Бог твой ведёт тебя в землю добрую

Утром вставать было тяжело, как и всегда. Руки и плечи болели после молитв, ранки ныли и кровили до вечера или даже следующего дня — как повезёт. Видимо, от постоянной физической работы тело у Джона было достаточно выносливым и крепким, чтобы быстро восстанавливаться и не слабеть из-за кровопотери. Отец Донован говорил, что это нормально и что нужно смиренно терпеть муки, только за последние годы Джон почему-то начал задумываться, почему терпеть должен именно он. Эти мысли появились не на пустом месте, как и растение не вырастает из пустоты. Необходимо зерно сомнения, верно? Таким зерном для Джона стало то, что никто больше из селения не резал себя ради хорошего урожая и, кажется, воспринимал страдания самого Джона как должное. Да, у них не было дара, но легче от этого не становилось. От работы Джона не избавляли, он трудился наравне со всеми, и порой позволял себе несколько минут лежать в постели и думать, зачем вообще он родился на свет, если вместо него мог быть кто угодно и ничего бы не изменилось. Разве что маме и отцу было бы тяжелее, но… Им он не жаловался. Никому не жаловался, будем честны. На то, как руки и ноги наливаются тяжестью, как холодеют пальцы, как больно постоянно ранить себя и менять кровавые тряпки. Он сам был сплошной открытой раной и не физически, а душевно, только вот рану эту не вылечишь ни исповедью, ни скромными лекарствами, которые дозволялось старшим привозить из города. Вздохнув, Джон медленно сполз с кровати, сполоснул лицо в тазу и стёр мерзкую плёнку пота. Дождь всё ещё шёл, но гораздо мельче, всего лишь моросью барабаня по крыше. Значит, сегодня не будет работы в поле, но нужно позаботиться о бабушке с дедушкой, вернуться в дом к родителям и помочь им занять младших… И разобраться со Скоттом. Кто он и откуда пришёл? Как вообще добрался до их поселения и что с ним теперь делать? Пусть Джон и мог выращивать виноград, но не был никаким спасителем и мессией. И с болезнью, какая она ни была, помочь тоже не способен. Жалко этого человека, который проделал долгий и трудный путь в надежде на исцеление близкого. Однако в кровати Скотта не было. Джон сперва испугался, что незваный гость сбежал на улицу или вовсе ему пригрезился из-за усталости, однако вовремя услышал на первом этаже шебуршание, будто кто-то открывал полки и ящики. — Доброе утро, Джон! — бодро поприветствовал его Скотт. При дневном свете он выглядел совсем не безумным и каким-то даже… Деловым? Уверенным? Джон не мог подобрать слов и молча кивнул, решив сперва понаблюдать. — Ты меня очень выручил вчера, спасибо! Ух и погодка, правда? Кстати, тут совсем нет электричества, где у вас щиток или генератор? Или вы на солнечных батареях работаете? Джон невольно улыбнулся: — Не знаю, о чём ты говоришь. У нас нет электричества, только газ и бензин для баггов. Солнце светит — вот и свет, зачем что-то ещё? Скотт удивлённо выгнул бровь и сказал «о». Но легко переключился на другую тему, выясняя, как же тогда они хранят продукты и медикаменты, где моются, как вообще живут без благ цивилизации? Джон подозревал, что городским сложно понять их образ жизни и впервые столкнулся с подобным в реальности. Отец Донован предупреждал, что у людей «снаружи» много гордыни и самомнения, а ещё они отравлены Дьяволом и потому нуждаются в сочувствии и помощи, а не осуждении. И всё-таки удержаться от ехидства при общении со Скоттом не получалось, хотя Джон очень старался быть спокойным и вежливым. — Работать руками — вот для чего человека создал Бог, — назидательно сказал он и нахмурился, увидев на лице Скотта усмешку. — Почему ты смеёшься? — Не над тобой, просто мысль в голову забавная пришла… Лучше подскажи, где тут уборная? Джон показал, и пока Скотт разбирался с явно непривычной ему системой, задумчиво посмотрел на его сумку. Трогать чужие вещи нельзя, но отец Донован вряд ли обрадуется, если с собой гость принёс что-то запрещённое. Наверное лучше будет попросить Скотта самого показать, иначе Джона сожрёт совесть. Вернувшийся