперь растерянно ползали или раскачивались, пытаясь понять, где они. Здесь были далеко не все – удивительно, но огромная толпа топталась у края кладбища, не решаясь выйти на поляну. В основном это были дети – Женька узнал в первых рядах того мальчишку, который хлопнулся в обморок в их первый день в селе, когда не вынес чересчур близкого знакомства с мобильником. Была тут и продавщица сельпо со своей растрепавшейся косой. Неожиданно толпа зашевелилась, будто кто-то настойчиво проталкивался вперед. Люди расступались, давая проход, и, наконец, к кромке кладбища вышел знакомый им дед. Вовка мигом вскинул ружье, готовясь стрелять, но тот только постоял у края, глядя на них злыми глазами, развернулся и исчез в толпе. Будто следуя за ним, остальные сельчане развернулись и начали потихоньку отступать. *** Женька не знал, сколько времени они прождали: может, часа два, а может, и все шесть – он совсем утратил счет времени. Вовка бродил в толпе и занимался миссионерством – успокаивал пострадавших, уверяя, что они все просто попали в очень плохую ситуацию, но теперь живы, здоровы и помощь уже в пути. Не знал Женька, и что именно за помощь едет, но Вовке верил – тот еще никогда не обманывал, а в деле спасения беззащитного населения от всяких превратностей жизни ему не было равных. Сам он развлекался тем, что выяснял у Степы, что тот помнит – оказалось, что ничего из последних трех лет, зато прекрасно помнит всю свою предыдущую жизнь, которая была куда веселее, чем местное нелепое существование. Степа рассказал ему, как нашел книжку с рецептами и начал по ней готовить – вернее, варить зелья. Первым порывом было удивиться, но Женька быстро себя осадил – все-таки сам он тоже хорош, вернул человеческий облик найденному на улице котенку, помог ведьме избавиться от обета, а теперь вот и вывел к свету небольшую околдованную толпу. Сам Степа себя никак не именовал, и не знал даже, что другое волшебство существует, но с завидным равнодушием принял рассказ о том, что приключилось полтора года назад с Женькой и Вовкой. Видимо, он все еще был в полупохмельном состоянии от трехлетнего гипноза, и потому любые странности мира был готов понять и принять как данность. Уже было темно, когда неожиданно со стороны леса, прежде казавшегося Женьке густым и непроходимым, послышался гул автобуса. Через пару минут из-за деревьев показались люди в военной форме – сначала Женька почти испугался, но, сообразив, что это идет та самая обещанная Вовкой помощь, воспрял духом. Всех пострадавших, включая Степу, напоили, женщин укутали в старенькие шерстяные одеяла, ко всем подошел интеллигентного вида медик и посветил в глаза фонариком. Женьке он оказал повышенное внимание и наложил повязку, строго-настрого наказав ближайшие две недели двигаться по минимуму. Правда, сразу после этого он велел Женьке подниматься и ковылять в автобус. Спасенное население, грязное и измотанное, расположилось на сидениях. Вовке с Женькой тоже нашлось место – прямо возле водителя. Степу Вовка потащил с собой, видимо, намереваясь подробно обо всем расспросить. Но Степа вырубился почти сразу. Женька тоже подрёмывал, а Вовка, не отрываясь, смотрел в окно, и о чем-то думал. Проснулся Женька от возни и Вовкиного настойчивого голоса. – Остановите автобус! – Не положено, – отвечал ему водитель. Он, видимо, еще не подозревал, с кем связался, потому что Вовка поднялся и заорал во всю глотку: – Остановите немедленно! Водитель, видимо, от неожиданности, дал по тормозам, и Вовка, сам нажав на панели кнопку открытия двери, выскочил наружу. Женька разлепил глаза и посмотрел в окно – уже светало, дорога вокруг них была абсолютно пустая, если не считать стремительно приближавшегося фургончика. Вовка бесстрашно выскочил на дорогу прямо перед этим фургоном и замахал руками. Женька встрепенулся и подскочил – дурак же, надо спасать – но по дури наступил на больную ногу и скорчился от боли, а когда очухался – фургончик уже встал перед Вовкой, как вкопанный. Тут-то Женька и понял, отчего Вовка так бесновался – это был тот самый фургончик, который возил в село продукты. Даже убогая реклама мороженого, пришпиленная к брезентовому борту, была та же самая. – Эй, вы! – Крикнул Вовка. – Куда едете? Там больше ничего нет. На месте водителя Женька бы уже давно вылез и надавал Вовке затрещин, чтобы неповадно было выскакивать прямо перед машиной, но тот, видимо, побоялся армейского автобуса, потому что вышел медленно и спокойно. Он встал перед Вовкой. С Женькиного места было плохо слышно, но ему показалось, что водитель ничего и не говорил. – Вы слышите меня? В село больше ехать не нужно. Не ездите туда. Там больше никто не живет. Солдатик, сопровождавший их экипаж, схватил учетную винтовку и тоже выбрался наружу, но учтиво встал поодаль – видимо, связываться с беснующимся Вовкой даже вооруженному человеку не хотелось. Женька, превозмогая боль, метнулся следом – к черту все врачебные предписания, нога все равно заживет, а вот его дурак может натворить любых дел. Состояние аффекта – это было не про Вовку, но даже его железной психике где-то должен был быть предел. – «Красных Зорь» больше не существует. Все. Декоммунизация, – почти по слогам объяснял Вовка, будто разговаривал с дурачком. Водитель смотрел на него немигающим взором, скрестив на груди руки, и жевал какую-то короткую хворостинку, перекидывая ее из одного угла рта в другой. – А чой-то? – Наконец выдал он. – Население так решило. Демократия. Вон они, все в автобусе, можете у них спросить. – Я езжу, как главный скажет, – флегматично выдал водитель. – Сказал ездить – я езжу. Скажет не ездить – перестану. Население тут каким местом? – Да вы меня не слышите совсем? – Взвился Вовка. – Я вам говорю – туда нельзя! Все! Закрыто на карантин! Радиация! Если вы туда попадете – назад не выберетесь! – Чой-то не выберусь? – Прогудел водитель. – Всегда выбираюсь. Я ж не из этих… не из обезьянок. А обезьянок кормить надо. Покосившись на солдатика, он залез обратно в кабину и, удивительно ловким для такой колымаги финтом обогнув стоящего Вовку по обочине, умчался вдаль. Вовка сердито посмотрел на солдатика, будто ожидал, что тот начнет стрелять по колесам, но тот лишь растерянно пожал плечами – мол, не принято у них палить по гражданским. Вовка и сам это понимал, поэтому вздохнул и, подцепив по пути глазеющего Женьку, поволок его обратно в автобус.