I Can Help You (Я могу вам помочь)

      Инеж понравилось просыпаться рядом с ним, что было глупо и по-детски, и она попыталась немедленно подавить это чувство. Его лицо разгладилось во сне, острая челюсть расслабилась, волосы рассыпались по подушке, и в какой-то момент, пока они спали, его правая рука оказалась под ней, а голова Инеж устроилась у него на груди.       Как оказалось, у Каза Бреккера было сердце, и даже если бы Инеж никто не поверил, сейчас она чувствовала его ровное биение под своей щекой.       Инеж закрыла глаза, позволив себе погрузиться в мягкость момента. Если бы у нее было это вечно, только его рука под ней и никакой боли в спине с прошлой ночи, этого было бы достаточно. Приоткрыв глаза, Инеж подняла руку и провела пальцем по кончику его носа так же, как он делал прошлой ночью, затем дальше по переносице. Его нос смешно изгибался на конце, совсем непохоже на орлиный нос самой Инеж. Лицо Каза слегка сморщилось, и Инеж опустила руку ему на щеку. Несколько секунд Каз лежал неподвижно, затем открыл глаза и увидел ее, а затем резко сбросил ее руку, скатился с кровати на пол, схватил мусорное ведро, и его стошнило.       Инеж, впервые за долгое время, не знала, что делать. Когда девочек в "Зверинце" тошнило, она убирала им волосы назад, растирала спину, приносила тряпку, стакан воды…       Ну, первые два пункта нужно, очевидно, опустить. Значит, тряпка и вода.       Она бросила носовой платок рядом с Казом, подхватила пустую кружку из-под чая и выскочила за дверь, направляясь на кухню. ***       Казу придется вернуть ее, иначе Хаскелл его убьет, но он не хотел тащить ее обратно силком, кричащую и брыкающуюся. Гезен, это было бы ужасно. Однако он не винил ее за то, что она сбежала. Как быстро все закончилось, когда у них все шло так легко.       Он просыпался несколько раз за ночь и был так безумно счастлив оттого, что она дышала рядом с ним, прислонившись к нему головой, он чувствовал себя таким нормальным, даже несмотря на то, что был в перчатках. Они провели вместе целый день, и Инеж была в обычной одежде, а не в костюме из "Зверинца", и она совсем не плакала, и подружилась с Аникой, Инеж была такой доброй, такой хорошей, угостила печеньем девушку, которую едва знала, а не оставила его себе. Каз никогда бы не поступил так великодушно.       И пока Каз лежал без сна, он позволил себе представить другую жизнь.       Если бы он был другим, лучше, им было бы хорошо каждый день. Они бы просыпались вместе, а потом занимались сексом, нормальным сексом, а потом, может, шли бы гулять, вместо того чтобы тренироваться метать ножи, а потом он шел бы на работу в офис, расположенный в приличном здании, и у него никогда не было бы крови на ботинках. А она могла бы делать все, что хотела, преподавать, рисовать, читать или заседать в Торговом совете, ему все равно, у него было бы достаточно средств для них обоих. А потом он ужинал бы с друзьями, у него были бы друзья, Джеспер, например, он не боялся бы называть Джеспера своим другом, и Джеспер рассмешил бы его, и тогда Каз настоял бы на оплате, потому что у него было бы так много денег, и ему больше не нужно было их копить, а потом он бы приходил домой, а Инеж была со своими подругами, Аникой или кем-то еще, и они болтали бы, пока он заканчивал с бухгалтерскими книгами в своем кабинете, за своим большим письменным столом, и Инеж приносила бы ему чай и засыпала на диване, а не в спальне, потому что хотела быть рядом с ним, и у него были бы две здоровые ноги, поэтому он брал бы ее на руки, укладывал в кровать и укутывал одеялом, а потом переодевался, чистил зубы и мог спокойно смотреть на свое отражение. А потом он забирался бы в постель рядом с ней, без перчаток, и утром они проделывали бы все это снова. И снова. И снова.       Но вместо этого он блевал в свое дерьмовое маленькое мусорное ведро в своей дерьмовой маленькой чердачной комнате, ему было холодно, бок все еще болел после последней драки, в которой он участвовал, волосы лезли ему в глаза, и Инеж не было рядом, чтобы сказать, что ей нравится, когда они растрепаны, она сбежала, потому что он сначала был милым и нормальным, и все было прекрасно, а потом он взял и все испортил. Вода поднялась, как это бывало всегда.       