A Well Respected Man

«Учения, учения.., какой от этого цирка толк?» — думал Билл 12 сентября 2020, за два месяца до того, как Сержант Гриффитс запрется вместе с ним в подсобном помещении Дома. Он обнаружил, что разозлился сразу, как только вышел из освобожденной для учений лесничей конторки, тут-же намок под дождем. И понял, что следующие часа четыре-пять у него не будет возможности переодеться. Кертис Гриффитс стоял прислонившись плечом к задней стене конторки и курил. Билл видел крошечный огонек трепещущий в темени холодного Уэст-Мидлэндского вечера. Уже начинало темнеть. — СГТ? Не найдется прикурить, а? Что-то приперло вообще жесть. Да, он, конечно мог бы попросить сигарету у Коннора, и у Джоззи. Но они все, как собственно и Билл курили "Бенсон энд Хеджес". Дешевую дрянь, которая на вкус как первая в жизни сигарета — горькая, тяжелая, с послевкусием рвотных масс. К тому-же британская. Но Гриффитс.. О, нет. Он покупал только "Типарилло", с беленьким, пластиковыми фильтрами, всегда с ментолом. Чистая американщина. Билл всегда улыбался, вспоминая текст из рекламы: "Ну что, предложишь ей покурить, или будешь продолжать пялиться на её карандаши?". — Сколько раз мне вам повторять — я не привокзальный ларек. Биллу почему-то показалось, что эти слова Гриффитса как никакие другие были насквозь пропитаны отеческой любовью и строгостью сержанта к своему отряду. Он улыбнулся. Слышался тихий шелест — дождь стучал по листьям многолетних вязов. Запах сырой земли перебивал даже сигаретный дым. — Последний раз, Ковбой, — сказал Гриффитс и протянул поразительно белую сигарету, но когда Билл взял ее, резко схватил его за рукав и дернул на себя, — я серьезно. Еще раз и заставлю сожрать пол пачки, и запить двадцатипроцентными сливками. Есть контакт? — Да, сэр! Боже, я понял! Такой уж наш сержант Гриффитс, подумал Билл с удовольствием закуривая, он дает тебе поблажки. Много поблажек. Идет на уступки. Но как только замечает, что ты пытаешься сесть ему на шею — валит на землю и выбивает из тебя все сопли. Они немного поговорили. О преждевременном облысении, доставшемся обоим как семейная реликвия, по наследству от отцов. О Бенойте, который навсегда исчез с горизонта. Билл курил медленно. Краем глаза он увидел как Гриффитс притаптывает окурок, стряхивает с плеча известку. Сначала Билл понял, что выронил только наполовину скуренную сигарету, и только потом до него дошло, что сержант ударил его в шею. Эй, кто выключил свет? Борьбы не было. Когда тяжелая рука сержанта схватила Билла за плечевой крепеж бронежилета, он попытался ее отодрать. Тогда Гриффитс вдавил пальцы в ямку между его ключиц. Билл бы наверно и заорал, если бы не спазм, стиснувший горло. Его волокли в глубь леса. Он спотыкался, ловил ртом воздух, цеплялся за запястье сержанта, но освободиться уже не пытался. Ветки оцарапывали лицо. Оборачиваясь Билл видел уплывающие вдаль желтые огоньки окон конторки. Там ребята, наверно только начинают раскачиваться перед учениями, и даже не догадываются, что их сержанту кровь к башке прилила. Ха-ха! Гриффитс швырнул Билла на мокрую траву. Необычайно ясно от шока Билл видел темную фигуру сержанта, белую надпись «ПОЛИЦИЯ» на его бронежилете. Ничего не понимая наблюдал, как он скидывает с плеча свою «Лизу», винтовку L119A1. Щелкнул магазин. Конторка осталась далеко позади, а ствол «Лизы» смотрел Биллу прямо в глаза. — Даю тебе две минуты. Назови хоть одну причину не проделывать в твоей голове дырку, через которую можно будет читать газету. Время пошло. Холодный