Какой красивый мальчик

— Какой красивый мальчик, — шелестит волна, ласкающая борт корабля. — Какой красивый мальчик, — поет летний ветер, запутавшийся в парусах. — Какой красивый мальчик, — кричат чайки высоко в небе. А он уже не кричит. И криков других не слышит. Он вообще ничего не слышит. Ни скабрезностей, выплевываемых зловонными беззубыми ртами, ни звонких ударов ладоней по голой коже, ни шлепков их бедер о его бедра. Сколько их еще будет? Сколько уже было? Считать он тоже перестал. И бояться, наверное, тоже. Какой в этом смысл, если все и так известно. Он знает, что когда с ним закончит этот матрос, место у него между ног займет другой. Может быть, спустя какое-то время, это наконец закончится, может быть, к тому времени когда закончит последний из них, бывший первым снова захочет насадить его на свой член, а, может быть… Он поворачивает голову влево и видит того, кто пока и пальцем его не тронул. Нет, страх еще не покинул его, ему, кажется, есть, чего бояться. Не боли, не унижения, не насилия — неизвестности. Почему этот человек не делает ничего, только наблюдает? На что он способен? На что способны другие, он, увы, уже примерное понимает. И он смотрит. Пытается разгадать эту загадку. Пока его переворачивают, как куклу, то на живот, то снова на спину, он смотрит. Человек стоит прямо и неподвижно, сложив руки за спиной, и ничто в его позе и внешности — ни суровое выражение лица, расчерченного жутким шрамом, ни синий драгоценный камень в пустой глазнице, ни длинная светлая коса, перекинутая на грудь, — не сулит подсказок. Он так увлечен рассматриванием незнакомца, которое помогает отвлечься от того, что с ним происходит, что замечает, что его больше никто не трахает, только когда незнакомец расцепляет руки и начинает двигаться. Палуба затихает. Толпа расступается. Не слышно больше ни грязных разговоров, ни даже шепота. И он понимает — это их капитан. Капитан подходит к нему и протягивает руку в перчатке, помогая встать. Он почти не чувствует боли, потому что ожидание ее страшнее, чем сама боль. — Эка они тебя, — тихо и как будто участливо говорит одноглазый капитан, разглядывая его, избитого, окровавленного и голого, и он не понимает, что и думать, и он боится того, что последует за этой короткой фразой. — Воды, — снова говорит капитан, и он не успевает вдохнуть, как легкие сводит холодом, когда на него из ведра обрушивается ледяная вода. Соленая, конечно. Глаза жжет, а тело крупно перетряхивает. — Платье, — снова слышит он. Нет, кажется, этот человек не умеет говорить длинных предложений. Кажется, ему это просто не нужно — достаточно одного жеста, и все тут же ринутся выполнять приказ своего главаря. Вот и сейчас — минуты не проходит, а в него уже летит какая-то тряпка, оказывающаяся при ближайшем рассмотрении платьем. Грязным, розовым платьем с ужасающе безвкусными рюшами и оборками из цветов, полуистлевших от времени. Поневоле в голову приходит мысль о том, кто надевал это до него. Наверное, капитан видит что-то в его глазах, потому что подходит ближе и улыбается почти ободряюще. Оказывается, говорить он все же умеет. — Я не буду тебя трахать, не бойся. Это — чтобы согреться. Надень. Голос у него — лед. В наступившей тишине этот тихий голос — как раскат грома на горизонте в ясный день. И он надевает платье. Дешевая ткань неприятно липнет к мокрой коже, и верх платья становится мокрым от воды, капающей с волос. И капитан подходит к нему, и убирает волосы от лица, и кладет руки на плечи, и давит, давит, давит. — Хороший мальчик, — говорит капитан, а он открывает рот и не говорит ничего. Потому что, что тут скажешь. И он снова не знает — не хочет знать, — сколько это продолжается, проваливаясь куда-то