Возможно, он сможет обзавестись письменным столом, головой Роллинза на стене и двумя хрустальными стаканами для виски, но Инеж никогда не выберет диван для его кабинета, он никогда не скажет ей: "Любого цвета, который тебе нравится, дорогая", и не вручит ей крюге. Он никогда, никогда…       Инеж открыла дверь с кружкой в руке. В спешке вода слегка расплескалось по ее руке, и она вошла бесшумно, но Каз почувствовал ее, даже если не мог услышать. Он отодвинулся от мусорного ведра, вытирая рот; Инеж протянула ему кружку, и, взяв ее, он посмотрел на Инеж снизу вверх, как будто у нее был нимб. Он все еще был в перчатках, но немного воды стекло по рукаву, а потом он поставил кружку на пол и снова скорчился над мусорным ведром, и, хотя желудок был совершенно пуст, его все равно продолжало рвать.       Теперь настала очередь Инеж растерянно стоять над ним, заламывая руки. Что еще можно сделать? Носовой платок, вода, зубной…       Инеж взяла зубной порошок Каза, лежавший рядом с его бритвенным набором, положила его рядом с водой, а потом стянула одеяло с кровати и накинула ему на плечи. Он прислонился спиной к стене, все еще прижимая мусорное ведро к груди, закрыв глаза.       – Уходи, Инеж.       – Ты хочешь чаю? Или... мне так жаль, мистер Брек... Каз. Каз, мне так...       – Уходи.       Его глаза все еще были закрыты, как будто он не мог видеть сцену перед собой, будто на самом деле этого не происходило.       – Ладно, ладно, прости.       И Инеж повернулась и ушла. ***       Теперь все может пойти двумя путями, подумала Инеж, намазывая маслом кусочек тоста для Каза, это либо свяжет их вместе, либо разлучит. Он либо впустит ее, либо навсегда отправит в спальную комнату остальных Отбросов. Или убьет ее.       Вода была почти достаточно горячей. Была половина седьмого, Аника привалилась к столу, проклиная необходимость "сбегать кое-куда" для Бреккера с утра пораньше. Инеж подлила воды, она заварила чай и для Аники, ей – чтобы взбодриться с утра, Казу – для успокоения желудка.       – Ты настоящая наседка, Инеж.       – Просто стараюсь быть полезной.       – Он тебе нравится, да?       Аника откинулась на спинку стула, приподняв брови.       – Два дня назад я была в "Зверинце", Аника. Я полюбила бы самого дьявола, если бы он меня вытащил.       – Разницы никакой.       – Ха-ха. А теперь пей, нам нужно уходить через несколько минут.       Инеж поставила кружку Каза на тарелку рядом с тостом, она не знала, что будет ждать ее по ту сторону его двери, но у нее был план на каждый случай, на каждую возможную реакцию, и контрреакцию, и встречную контрреакцию. ***       Каз брился, когда она вошла. Инеж никогда не видела его таким: подтяжки спущены, из одежды только майка и брюки. У него была татуировка в виде буквы "Р" и шрамы на руках. Он не поднял глаз, когда она вошла. Инеж поставила тарелку.       – Это полезно для желудка, – сказала она, указывая на чай.       – Мне это не нужно.       – Ты не похож на человека, который позволяет вещам пропадать даром.       Его рука остановилась, и он приподнял бровь.       – Спасибо.       – Я не знала, что у тебя есть это...       Она подняла руку к букве "Р". Каз не вздрогнул, скорее наоборот, он напрягся. Инеж не коснулась его.       Она хотела прорваться через его защиту, чтобы укрепить связь между ними. Она подумала, что он предпочел бы, чтобы она пошутила, или проигнорировала то, что произошло, но ей нужно было разрушить его стены.       – Значит, это кожа. Не... близость.       Теперь Каз держал свою бритву как оружие. Он все еще сидел, она стояла, но Инеж не позволила этому одурачить себя и внушить чувство безопасности. Несколько мгновений Каз молчал.       – И то, и другое, но кожа хуже.       Инеж кивнула. Это было больше, чем она ожидала от него получить.       – Я куплю перчатки сегодня, для сна.       – Не надо.       Он сказал это своим особым приказным голосом, сел прямее, лицо превратилось в маску. Инеж знала, что не стоит давить, чем больше она будет настаивать, тем больше он будет отстраняться. Она уже оделась в рабочую одежду и теперь наклонилась, чтобы завязать шнурки на ботинках, думая "Ничего страшного, я сейчас ухожу с Аникой, я буду следить, пока что-нибудь не выясню". Она не дала Казу возможности ответить, прежде чем повернулась к двери и сказала через плечо:       – Мне помогает то, что ты их носишь. Никто этого не делал. Перчатки... напоминают мне, что это ты.       