дождь бил по лицу. Билл медленно и осторожно перевернулся на бок, приподнялся на локте. Гриффитс стоит слишком далеко. Тут ничего не успеешь сделать. — Это одна из ваших мозговыносящих проверок на вшивость, правда? — спросил Билл, — это какой-то тест? — Точно. Тест. Просто хотелось проверить, что ты будешь делать, когда поймешь, что я в курсе; сволочь незаконно продающая шпане метрополитенского района оружие — это ты. Дай угадаю, ты думал, что если зароеш косточки в иностранном банке, я их не учую. Точно, Билли? Билл не многое знал о конспирации, но все равно старался работать осторожно. Уж точно осторожнее того олуха из Нью-Йорка, который рекламировал свою незаконную лавку в «Инстаграм». Все, что Билл делал это покупал оружие, а потом перепродавал с чудовищной наценкой тем, кто не имел права им пользоваться. Мигрантам, уголовникам. Ну да, шпане метрополитенского района. Он знал, что в конце концов его поймают. Что будет громкий суд, будут журналисты. Пустят репортаж по новостному каналу. А еще напечатают скандальную статейку в «Дейли Миррор», что-то вроде «Констеблю предъявлено обвинение в незаконной продаже дохренадцати единиц оружия». Ну, не прям так конечно. Билл думал, что готов к этому. К тому времени, как начнутся суды у него будет достаточно денег чтобы все замять. Господи, нельзя быть к этому готовым! Нельзя быть уверенным в том, что судья не подкинет тебе еще одну статейку за коррупцию! Он никогда не был готов к тому, что его поймают. Особенно к тому, что это сделает Кертис-сегодня-злой-завтра-добрый-Гриффитс. — Слушайте, все не так однозначно, — сказал Билл. Вслух это прозвучало куда тупее, чем в его голове. Он слышал, как сердце начало стучать в горле и висках, ноги внезапно похолодели, — давайте не будем проливать кровь? Гриффитс молча поднял в воздух руку. Выставил два пальца, один загнул. Минута прошла. — Сэр, не берите грех на душу. Прошу вас. Я исчезну из вашей страны, обещаю, — голос Билла дрожал, он говорил несвязно, — я отдам вам все деньги, что заработал. Все до копейки. Боже, я отловлю всех, кто у меня отоваривался и брошу вам под ноги! Что вы от меня хотите? Я сделаю что угодно, только пожалуйста, не надо! — Что, даже отсосешь? Билл испытал потрясение, сродни тому, какое можно испытать получив пощечину от случайного прохожего. Он почувствовал как внизу живота скрутился тяжелый комок чистого ужаса и отвращения. Иисусе, пусть лучше пристрелит. Возможно страх отразился на его лице. За какую-то долю секунды Гриффитс очутился рядом и пнул Билла в живот. Потом снова. И снова. Эй! Включите свет, не смешно уже! Внутренности обожгла страшнейшая изжога. Рефлекторно Билл попытался закрыться руками, и мысок тяжелой кроссовки врубился в его пальцы. Щелкнули суставы. Билл даже не успел вскрикнуть — та же кроссовка ударила его по челюсти. Гнев Гриффитса был далек от праведного. Он ненавидел в Билле не преступника. Даже не констебля наплевавшего на присягу. Он ненавидел американца. И разве Билл не знал, что так будет? Разве не в этом, была причина того, что он так и не смог заменить Донована Бенойта? Разве когда он переехал в Англию, и сказал: «Эй, я родился в Бостоне, я тоже, практически англичанин», разве Англия не ответила «Друг мой, с чего ты взял, что мне не насрать?» И, в общем-то все было нормально. Возможно ему постоянно напоминали, что Биг Бен бьет не для него, что эти задорные, черненькие такси (Кэбы. Англичане называют их кэбами. Странные англичане, которые называют задницу задом, а лифты подъемниками. И никто ничего не