Скотт лучился восторгом — какие необычные у вас тут условия! — и не возражал против осмотра, совершенно спокойно показав, что в сумке у него запасные вещи, вода, бумажник и, видимо, мобильный телефон, по крайней мере об их существовании Джон знал, просто никогда не пользовался сам. — Подожди, я покормлю бабушку с дедушкой и отведу тебя к епископу. Он за всё здесь отвечает и будет рад дать тебе кров и пищу, если ты правда пришёл с добрыми намерениями. Взгляд Скотта на мгновение стал холодным и жёстким, но Джон списал это на игру света из открытого окна. Дождь понемногу стихал, следовало поторопиться, пока он не зарядил снова. Скотт не требовал себя обслуживать и спокойно соорудил себе сам бутерброд с сыром и с восторгом ребёнка подогрел воду на газу, не протестуя против травяного чая. К счастью, больше Скотт не бился в припадке и не сыпал цитатами из Библии, однако по-прежнему очень внимательно за Джоном наблюдал и не скрывал… восхищения? надежды? любопытства? Слишком много сложных эмоций, Джон к такому не привык и совершенно терялся, не зная, что ему говорить и как себя правильно вести. — То есть на бензине у вас только тракторы для работы в поле? — спросил Скотт, когда они вышли на крыльцо. — Да, верно. — А уезжать отсюда как? Джон пожал плечами и улыбнулся, не осознавая, что улыбка эта на самом деле грустная, а не снисходительная, какой он желал её показать. — Нам не нужно никуда уезжать. Мы сами выращиваем пищу, работаем и отдыхаем, а затем продаём сделанное вино в городе. Точнее, епископ и старшие продают, да и что там делать, в том городе? Сплошные соблазны. — Какие, например? — не отставал Скотт. — Техника, интернет, алкоголь и дурманящие порошки, распутные женщины… Это всё не от Бога. — Хммм, вот как. — Ты не веришь? — спросил в свою очередь Джон. — А вечером так радовался, что нашёл Его. Скотт, похоже, ни капли не смутился. — Почему же, верю! Иначе не стал бы искать. И я был искренен, потому что правда… — он замолчал, внимательно смотря себе под ноги. — В общем, моей жене на самом деле нужна помощь. И если ты сможешь её исцелить, я отдам всё, чего бы ты ни попросил. Джон хотел ответить правду: я не Бог и никогда им не был, это всего лишь странный дар, который делает меня уникальный и благодаря которому моя семья не знает голода и нищеты. Но в голову пришёл тот экстаз, с которым Скотт валялся у него в ногах, его умоляющий тон и искренняя просьба о спасении… Если Джон убьёт его веру в чудо, то какой он добрый человек? А значит, это тот случай, когда во лжи — спасение. — Возможно, — ответил Джон уклончиво. — Попробую тебе помочь, если епископ позволит. — Он у вас тут главный? — Скотт улыбнулся с облегчением, словно Джон уже сделал что-то хорошее. Пришлось сначала объяснять, как у них всё устроено, а затем знакомить с родителями — те подозрительно относились к незнакомцам, однако история Скотта их тронула, Джон в этом не сомневался. Младшие окружили нового человека, таращились на него с любопытством: одежда была непривычная, говорил громко и уверенно, смотрел прямо в глаза, а не прятал их или отводил в сторону. Матушка пригласила разделить трапезу, а отец хмуро кивнул и тихо послал Уинфилда за епископом. Джон хотел бы позвать того сам, но не успел, потому с невесть откуда взявшейся досадой наблюдал за тем, как его вновь отодвинули чуть в сторону. Словно он не член семьи, а красивая и дорогая ваза, которую следует беречь и защищать. Почему-то такое отношение… раздражало. — Вы знаете молитву? — спросила матушка, когда все расселись за столом. Скотт, будто повторяя за кем-то, почти правильно сложил руки и кивнул. — О, ну конечно! Не волнуйтесь, — и снова улыбнулся. Джон молча сел рядом с отцом и окинул всю свою семью взглядом. Уинфилд ещё не вернулся, Руфь нетерпеливо ёрзала, мечтая пропустить скучные проповеди и добраться до яблочного пирога. Розу тошнило с утра, но она справилась с недомоганием и, бледная, тихонько сидела, прикрывая рукой живот. Конни дулся рядом с ней — дядя Джон, в честь которого назвали