Инеж уже взялась за дверную ручку, когда он сказал:       – Подожди.       Она обернулась, и Каз протянул ей несколько крюге, не глядя на нее. Инеж смутилась, этого было недостаточно, чтобы быть платой за молчание, но потом Каз сказал:       – Любого цвета, который тебе нравится, – и Инеж кивнула и взяла деньги. Это напомнило ей о "Зверинце", но теперь она могла засунуть купюры в рукав, потому что у нее были рукава и капюшон, чтобы спрятаться, что она и сделала, натянув его на волосы, а потом ушла.       Каз выпил чай, съел тост и возненавидел себя за то, насколько лучше после этого себя почувствовал. ***       Инеж понравилось следить. Она переходила с крыши на крышу, не спуская глаз с красной шапочки Аники и мужчины в темном, который следовал за ней, несмотря на странный маршрут, который та выбрала к продавцу цветов. Потом этот тип отстал от Аники и направился на склад, пробыл внутри несколько минут, а затем пошел в таверну в Маленькой Равке. Инеж немного побродила вокруг таверны, затем свернула в переулок и нырнула внутрь. Она прислонилась к стене неподалеку от объекта слежки, который теперь играл в карты, и все за столом засмеялись, когда он спросил: "Раннее утро или поздняя ночь?"       Инеж вернулась к Клепке. Это было утомительно, она никогда не ходила раньше по Кеттердаму, и ей приходилось мысленно запоминать каждый поворот, который делала Аника, а затем каждый поворот, который делал ее преследователь. Вчера Каз показал Инеж карту, и она знала, что сможет указать на ней тот самый склад.       Инеж устроилась отдохнуть на церковном шпиле. Она годы провела в закрытом помещении, и вот теперь внезапно снова оказалась на открытом воздухе. Сверху город почти не вонял, да и выглядел не так уж плохо, море бесконечно простиралось вдаль. Может, она смогла бы пересечь его сейчас, увидеть своих родителей, увидеть…       Но это было глупо. Ожидаемая продолжительность жизни в Бочке была... Теперь Инеж знала, ради чего живет. Ради мести. Она добьется этого или умрет, пытаясь.       Инеж выбрала очень тонкие хлопчатобумажные перчатки темно-фиолетового цвета, предназначенные для летних чаепитий. Она могла чувствовать сквозь них тепло, которое, как она думала, понравится Казу. ***       Инеж отчиталась Казу, указав на склад, на что он довольно улыбнулся и сказал:       – Так я и думал, – а потом посоветовал Инеж попрактиковаться в метании ножа в переулке.       Инеж чувствовала на себе взгляды остальных Отбросов, когда покидала Клепку. Она привыкла к глазам и рукам, но теперь могла от них избавиться, если возникнет необходимость. Каз сказал ей, чтобы она никого не убивала, не спросив сначала его, но разрешил их порезать.       Клинки были созданы для ее ладоней. Она практиковалась переворачивать их во время броска, бросала из-за плеча – все, что приходило ей в голову.       Однако ожидание было ужасным. Кто-нибудь скоро попробует испытать ее на прочность. Инеж ненавидела то, что не могла доверять даже своей собственной банде, хотя она подумала, что на самом деле они не были ее бандой, поскольку Каз пока не заставлял ее делать татуировку. Если сегодня вечером, как только начнется пьянка, кто-нибудь наберется храбрости и начнет распускать руки, она сможет поставить их на место. Инеж отрабатывала возможные позы, в которых один из них мог наброситься на нее, и какой клинок она использовала бы, и придумывала, что сказать.       Затем Аника вышла а переулок и показала ей, под каким углом держать лезвие, когда ты ниже ростом, как нанести удар, когда ты легче, показала, как устойчиво держаться на ногах, как поворачиваться, чтобы максимально усилить удар. По ее словам, все дело в том, чтобы вложить в удар инерцию всего своего тела, мужчины действуют кулаками, женщины – бедрами.       