объясняет. Разбирайся сам, друг мой) ездят не для него. Возможно один вечно прыщавый коллега поздравлял его с днем святого Патрика, и в этом поздравлении было столько фальши и ехидства, что Билл едва сдерживался чтобы не начать мордобой. Черт побери, ему ведь дали позывной «Ковбой». И не забывали напоминать, что среди них он был и будет куда большим ниггером чем Дон. Но все было нормально. Он работал в этом региональном центре уже шесть лет, и отряд практически поверил, что у пришлого из одной злобной страны есть имя, и есть душа. И что-же сделал Билл? Начал пользоваться своим служебным положением, чтобы заработать грязные деньги на нелегальной продаже оружия. Теперь, когда он лежал на траве и корчился от ударов, его мозг внезапно обрисовал ситуацию именно так, как ее видело черно-белое мышление сержанта Кертиса Гриффитса. Билл привез сюда, в Лондон «настоящие» США. Торговлю оружием. Заработок на чужой войне. Бизнес, мои друзья, потомки великих отцов-пилигримов! Если мы что-то и умеем хорошо делать, так это бизнес на войне и оружии! У нас это в крови. Он взял и подтвердил весь тот бред, в который верили его сослуживцы-лайми¹ об американцах. Удары прекратились, и Билл осторожно, трясясь всем телом выпрямился на траве, тихо застонал. Ясно мыслить он уже не мог. Не было ничего, кроме боли. Боли и запаха мокрой земли. Перед глазами маячили два черных столба ног Гриффитса. Он что-то говорил. Слова долетали до мозга Билла медленно, будто им приходилось щемиться сквозь ватные затычки в ушах. — Я хочу чтобы ты полностью осознал ситуацию, — Гриффитс говорил тихо и дружелюбно. Как будто не направлял на Билла ствол «Лизы», — я долго за тобой следил. Долго сомневался. Не хотел чтобы получилось так, что я кричу «волк!», а волка оказывается нет, понимаешь? Так что я по крупице собирал твою подноготную. И складывал всё на флешку. Насобирал достаточно, поверь. А знаешь куда я потом дел эту флешку? Билл, не шевелясь поднял глаза на Гриффитса. На его мягкую, отеческую улыбку, ствол «Лизы». Он не знал, но догадывался. — Запечатал в конверт и отдал одному надежному человечку. Мы договорились, если я умираю — без разницы как — он отдает эту флешку нашим коллегам, детективам. Ты понимаешь меня, Билли? Согласен, схема стара как мир, но при этом надежна, не правда-ли? Я понимаю, что есть львиная доля вероятности, что мой человечек сунет в это дело свой нос. Нам остается только надеяться, что он не отправит нас обоих в тюрьму. Запах травы и прелой осенней листвы заполнял ноздри. Бок уже начинал промерзать. Да, Билли, он ухватил тебя за яйца. Крепко ухватил. Нет, Билли, ты не сможешь убить его, злись хоть до посинения. По хорошему ты теперь обязан его собой от пуль закрывать. — Если ты сейчас дернешься, — сказал Гриффитс. Его голос от чего-то становился низким и гудящим, — мой палец тоже совершенно случайно дернется. Ты не сможешь дать мне отпор. Не в таком состоянии. Твой единственный шанс выжить, и не загреметь в тюрьму — делать то, что я скажу. А теперь поднимись на колени. Это заняло время. Руки тряслись от боли и холода пронизывающего мокрую одежду. Билл двигался медленно. — Хорошо. Теперь открой рот. И Билл открыл. По крайней мере, прошло уже больше двух минут, и никто до сих пор не читает газеты сквозь дырку у него в голове, ха-ха. Пламегаситель «Лизы» задел нижнюю губу, потом Билл ощутил на языке его холод, металлический вкус. Он слегка стукнулся о зуб, и глухое «пом» раздалось по всему черепу. Гриффитс приказал, и Билл подчинился — вытянул шею, подался