и самого Джона, умудрился поругаться с ним из-за какой-то ерунды и огреть по спине, что мало кому понравится. Дядя Ной как всегда бормотал что-то себе под нос и слегка покачивался, а Эл вообще не спустился на завтрак, наверняка вновь сбежав к речке возле мельницы. Ох и достанется же ему от отца… Ждали отца и епископа, очевидно, и Скотт тоже это явно понимал. Джон видел, как внимательно Скотт осматривал их дом и каждого члена семьи, уголок с иконами и рукоделием Розы. Удивительно, но хотя Джон считал себя весьма наблюдательным и понимающим человеком, догадаться об эмоциях Скотта у него не получалось. Свойство ли это жителей больших городов или личная характеристика конкретно этого человека, но он будто бы умел показывать только то, что считал нужным. Джон не заметил на его лице ни брезгливости, ни жалости, никаких подобных эмоций, лишь вежливое участие и благодарность. Были ли они истинными? — Доброго утра, — отец Донован появился очень вовремя, не сделав ситуацию неловкой для всех. При его появлении Скотт лишь вежливо поздоровался, хотя Джону показалось, что… А впрочем, наверняка показалось. — Прошу прощения, что мешаю трапезе, но вы ведь знаете правила. Том, могу я? — Без проблем, — отец уступил ему своё место и сел подле жены, а Джон оказался рядом с отцом Донованом будто бы в противовес Скотту на противоположном конце стола. — Итак, расскажите, что у вас случилось, сын мой? — А может, всё-таки поедим для начала? — беззаботно предложил Скотт. Джон удивился, когда заметил, что уголок губ отца в этот момент дрогнул. — Ох, разумеется, мы не можем попирать законы гостеприимства. Оливия, я вас не стесню? Мама торопливо бросилась за чистой тарелкой, на ходу заверяя, что благодаря мудрому руководству и помощи никто не голодает и лишний хлеб с сыром вовсе не лишние. И это было правдой: именно отец Донован решал, сколько пищи достанется той или иной семье. Джон много трудился и не щадил ни плоти, ни крови своей, потому его родные могли есть досыта и не знали отказа в мелочах: нитки для шитья из города, лекарства, инструменты. — Вина? — спросила мама, нерешительно взяв бутылку из корзины у прохладного погреба. Отец Донован тихо рассмеялся: — Не с утра же, дитя! — А мне налейте, — внезапно попросил Скотт и процитировал: — «Если же ходим во свете, подобно как Он во свете, то имеем общение друг с другом, и Кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха». Кажется, первое послание Иоанна. — Верно, — отец Донован посмотрел на него с уважением. — Отрадно слышать святые слова из уст такого молодого человека. — Бог — моя последняя надежда, — просто ответил Скотт и задумчиво взглянул на вино в своей кружке. — А виноград вы тоже сами выращиваете? Когда он отпил немного и прочитал молитву вместе со всеми, отец Донован явно развеял свои сомнения и мирно поел, чтобы не смущать Розу, её мужа, Ноя и детей. После трапезы женщины отправились мыть посуду, отец с Конни ушли работать, а Джон почему-то решил остаться и послушать, о чём будут говорить отец Донован и Скотт. Его не прогоняли, но и не обращали внимания, а привычки встревать в чужие разговоры у него не было. Молчи и слушай, почитай старших, будь скромным. Джон… до этого дня думал, что так и нужно. Скотт говорил очень складно. Рассказал, что родом из Миннесоты, а сейчас работает рекламным агентом в Нью-Йорке после службы в армии. Долго и увлекательно травил байки про ирландскую родню, про то, как познакомился во время службы с самыми разными людьми и, в первую очередь, со своей прекрасной и очаровательной будущей женой Зельдой. Даже достал бумажник и показал отцу Доновану фото. Джон тоже глянул, про себя приятно удивившись тому, насколько счастливой выглядела пара: глаза обоих сияли, Скотт, в военной форме, прямо лучился гордостью и любовью, а Зельда в скромном, но изящном платье обнимала своего супруга и улыбалась так, будто могла в любой момент ожить и помахать зрителям. Наверное, позволяй отец Донован использовать в селении технику вроде телевизора или радио, Джон мог бы