Инеж подумала, что это довольно поэтично. ***       Это был один из старших Отбросов, тот, кто первым решил попытать с ней счастье. Инеж давно заметила, что мужчины постарше думали, что им может сойти с рук больше. Молодые парни, скорее всего, и так не страдали от отсутствия женского внимания, так что им не нужно было бегать за девицами, которые ими не интересовались. Но вместе с первой сединой начинали появляться весьма неприятные черты.       Каз хотел, чтобы Инеж пошла в казино и послушала. На вопрос, что именно, он ответил, что пригодится что угодно, так что она держалась в тени, пытаясь уловить все, что обсуждали между собой торговцы. Она вышла в заднюю часть здания, где узкий коридор соединял винный погреб с задней дверью, за которой находились мусорные баки. Один из барменов шел по коридору от черного хода и нес ведро со шваброй, а потом все произошло так обыденно, что сердцебиение Инеж едва ускорилось. Он, бросив ведро, толкнул ее к стене, и обычно на этом месте Инеж исчезала из собственного тела, но теперь она вытащила шпильку из волос и очень аккуратно полоснула его по щеке, и когда он отшатнулся, спросила:       – Тебе нравятся твои глаза? Хочешь их сохранить?       Тут он тоже вытащил нож, но Инеж все равно двинулась на него, смеясь, потому что мужчины ненавидят, когда над ними смеются. Теперь у нее в руках было два ножа, ей хотелось упомянуть Каза, пригрозить, что Каз выпотрошит его, если она пострадает, но она не была уверена, что это правда. Поэтому она заговорила своим соблазнительным голосом из "Зверинца":       – Ты даже не представляешь, как долго я ждала этого. Ждала, чтобы выпотрошить одного из вас. Годы и годы. Ты будешь первым? Хочешь стать моим первым разом?       Глаза Отброса становились все больше. Инеж любила разыгрывать сумасшедшую, особенно детским голоском, и она заставила его отступать почти до самой двери. Потом дверь открылась, и за ней оказался Каз.       – Босс, босс, она порезала меня, она...       – А рвота все еще на полу, Моулер, ты уже должен был вернуться со шваброй.       – Но она...       – Тогда не будь настолько медлителен, чтобы тебя порезали.       И этот Моулер поднял швабру и посмотрел на Инеж, которая стояла очень тихо, но все еще держала свой маленький нож, и она пропела "пока-пока", а затем дверь закрылась, и в коридоре остались только они с Казом. Инеж опустила руку, притворяясь, что передернула плечами.       – Он схватил меня, я не просто так его порезала.       – Знаю, я слышал.       – И ты ничего не сделал?       – Они должны бояться тебя, а не меня.       Инеж улыбнулась на это, без всякого притворства. Ей хотелось поцеловать Каза, что было безумием, и она была почти уверена, что немного крови попало ей на лицо. Она оказалась права, потому что Каз, прихрамывая, подошел ближе, вытащил свой носовой платок и поднял дрожащую руку, чтобы вытереть брызги с ее скулы. Инеж слегка покачнулась и закрыла глаза. Она никогда не чувствовала себя так хорошо, такой сильной, и когда она открыла глаза, Каз смотрел на нее не с ужасом, а с благоговением. ***       Позже той ночью в их комнате, то есть в его комнате, Каз растянулся на кровати, пока Инеж убирала свою одежду и раскладывала клинки. Каз сказал:       – Тебе это идет.       – Что, кровь?       – Нет, эта... сила. Это не кровь, не твоя... Его.       Рука Инеж на секунду замерла, прежде чем продолжить. Инеж знала это, ей даже понравилось это делать. Каз, вероятно, даже не понимал, что начал, он говорил ровно, без всякого особого значения, но это было хорошо. Она выгнула спину там, где сидела на полу возле стола, а затем посмотрела через плечо на Каза, широко раскрыв глаза.       – Ты бы хотел, чтобы я порезала его посильнее? Жалеешь, что я не прижала его к стене и не приставила нож к горлу?       Она не использовала тот голос, в этом не было необходимости. Пока она говорила, щеки Каз снова залились румянцем.       – Да.       – И что бы я сказала?       Инеж встала и подошла к кровати. Ей нравилось видеть Каза таким, распростертым перед ней. Его глаза расширились, он сглотнул, а затем сказал:       – "Не двигайся. Замри".       – Не двигайся. Замри, – повторила Инеж.       Каз закрыл глаза, а потом сел, подтянув к себе колени, потому что это происходило снова, он снова был возбужден, Инеж это знала, и он начал извиняться – Инеж никогда раньше такого не слышала.       – Не извиняйся, Каз, дорогой.       – Это пройдет, в конце концов.       – А что, если я этого не хочу?       Тогда Каз посмотрел на нее, прищурив глаза, он не доверял ей, что было разумно, но Инеж хотела, чтобы доверял.       – Мне нравится... это. С тобой. Честно, – и она на самом деле была честна.       – Ты не обязана этого делать, – вероятно, это была ложь, но довольно милая.       – Вот почему мне это нравится. Ты... ты другой. И ты очень симпатичный, Каз, и становишься еще симпатичней, когда тебе хорошо.       Он снова отвел глаза, краснея сильнее, и Инеж поняла, что победила.       – Так что бы я сказала потом, после "не двигайся, замри"? – спросила она, но Каз выглядел каким-то растерянным, сбитым с толку, он не делал этого раньше, поняла она, но это не было проблемой. Инеж села напротив него и наклонилась ближе, так что ее губы оказались рядом с его ухом, и зашептала: – Я бы сказала ему, что, если он пошевелится, я его порежу, и он бы умолял прикоснуться ко мне, поцеловать, положить руки мне на спину, умолял бы хоть о чем-нибудь, но знаешь, что я бы сказала, Каз? Я бы сказала: "Нет. Такие, как ты, не имеют права прикасаться ко мне".       – Он был недостаточно хорош? – Каз задохнулся, и она заметила, что он провел ладонью по штанам.       – Верно, Каз, только очень, очень хорошие мальчики могут прикасаться ко мне.       – Только... только...       – Только очень, очень... хорошие... мальчики...       Каз вздохнул и откинулся на спинку кровати, и Инеж немного отстранилась, чтобы понаблюдать за движением его горла, и теперь он прислонился к подушке, плотно закрыв глаза, и он все еще водил рукой по себе, по своим тонким спальным штанам.       – И что бы я тогда сделала, Каз? Стала бы я его резать? Или ушла? Или...       – Что, если...       – Скажи мне.       Каз снова приподнялся и сел, чтобы быть ближе к ней, но, заговорив, отвернулся и продолжал держать глаза закрытыми. Он так легко смущался.       – Что, если бы ты хотела его, но он сказал "нет", но тебе было все равно, ты...       Это было не то, чего ожидала Инеж, не такое направление, но она легко сменила курс.       – Тогда он умолял бы меня отступить, убрать от него руки, но...       – Ты бы приставила нож к его горлу.       – И я бы сказала "не двигайся, замри", но он продолжал бы сопротивляться, говоря...       – "Пожалуйста, пожалуйста, Инеж, не надо".       – Но мне было бы все равно, я бы сказала: "Позволь мне позаботиться о тебе".       При этих словах Каз издал полустон; он все еще лежал, свернувшись, и он был совсем близко к Инеж, и они могли шептать друг другу на ухо. Он становился немного храбрее, теперь он понимал правила игры, и Инеж продолжила:       – И я бы велела ему не двигаться.       – Велела позволить тебе позаботиться о нем.       – Позаботиться о нем.       И тогда Каз замер очень неподвижно, весь дрожа.       – Инеж, могу я...       – Да, Каз, дорогой.       Он еще больше свернулся в клубок и задышал так тихо, как только мог.       Инеж дала Казу прийти в себя. Она натянула перчатки и вернулась к кровати, держа в руках кружку с водой. Его руки все еще лежали на коленях, но теперь Каз сидел немного прямее, он посмотрел на Инеж, и его глаза расширились при виде перчаток. Инеж медленно подалась вперед и обхватила его щеку свободной рукой. Он легко приник к ней, улыбаясь, и она поднесла другую руку с кружкой к его рту. Он сделал осторожный глоток, закрыв глаза, а потом Инеж поставила кружку и легла, а Каз сказал, что собирается привести себя в порядок. Когда он вернулся и лег рядом с ней, то спросил "все хорошо?" и Инеж ответила "да". Каз сказал, что собирается купить ей завтра еще два ножа, и Инеж согласилась. Потом они помолчали, и Каз очень тихо и быстро сказал, что если Инеж когда-нибудь захочет взять его за руку, она всегда может это сделать, при условии, что на одном из них будут перчатки, но если она этого никогда не сделает, это тоже нормально, но он просто хотел сказать это на всякий случай, чтобы она знала.       Инеж нашла в темноте его руку и сжала ее.       Он сказал "всегда", что она всегда может взять его за руку. Это было хорошо, что он думал о ней именно так: "всегда".