вперед, навстречу пламегасителю. Двигал головой, упираясь ладонями в колени. Зубы постукивали о металл — Билл трясся от холода. Он заметил, как Гриффитс неловко переступил, расставил ноги немного шире, мысками наружу. Биллу даже не нужно было смотреть, он и так знал — у мудака стояк. Ладонь Гриффитса легла на затылок, и прежде чем Билл успел что-то сообразить, толкнула голову вперед. Пламегаситель «Лизы» скользнул вниз, по языку и ткнулся в заднюю стенку горла. Все в груди Билла конвульсивно сжалось, плечи передернулись. Гриффитс тут-же схватил его за подбородок, заставил запрокинуть голову, и пламегаситель провалился дальше. Билл почувствовал, как его желудок сделал сальто, вбросив кислоту в пищевод. Диафрагма конвульсивно забилась — Билл не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни кашлянуть. Его горло стиснулось вокруг ствола «Лизы», и Биллу показалось, что это не винтовка, а лезвие ножа. Он вцепился в нее руками, но не смог оттолкнуть. Из глаз брызнули слезы. Сержант, пожалуйста, поиграли и хватит, мне больно. Прошу вас, прекратите! Задыхаюсь КЕРТ БЛЯДЬ Я ЗАДЫХАЮСЬ! Каждая попытка кашлянуть обжигала все внутри болью, но Билл не мог остановить это. Его всего колотило. Ночь стала темнее, он понял, что теряет сознание. И тогда «Лиза» выскользнула из его глотки. Билл громко вдохнул, будто вынырнул из воды, и повалился на землю. Он кашлял и не мог прокашляться, было больно, Господи, как же больно. Во рту смешался вкус стали и желудочной кислоты. В груди что-то тупо ныло. «Интересно, — взметнулась истерическая мысль, — возможно ли надорвать диафрагму?» Если да, то он, пожалуй ее надорвал. Гриффитс говорил. Билл совсем его не слышал. Только уловил момент возникшей тишины, и наугад вкинул «Да, сэр». Кажется даже впопад, потому что Гриффитс кивнул ему и ушел. Учения прошли хорошо. Билл отлично справился, снял двух террористов — Дона и Коннора, а Бассет, лапушка заложник остался цел и невредим. Иногда на Билла накатывал кашель, голос звучал хрипло, он старался говорить поменьше. На пути обратно в Дом Джоззи, ехавший рядом, наклонился к нему и спросил, что это с ним случилось, и почему он такой бледный. Билл скорчил рожу, ответив, что простыл, и вообще он ненавидит дожди. «Я надеюсь ты все понял. Сейчас ты отыгрываешь свою роль в учениях. Потом мы вернемся в Дом, разберем операцию, а после некоторые из нас пойдут в патруль, другие — в том числе ты — разойдутся по домам. Ты ляжешь и будешь спать до утра. Утром встанешь, умоешься, позавтракаешь, начистишь ботинки и пойдешь на работу. Ничего в порядке твоей жизни не изменится. И не надо глупить. Не надо пытаться бежать от меня. Я найду тебя раньше, чем ты успеешь договорить: «Один билет до Катара, пожалуйста». Есть контакт?» «Да, сэр» Вернувшись домой Билл впервые искренне радовался тому, что живет один и никому не надо объяснять почему он выглядит так, будто его изнасиловали и убили. Остаток ночи он проспал крепко и спокойно, ему ничего не снилось. Ближе к утру его разбудил мочевой пузырь, но подняться сразу Билл не смог — стоило напрячь мышцы пресса, как в животе взрывалась маленькая петарда боли. Встал по будильнику, умылся, позавтракал, хотя ему казалось, что он ест не яичницу, а крупную щебенку, которая оцарапывала его горло острыми краями. Потом Билл пошел на работу. В его голове царила абсолютная пустота. «Мы должны двигаться дальше, понимаете? — так говорил Мэнни Рамирес² на каждом божьем интервью, — сезон продолжается и мы должны двигаться дальше» Дневной патруль прошел