чаще видеть подобных ей красивых и всем довольных людей. — Но она, к сожалению, больна, — печально закончил свой рассказ Скотт. — Я обращался ко всем врачам, каких смог найти, пробовал заговоры, магию и прочую чушь, любые лекарства… Я знаю её диагноз, но ничем не могу ей помочь. Она то смеётся и радуется, как дитя, то не помнит, кто я и называет именем своего отца. И вот один мой знакомый, когда я был в полном отчаянии, посоветовал мне поискать здесь, в вашем штате, уединённое поселение, где живёт Бог. Скотт с надеждой посмотрел на Джона, а Джон нервно стиснул колено под столом. Его будто окатили одновременно ледяной водой и кипятком. Он отчаянно пытался придумать ответ, который не разобьёт Скотту сердце, но в этот момент почувствовал, как на его руку легла ладонь отца Донована. — Вы пришли куда нужно, — вкрадчивым и ласковым тоном произнёс он, отчего у Джона по спине побежали мурашки. — Обещаю, Джон найдёт способ помочь вашей жене. Но чтобы остаться в селении и привезти сюда Зельду, вам необходимо выполнять некоторые правила… — О? — Скотт сощурился. — Расскажите, очень интересно. — Во-первых, у нас запрещена мобильная связь и в целом современная техника. Так что телефон и другие вещи придётся сдать. Во-вторых, никакого оружия, у нас много невинных женщин, детей… Это подтвердит ваши добрые намерения. Скотт поднял руки и раскрыл ладони, показывая, что сдаётся. — Можете осмотреть мои вещи, я не против. Раз таковы правила, то кто я, чтобы с ними спорить? В чужой монастырь и всё такое. Чтобы получить благословение Бога, я сделаю что угодно, поверьте. К тяжёлой работе я привык и не стану обузой. Отец Донован удовлетворённо кивнул. — Прекрасно. Скажи, Джон, позволишь ли остановиться Скотту в вашем доме? Всё-таки не просто так именно тебя первым он нашёл, мне думается, это судьба. — Конечно, в доме деда и бабушки есть свободная комната, так что пусть остаётся, — даже если Джон и хотел бы отказаться, то сделать это ему не позволила бы совесть. Или тяжёлая рука отца Донована на плече? — Спасибо, — выдохнул Скотт с чувством и тепло улыбнулся. После чего отдал телефон и протянул сумку, позволяя изучить каждое отделение и кармашек. У него забрали батарейки, наушники, складной походный ножик и набор отвёрток, оставив то, что показалось безобидным или разрешённым правилами. — Джон вам покажет селение и объяснит, как мы живём и чем занимаемся. А вечером приглашаю на молитву, это действо объединяет нас и делает сильнее. — И помогает пообщаться с Богом? — уточнил Скотт с немного странной интонацией. — Бог уже среди нас, — отец Донован задержал взгляд на перевязанной руке Джона, но ничего больше не сказал и ушёл. — Вечерняя молитва какая-то особенная? — Скотт продолжил задавать вопросы как ни в чём не бывало. Он был до ужаса любопытным и бесцеремонным, что смущало. Джон кашлянул и ответил расплывчато, не желая рассказывать о подробностях ритуала, который проводил с тех пор, как открыл в себе дар. К счастью, оказалось, что не на все вопросы необходимо давать ответы. Скотт быстро перезнакомился с членами джоновой семьи, обаял мать и Розу, крепко пожал руку отцу и тот даже кивнул в ответ, чем как бы признал и уважил. В его понимании те, кто не боялся работы в поле или служил на благо страны заслуживали, чтобы с ними вообще говорить. Остальных отец считал нытиками и слабаками. Как в таком случае он позволил Конни взять в жёны Розу… Джон поморщился таким гадким мыслям и торопливо попросил за них прощения. До вечера Скотт крутился рядом: спрашивал, рассказывал сам, помогал то матери, то отцу, безропотно вспахал небольшой кусочек поля и с интересом слушал Розу, которая чувствовала себя плохо и потому работала в тени яблонь, перебирая собранное на прошлой неделе зерно. За это Конни чуть с ним не подрался, однако отец осадил его и скупо посоветовал не заниматься всякой ерундой. — Почему он на меня взъелся? — фыркнул Скотт, которому Джон помогал ополоснуться во дворе дома, где жили дед с бабушкой. Воду таскали с реки или набирали во время