Негорючий материал

Аська в себя минут десять приходил. Уже и реветь перестал, только всхлипывал иногда. С дивана поднялся медленно, проковылял к столу со своими тетрадками. Начал медленно их в рюкзак собирать. Обида все еще сидела в горле, не давала дышать. За что Таль так? Хотя родители тоже за трубы ругали бы. Или это из-за соседки? Аська потер нос, от слез распухший. «А ушел он, потому что видеть меня не хочет?» Аська, сколько бы не старался храбриться, но порой ему было сложно возле Таля. Тот всегда таким собранным был, спокойным. Еще и умный, и в шахматах знается. С одной стороны, гордость накатывала, даже хвастовство. А с другой — страх. Потому что полз сам Аська с тройки на четверку, потому что в шахматах успехов не показывал, и вообще — посредственность редкостная. Разве что рисовать нравилось, но папа пару раз на работы взглянул и головой покачал. — Не художник ты, Ась, уж прости. Таль же наоборот, рисунки хвалил сдержанно. Больцмана (излишне курносого, кляксой расплывающегося) на стену повесил. А теперь вот так все получилось… Из-за какой-то тетки дурацкой! Аська всхлипнул от жалости к себе. Брат и не гнал вроде, но по холодности было видно, как он злится. Может, лучше самому домой пойти и не приходить больше? Зад все ныл от каждого движения, напоминал об Аськиной негодности. Ключи с лошадкой в руку легли привычно, брелок такой теплый всегда был. Аська двери ими не открывал, забывал. Зато как свисток иногда использовал в играх дворовых. — Если ты домой собрался, подожди хотя бы час. Ботинки не высохли. Таль говорил негромко, но вроде бы уже не так равнодушно. Аська обернулся, ключи сжимая — надо вернуть, отдать. А как отдашь, если в горле ком? Больцман на руках у брата развалился, хвостом пушистым помахивая. Не сидел, как положено, а живот подставлял, чтоб чесали. — Математику заканчивать не будешь? Какая математика? Аська почувствовал, как опять начинает реветь. Как девчонка, ей Богу. А Таль кота поставил, подошел ближе. — Ась… Ну извини. По-другому я не умею. — Я ведь не жег трубы эти! Брат брови удивленно поднял. Потянулся рукой, словно обнять хотел, но остановился. — Ась, причем тут трубы? — А почему тогда? — Ой, дурак… Таль в коридор ушел торопливо и вернулся с курткой Аськиной. Поиграл тканью на свету: — Смотри. Пятна видишь? Аська вытер слезы и неуверенно на куртку посмотрел. И правда, на темной плащевке не сильно заметно, но все же присутствовали разводы. — Что это? — Графито-глицериновая смазка на основе масла. Такой теплотрассу в порядок приводят. Аська задумчиво изучил пятна, размышляя, как сильно мама будет ругаться. А потом до него дошло: — Ой… Оно горючее, да? — Весьма. Давай покажу. Таль уложил куртку на стул и подошел к шкафу. Вскоре на столе появилась маленькая тарелка, комок ватки и масленка, крошечная, аккуратная. Брат пару капель на ватку капнул, после спичкой чиркнул… Пламя сразу разгорелось за секунду, но и погасло быстро, оставляя сплавленный черный комок. Аська, распахнув глаза, смотрел удивленно. Озарение приходило медленно, частям. Вот он лезет тушить эту трубу, вот рукав вспыхивает, а затем и вся куртка. Вот он катается по снегу, а противная тетка видит это и визжит от ужаса. — Ой… — Вот тебе и ой. Таль сел на диван, и под его протяжный скрип лица скривились одинаково и у старшего, и у младшего. Аська посопел немного. Теперь все на места стало. Только чего Таль сразу не сказал-то? — Гавранович и Баранцев правильно сделали, что убежали. Тебе тоже следовало. Так понятнее? Это видимо, чтобы добить Аську окончательно. Чтобы еще и стыдно стало. Только вот стыдно Аське не было, сейчас он злился скорее на неумение брата объяснять нормально, по-человечески. И кто тут еще дурак тогда? Аська сел рядом, Больцмана затащил на диван (кот был только рад), и произнес хмуро: — Я думал, ты разозлился. — А я испугался, — произнес серьезно Таль. И ладонью по золотым кудрям провел аккуратно.