в синеву летнего неба, крик чаек и плеск волн. Звезды крупными яркими сапфирами мерцают на ясном небе, и он долго размышляет о том, как это странно, ведь сейчас середина дня и звезд просто не может быть видно. А потом его рвет. Он не может удержать в себе семя, стекающее в глотку, и оно выплескивается на палубу, прямо ему под ноги. Кажется, из носа тоже течет, из глаз — совершенно определенно. — Ну вот и все, — тихо говорит одноглазый капитан, обходя блевотину и разворачивая его к себе с другой стороны. Он обтирает платком его лицо, приглаживая нежно волосы, убирая со лба, заправляя мокрые пряди за уши. — Вот и все. Ты не только красивый, знаешь? Ты еще и хороший. Такой хороший мальчик. От этой нехитрой, до тошноты неуместной похвалы, этого нежного касания пальцами вверх-вниз — от уха к шее — хочется выть во весь голос. Но страшно издать лишний тихий вздох — не то что крикнуть, страшно пошевелиться, страшно поднять глаза. Поэтому он ждет. Коленки болят от долгого стояния на твердом дереве, но он не шелохнется. Матросы, притихшие, такие же недвижимые, привыкшие к тому, что их капитан никогда не повышает голоса, тоже ждут. — Сходню, — наконец произносит капитан, продолжая лениво играть с его волосами, и палуба оживает. Кто-то улюлюкает, предвкушая зрелище, кто-то хлопает себя по ляжкам, кто-то недовольно цокает языком, наверное, огорчаясь, что лишится удовольствия трахать каждый день такого красивого мальчика, кто-то уже тащит к борту доску. Он знает, что такое сходня, у него дедушка моряк. Он не думал, что можно страшиться сильнее, но ужас с новой силой ударяет в грудь, как ветер в парус. Он не думал, что можно унизиться сильнее, но он дергается всем телом в намерении упасть еще ниже, лизать сапоги, умолять, если понадобится. — Пожалуйста, пожалуйста, — все, что получается выдавить из себя. Он знает, что нужно просить, но о чем, вспомнить не может. Рука в волосах больше не держит нежно. Нежность сменяется болью, рука поднимает его за волосы, ощущение такое, будто с него снимают скальп наживую. Как ни странно, на мгновение это заставляет вспомнить о том, кто он такой на самом деле. Хотя, наверное, здесь это никого не интересует. — Моя мать принцесса, — еле ворочая языком, выдает он, оказываясь лицом к лицу с капитаном. В здоровом глазу капитана начинает рождаться насмешка, мертвый — холодит душу своей синью. — Она заплатит вам. Сколько скажете, заплатит. Только отпустите меня, пожалуйста. Отпустите. Теперь капитан улыбается открыто. Наверное, и глаз его прищурен и смеется тоже, но он смотрит только в тот, где сапфир, завороженный, не имеющий воли оторвать взгляд. — Отпущу, конечно, как не отпустить. Такой красивый мальчик. Или… девочка теперь? И все вокруг смеются. И это так унизительно после всего. И это так больно. Больнее, чем сбитая кожа на спине, саднящее горло и окровавленный зад. Унизительнее, чем розовое платье с оборками, стояние на коленях, холодная вода в лицо и мольбы о пощаде. Ему все равно умирать, а две руки у него пока еще свободны. И он вцепляется этими руками капитану в лицо — получи девочку! И царапает кожу и дерет, что есть сил. Чувствует гладкость камня под подушечками пальцев, слышит, как кричит тот, что продолжает держать его за волосы, и на короткий миг чувствует удовлетворение. А потом его бьют по затылку, и он не чувствует больше ничего. Когда он приходит в сознание, его руки связаны за спиной, глаза завязаны, а ноги свободно свисают по краям доски. Голову ведет кругом, и если бы он мог коснуться затылка, он уверен, что на руке осталась бы кровь. — Очнулась принцесса? — ревет сзади чей-то голос, и в ту же секунду волна бьет его в грудь, чуть не сбивая вниз. Корабль уже на ходу, и это