славно, никто даже не спросил про ссадину на подбородке. Сержант Гриффитс как и всегда оставался сдержанно приветлив и спокоен, а Коннор сыпал пошлостями на каждом шагу. На ужин Билл ел уже не щебенку, а мелкую фракцию. Как ни странно он совсем не простыл. По истечению двух недель после учений, когда с живота сошла последняя желтизна от синяков, Билл начал думать, что ему все это почудилось. Гриффитс ничего не знал о его теневом бизнесе. Просто Билл слишком уж боялся такого развития событий, вот ему и привиделось черт-те что. А что до болей в горле и синяков то Ой, да мало ли! Психосоматика. Не хотелось, ни в какую верить, что Гриффитс может быть настолько двуличной сволочью. Лживой мразью, уродом, гребанной помоечной крысой старымебанЫМГОНДО- ..не хотелось. Уходя в патрули и наблюдая за медленной жизнью Лондона, за тем как постепенно город погружается в серую, холодную осень, а по влажному асфальту бегают желтые листочки, Билл осознавал: ничего не изменилось. Ни город, ни отряд, ни Гриффитс. Изменился только сам Билл. Пересекаясь с сержантом в курилке, на терасе Билл по прежнему нервничал, но почти сразу начинал винить себя за эту нервозность. Потому что она была беспочвенной. Гриффитс, как обычно начинал издалека, говорил, что погода меняется, холодает, и у него начинает крутить все суставы. Потом беседа медленно и изящно перетекала в бейсбол и его уже невозможно заткнуть. Билл расслаблялся. Простите, мистер Броуди у вашего мальчишки немного чердак протек, ему приснилось, что вы — да, именно вы, представляете? — изнасиловали его винтовкой. И что у вас, простите за мой французский, на это дело встал член. Бред, правда ведь? Потом Гриффитс подкараулил его после ночного патруля, схватил за шиворот и закинул в свой кабинет. Билл оступился, попятился через все помещение — думал, что упадет, но наткнулся задницей на рабочий стол сержанта. С глухим постукиванием пошатнулся бюст Адама Смита, тот самый, у которого харизмы больше чем у Билла. Гриффитс запер дверь. Наступало утро, свет рассветного солнца, падающий в окно делал весь кабинет отвратительно красным. Красным было улыбающееся лицо Гриффитса, двинувшегося на Билла. Ничего не соображая, Билл ударил его по носу. Хрясть! Гриффитс сделал шаг назад. Его глаза округлились, они выражали растерянность, даже обиду. Из носа брызнула кровь. — Я тебя убью, долбанный лайми! — заорал рот Билла, совершенно отдельно от его мозга. Он чувствовал, что скалится, и тычет указательным пальцем Гриффитсу в грудь, но не помнил, когда это отдавал указание губам разъехаться, обнажив зубы, а руке подняться, — я тебя прикончу! Точно, Керт? Есть Контакт?! Гриффитс удивленно заморгал. Кровь капала на воротник его серой формы. Билл даже не мог сказать, что сильнее сбило сержанта с толку — внезапный отпор, или то, что его передразнивают. Потом все произошло очень быстро. Гриффитс ткнул ему в глаза пальцами. И Билл, даже не вскрикнув кинулся в слепую атаку. Гриффитс перехватил его кулак. А потом сжал мизинец и безымянный пальцы Билла в одной руке, а средний и указательный в другой, и дернул в разные стороны. Билл потерялся в боли. Это была ужасная боль, не самая сильная, но противная. Как заноза под ногтем, только хуже. Намного хуже. Он забылся — подумал, что сможет одолеть Гриффитса. Но это ведь было не простое чудовище, а чудовище, проработавшее в полиции чуть-чуть меньше, чем Билл прожил на свете, а в CTSFO с самого года их основания. А еще он забыл, что у Гриффитса в руках его судимость. Когда мысли Билла снова обрели