совершенно не помогает удержать равновесие. Он цепляется за доску ногами, жаль — руки связаны, да он бы и зубами вцепился, если бы мог. — Вставай, красавица, время прогулки, — кричит другой голос, и позади него все взрывается смехом. — Такая знатная хорошенькая леди, наверняка, любит прогулки, — смеется третий. Все замолкают разом, и он понимает, что это означает. — Давай так, красавица, — говорит капитан тихо, не стараясь быть услышанным, но он слышит, — дойдешь до края, а потом обратно, и я сохраню тебе жизнь. Будешь ублажать моих матросов, ты им понравилась. Интересно, скоро ли он умрет, если сейчас взять и прыгнуть? Мучительно ли это будет? Долго ли ему терпеть боль? Жалкий, какой же он жалкий. Он поднимается на трясущиеся ноги и медленно, несмело начинает идти вперед. Доска мокрая и скользкая, но босые ступни чувствуют каждый набитый на ней брусок, и он движется вперед, останавливаясь, когда пальцы правой ноги чувствуют под собой пустоту вместо дерева. Теперь нужно развернуться, только развернуться, он сможет, сходня достаточно широкая, это не хлипкая доска, но как же страшно! Его колотит от страха сильнее, чем от холода, страх гонит его вперед и страх же свинцовыми башмаками пригвождает его к месту. Он не слышит ничего, кроме хода корабля, разрезающего волны, ему кажется, что все сгинули, растаяли сном в жаркий летний полдень, а потом он слышит тихое: — Бу. Волна некстати лижет ноги в тот самый миг, когда он вздрагивает, напуганный, и никак не удержать равновесие со связанными за спиной руками. Правая нога скользит в сторону, и он заваливается на бок, больно ударяясь бедром. — Жаль, красивый был мальчик, — слышит он чей-то разочарованный голос, проводящий черту его жизни. «Я еще здесь! Я не был, я есть!», — ему хочется кричать, но все силы уходят на попытки подтянуться. Мокрое платье тянет вниз, напоминающая шелк ткань скользит вдоль брусков сходни, и он чувствует, что это конец. А потом он чувствует ледяную воду, заполняющую рот и нос, рвущую легкие, мокрые многослойные юбки, обхватывающие его холодным коконом над головой, заставляя забыть в этой кромешной тьме, где его руки, а где — ноги. Он еще борется зачем-то, пытается всплыть, бултыхаясь всем телом, как рыбина на крючке, но вскоре сдается. Краем сознания он еще понимает, что ему холодно и больно, он чувствует, как стучит сердце, как в ушах шумит кровь, как страх заполняет остатки разума, а потом… потом от него остается одно только тело, а сам он не чувствует ничего больше. *** — Какой красивый мальчик, — ревет шторм далеко на горизонте. — Какой красивый мальчик, — плещется в дубовых бочках ром, которого внутри него уже так много, что тошно. — Какой красивый мальчик, — звенит монета, которую его матросы бросают очередной шлюхе там, наверху. Его лихорадит. Старый шрам на лице ноет так, будто получен вчера, и ни рому, ни маковому молоку не справиться с этой тупой, охватывающей все его существо болью. Встать с койки получается не сразу. Нетвердой походкой он добирается до двери собственной каюты и распахивает дверь. Прямо в лицо прилетает подол розового платья с ужасными цветами, и все внутри холодеет. Не может быть! Проклятый мальчишка утонул, утонул. Он не мог выжить, просто не мог! Он сам видел, как тот ушел под воду в открытом море. — Ма-а-альчики, а вы говорили, ваш капитан к нам не присоединится, — нарочито игриво тянет проститутка, и наваждение рассеивается. Он видит теперь, что платье не розовое, а зеленое, и на подоле у него не цветы, а разводы грязи с улиц очередного портового городишки, названия которых он больше не в силах запоминать. Он игнорирует ее руку, тянущуюся к нему, он не слышит слов, которые продолжает говорить девка с улыбкой на