ясность, сержант уже прижимал его спиной к стене, кровь капала Биллу на плечо откуда-то сверху. — Давай больше не будем, включать Валаамову ослицу, хорошо? — спросил Гриффитс, в голосе сквозило раздражение, — если, конечно не хочешь, чтобы тебя отделывал долбанный лайми. А то ведь я хоть каждый день могу тебе эту таблетку выписывать! Билл не понял смысл этих слов до конца, но они его испугали. Он не видел, только почувствовал, как Гриффитс накинул на его шею провод, а потом кожу обожгло, и резко стало больно и трудно дышать. Билл носил балаклаву — ветер в тот день был сырой и холодный. Теперь он задыхался вдвойне. А Гриффитс, тяжелая двухметровая громадина, навалился на него всем весом и прогудел прямо на ухо: — Пока ты не произнесешь полицейскую присягу без единой ошибки я тебя не отпущу. Билл снова кашлял. Провод, балаклава, вес сержанта, удушающий запах его пота и пены после бритья «Нивеа», его душило слишком много и сразу. Сдавленно, срываясь на хрипы Билл шептал; «Я, Чарльз Уильям Олстон, контртерростический специалист по огнестрельному оружию, торжественно и искренне заявляю и подтверждаю, что буду усердно и верно служить Королю в должности констебля..» Легкие Билла натужно и бестолково сжимались и разжимались, кашель отдавался болью глубоко в груди, как при бронхите. Он пытался отпихнуть сержанта, толкал его в грудь, но никакого толку это не приносило. «..честно, усердно и беспристрастно, соблюдая основные права человека и равное уважение ко всем людям; и что я буду, насколько это в моих силах способствовать..» Тут он запинался дважды, и ему приходилось начинать сначала. Еще во время заучивания присяги перед поступлением на службу эта строчка давалась Биллу трудно. Слишком длинные, слишком важные слова, а его бостонский акцент вбрасывал «р» туда, где их быть не должно и неуловимо превращал «а» в «э». Билл понимал, что для англичан это будет похоже на неразборчивый лай, пытался выговаривать каждую букву, как гребаный Нью-Йоркец, и постоянно сбивался. (Дружок, припаркуй-ка тачку на Гарвард-Ярде! ³) «..сохранению и поддержанию мира, предотвращать все преступления против людей и их собственности; и что, пока я занимаю указанную должность, я буду в меру своих навыков и знаний добросовестно выполнять все свои обязанности в соответствии с законом.» Один раз Билл пропустил «навыки», и ему захотелось разрыдаться от отчаяния. Легкие ужасно разболелись. Балаклава стала горячей и мокрой от его дыхания. Потом Гриффитс просто выкинул его из кабинета. И Билл стоял в коридоре Дома, красный, кашляющий, трясущийся, в чужой крови. Это, как позже решил Билл представляло для сержанта отдельный вид удовольствия; оставить бедняжку Ковбоя в неловком положении, без малейшего шанса адекватно объяснить свое состояние, если на него кто-то наткнется. Скажи им правду, Билли. Скажешь? Стараясь не хрипеть слишком громко, Билл доковылял до комнаты отдыха и разлегся на софе. Тут-же на него навалилось страшное головокружение и тошнота. Тусклые неоновые лампы светившие с потолка вдруг сделались такими яркими, что обожгли его глаза как сигаретный дым. На секунду ему показалось, что на него падает потолок, и он обреченно приподнялся и сел, откинувшись на спинку. Лучше не стало, но, хотя бы тошнота отступила. В горле стоял вкус желчи. — Тебя что, отдубасили? Билл повернулся на звук голоса (комната продолжала поворачиваться еще какое-то время, после того так его голова замерла). Коннор, сонный, как обычно не расчесанный лежал на соседней софе, там, где тысячу лет назад сидел