разукрашенном лице, он смотрит на низ ее платья, где узоры грязи вдруг сменяются цветочными и, кажется, понимает, что должен сделать. — Отдать швартовы, — хрипит он, не отрываясь от платья вертлявой шлюхи, а с палубы продолжает литься музыка и гомон пьяных голосов. Тошнота подкатывает к горлу, грозя пролиться ромом на собственные сапоги, а голову сдавливает железным обручем боль, но он шагает на палубу и кричит во все горло. — Отдать швартовы! Еще месяц назад одно его появление способно было заставить эту падаль заткнуться и начать выполнять приказы, но сейчас, хоть и притихшие, они просто смотрят на него. «Безумец», — слышит он громкий шепот сбоку от себя и поворачивается на негромкий голос. — Кто это сказал? — снова кричит он, выхватывая кинжал из ножен и направляя его в толпу. — Кто! Это! Сказал?! Все молчат, и это хорошо. Это значит, они все еще боятся. Они не двигаются с места, не спешат делать то, что им сказано, смотрят прямо, не опуская голов, и это плохо. Это значит, они боятся недостаточно сильно. — Капитан, — вдруг раздается сзади, и рука с кинжалом разворачивается на сто восемьдесят градусов. Сам он пятится на несколько шагов назад, так, чтобы видеть всех, ну или почти всех — насколько позволит слепая сторона и одурманенный ромом и болью мозг. — На горизонте шторм, выдвигаться сейчас, в ночь, — гиблое дело. — Спрашивал ли я твоего совета? — шипит он, приближаясь к своему первому помощнику — кто как не он, мог позволить себе такую дерзость. — Или я отдал простой приказ?! — Мы потеряем судно и людей, — твердо продолжает помощник, сплевывая темную от жевательного табака слюну, — если выполним этот приказ! Вы, капитан, в последнее время… — он замолкает резко, не договорив, потому что с кровью в горле говорить трудновато, а капитан проворачивает кинжал, воткнутый в шею, смеясь, как безумец, которым все его считают. Которым он теперь является. С тех пор, как… Он слышит женский визг и вспоминает о шлюхе. — Раздевайся, — приказывает он, указывая кинжалом в ее сторону. С острия капает кровь, и это является аргументом само по себе. Идиоты. Трусы. Отребье. Они могли бы наброситься на него и одолеть вдесятером. Но страх еще силен в них, ох, как он силен. А потому они просто стоят и смотрят. А шлюха… — он снова переводит взгляд в ее сторону — ну да, раздевается, конечно. Платье падает к ее ногам, и он почти шепчет, прямо как в старые добрые времена: «отдать швартовы», кивая в сторону трапа. Лица матросов сливаются в одно, и он уже не понимает, кто отвязывает трос, а кто выпроваживает девку. Все, что ему нужно — это ее розовое платье с цветами и ром, много рома. Столько рома, чтобы проспать до утра. В следующий миг он снова у себя в каюте. Он не помнит, как оказался здесь, не знает, сколько времени прошло. Что остается прежним, так это боль, пронзающая все нутро, мешающая вспомнить о том, что нужно сделать. Он обхватывает голову руками, надавливая на виски, и бредет к распахнутой двери, пытаясь рассмотреть палубу, которую отчего-то не видно. Несколько долгих секунд ему кажется, что реальности за дверью вовсе не существует — ее будто завесили плотной серой шторой, а потом он понимает — это туман. Туман такой, что не видно ничего дальше вытянутой руки. Паника заползает в душу — или то, что от нее осталось — влажным соленым воздухом, клубящимся над морской гладью. Гладью… Он подходит к борту корабля и почти перевешивается за него, пытаясь всмотреться в горизонт, где еще ночью бушевал шторм. Где теперь этот шторм? Сколько времени он проспал? Где его команда? Последний вопрос заставляет безумно заозираться по сторонам и задаться следующими — а не спит ли он? А в уме ли он? Он мечется по кораблю — от носа к корме, как