Джоззи тихо напевающий «Очень уважаемого человека». Он часто моргал, облизывал губы спросонья. Вообще-то у него был выходной. — Упал, — сердито ответил Билл. И Коннор прочел в этом слове все, что должен был прочесть: «Не твое собачье дело, мистер Пэдди». Он безразлично кивнул, повернулся на другой бок и почти сразу засопел. Только облегчения Билл не почувствовал. О нет. В его мозге прорвало чертову дамбу. После учений в Кэннок Чейсе разум Билла провалился в какую-то тупую дрему. Он ни о чем не думал, ни о чем не беспокоился. Ел, спал, работал, болтал с Гриффитсом о том, насколько хороши питчеры сборной Великобритании, а его мозг превратился в пустынную полоску влажного, осеннего асфальта. Машины по ней больше не ездили, только ветер с громким шорохом гонял пожелтевшие листочки. Билл выстроил дамбу вокруг 12 сентября. Она называлась; «Тебе просто все это почудилось. Ты не сломался, не страдаешь. И у тебя всё ох, как хорошо, и у тебя всё ох, как прекрасно, и ты ох, как здоров своим телом и своим духом». Ему не привиделось, нихрена не привиделось! Садист Гриффитс все знает. И теперь использует Билла в качестве своего личного мальчика для битья. Мальчика, который ничего не скажет против. Потому что если скажет — проснется в тюряжке. Ему это нравится: ломать Билла, мучить его, топтаться по его мужскому достоинству и притворяться, будто ничего не происходит. Осознание нахлынуло на него как цунами, безжалостно, за какую-то долю секунды. Он втянул воздух сквозь зубы (Коннор недовольно застонал во сне, вытянулся, и снова засопел) почувствовал, как по затылку разлился жар. Бенойт. О, Господи! С растущим ужасом и ненавистью Билл представлял эту картину; мальчишка, с белой полоской на лбу, от еще не разгладившегося пореза идиота, хнычет, заламывает руки (руки, убившие заложника несколько секунд назад) и повторяет: «Я не хотел! Я не хотел!». А ледяной, жестокий ветер гудит продувая ограждения крыши Ретейла, порывы толкают Бенойта и Гриффитса в спины. Донован Бенойт, в таком уязвимом состоянии провел наедине с чудовищем бог знает сколько времени. Что Гриффитс с ним сделал? Что такого он, черт возьми сделал с Бенойтом, что тот убежал из CTSFO? По пути домой Билл заметил, что одна его штанина мокрая. Сначала подумал, что обмочился, когда сержант его душил. Но потом понял, что все куда прозаичнее: больной мудак Гриффитс просто кончил на его джинсы. Биллу пришлось признаться себе в двух вещах; это не первое домогательство Гриффитса. И не последнее. Когда ему снова захочется поиграться он просто возьмет свою любимую игрушку с полки. Возможно спустит на нее, прежде чем вернуть на место. Больше Билл не расслаблялся. Просто не мог физически. Даже валяясь дома, на диване, с бутылкой Керлинга в руке, он постоянно оглядывался. Вдруг Гриффитс накинется на него сзади? Огромный и беззвучный, как йети, с темными пятнами подмышками и разящий «Нивеей». Сунет его голову в работающую микроволновку и скажет; «Спой-ка мне гимн Англии. Тогда и отпущу. Но смотри не фальшивь, а то придется начинать сначала. Есть контакт?». Гриффитс висел над ним как Дамоклов меч. Они по прежнему говорили о бейсболе. И Билл с удовольствием вдыхал восхитительный, ледяной дым ментолового "Типарилло", щуря один глаз. Но теперь чувствовал, как сжимается его мошонка, всякий раз, когда он оставался в курилке наедине с Гриффитсом. Да, сэр, это действительно прекрасно, что Англия так здорово выкладывается на мировом чемпионате, я просто немного задумался. О том, когда вам в следующий раз приспичит.