загнанный дикий зверь, как мальчик, окруженный зубоскалящими матросами. Мальчик! Где же ты, мальчик! Холодно тебе, наверное, там, где ты оказался из-за них. «Не из-за них, из-за тебя», — пробирается в голову голос мальчишки, пока он сам мерит шагами заволоченную молочно-белым туманом палубу. — Эй, не меня ли ищешь, капитан? — вдруг спрашивает туман насмешливо, и он чуть не падает от неожиданности. Или падает. Ударяется головой, наверное, потому что в то, что он видит, невозможно поверить. Он подползает к борту корабля — и как только оказался на коленях, упал все же, что ли! — и смотрит, смотрит, смотрит. Там в воде — мальчишка. Живой. Мертвенно бледный только. Лицо мальчишки — грустное, с изломанными бровями, искусанными губами, мокрыми волосами, налипшими на лоб, виски и щеки, — неприятно контрастирует с усмешкой в голосе, который только что говорил с ним. — Это ты? — тупо спрашивает он. — Холодно, — только и отвечает мальчик с тихими всхлипами. — Сейчас, сейчас, — он поднимается на ноги резко, снова падает, не устояв на влажной от воды палубе, и больше встать не пытается. Да где это чертово платье! Только не пропадай, только не пропадай, только не пропадай. Он находит шлюхино платье, ползет обратно к борту и скалится, поняв, что мальчишка никуда не делся, он там, на воде. И он трясет рукой с зажатым в ней мокрым грязным платьем, которое вряд ли способно кого-то согреть. Мальчишка смотрит на платье. Мальчишка начинает хныкать. — Холодно. Холодно. Холодно. — Сейчас, сейчас, — снова повторяет он без единой связной мысли в голове, отбрасывая мокрую тряпку от себя. — Иди ко мне. Иди сюда, забирайся. — Ты ополоумел, одноглазый? — злобно ревет туман, разрывая ему барабанные перепонки, посылая лед по венам, пока брови мальчишки распрямляются, щеки покрываются румянцем, а улыбка ползет тетивой по нежному округлому лицу. Красивый. Какой же красивый мальчик! — Я не могу, — то ли печально, то ли кокетливо говорит тот, кто некогда был принцем, и смотрит с тоской куда-то влево и вниз, прежде чем поднять свои огромные глаза и взглянуть прямо на него. От этого взгляда не оторваться, но он прилагает усилие и смотрит туда, куда недавно смотрел мальчишка. Разрази его гром, если там не хвост — почти рыбий, только крупнее, размером чуть длиннее и толще обычных человеческих ног, с крупным, раздвоенным плавником. Даже сейчас, в тумане, жемчужного цвета хвост выглядит невероятно, и ему до дрожи хочется узнать, как все эти прожилки и чешуя сверкали бы и переливались на солнце. — Ну, капитан, теперь понял? — смеется мальчишка, откинув голову, и ничего так не хочется, как припасть к этой обнаженной шее поцелуем. — Иди ко мне, капитан, иди, согрей меня, бери меня, владей мной. Он вряд ли мог бы назвать себя слабым человеком, но именно в этот самый момент слова мальчика и его собственное желание сходятся в одной точке. Точке невозврата. Или он прошел ее в тот день, когда втащил на борт мальчишку, притаившегося в доках, и отдал своей команде… Думать об этом не хочется, когда он так близко к тому, чего желал, сходя с ума, неизвестно сколько времени. Думать об этом не можется, когда он мигом с головой уходит под воду. Лицо мальчика — его мальчика — теперь так близко, что ему нечем дышать от восторга. Или ему нечем дышать потому что… Он дергается всем телом крупно, делая попытку всплыть, тянет руки вверх, но ладони мальчишки ложатся на его руки, прижимают к себе — останься, не уплывай, капитан. И руки мальчишки ложатся ему на плечи и давят, давят, давят — куда же ты собрался, капитан. И губы мальчишки накрывают его рот — теперь твое место здесь, со мной, капитан. И кто он такой, чтобы противиться этому мальчику. Такому красивому мальчику.