дождей, так что запасы были всегда. Не душ или ванна, как в городе, но вполне терпимо. Физически Скотт оказался развит очень даже хорошо: высокий, поджарый, с парочкой шрамов, видно было, что действительно воевал, а не врал, лишь бы набить себе цену. — Потому что ты разговаривал с его женой, у нас так не принято, — пояснил Джон терпеливо. — Женщины занимаются своим делом, мужчины своим. Всем очевидно, что ты не местный, но лучше так не делай, иначе кто-то точно почешет об тебя кулаки. — А как же добро и всепрощение? — Скотт откинул со лба влажные волосы и усмехнулся. — Двойные стандарты… Впрочем, ладно. Тебе помочь? Джон не стал никак комментировать его фразу, почувствовав от неё неприятный укол в боку. Покачал головой. — Нет, не стоит. Скоро уже молитва, я провожу тебя и буду готовиться. В глазах Скотта загорелся интерес. — К чему? — Увидишь. Джону стало холодно, хотя солнце ещё не село и вовсю припекало, особенно доставалось светлой голове. После грозы стояла удушающая жара, воздух был плотным, будто старый пчелиный воск. Волосы липли к мокрой коже и лезли в глаза, но стричь их отец Донован запретил. Один Джон в селении, кроме женщин, мог носить длинные волосы. Это его выделяло и было… Нет, Джон не роптал, но не понимал, зачем. Они со Скоттом прошли через почти всё селение и остановились возле церкви. Там ещё никого не было, только несколько стариков, которым Джон представил своего гостя, а также предупредил, что епископ разрешил, чтобы слух пошёл дальше. Так будет проще, чем объяснять каждому, откуда взялся чужак и не опасен ли он. В церкви же было прохладно и знакомо. Рефлекторно Джон коснулся перевязанного запястья. Рука всё ещё болела, но почти незаметно, если забивать голову чем-то другим. Наверняка ранки не затянулись, а придётся снова… Ничего, он выдержит. Так нужно и правильно. Молились сначала в церкви: отец Донован просил защиты и процветания, плодородия почве, а затем вывел всех на улицу, чтобы провести ритуал. Люди расселись на заранее притащенные лавки. К Скотту отнеслись в целом дружелюбно, особенно после того как отец Донован лично поприветствовал его и попросил встать рядом, чтобы все посмотрели на новичка и не боялись его. В итоге Скотту досталось место в первом ряду, чему он явно был рад и ни капли не смущался под потоком всеобщего внимания и любопытства. Джон немного завидовал такому то ли спокойствию, то ли самомнению. — Мальчик мой, начинай, — во время молитв голос отца Донована слегка менялся. Обычно он был немного хриплым и медленным, как и у многих людей в возрасте, однако иногда становился гулким и проникал, казалось, каждому слушателю прямо в голову. Во всяком случае Джон после этой фразы всегда ощущал пустоту в мыслях и странную лёгкость в теле. Он размотал рану, взял нож и надрезал только начавшую затягиваться кожу. Полилась кровь, капая на траву и землю. Но это было лишь начало. Почти не больно даже. Или Джон просто привык? Виноградное семечко было довольно крупным, но благодаря форме легко проникало в рану и напитывалось влагой, набухало и… прорастало. Джон выдохнул сквозь зубы, когда лозы поползли вверх по руке, оплели плечо и потянулись выше и дальше, к солнцу. Когда они окрепли, на них стали наливаться крупные гроздья, из которых после сделают вино… Как и прежде, жители дружно упали на колени и начали молиться. Не все, только те, кому позволяло здоровье. Старики продолжили сидеть, но закрыли глаза и беззвучно шептали, прося каждый о чем-то своём. По лицу матери текли слёзы, а отец опустил голову и смотрел на землю. Младших и Розу Джон не видел за спинами остальных, да и голос отца Донована отвлекал, погружая в то ли сон, то ли транс. Воспоминания о первом ритуале стёрлись за давностью лет, но Джон был уверен, что тогда было намного больнее и страшнее. А сейчас — привычно. Он медленно дышал, стараясь сосредоточиться на том, чтобы виноград вырос крепким и сильным, чтобы лозы дотянулись до ближайших растений и срослись с ними, давая им силу. Благодаря этому из года в год их селение не знало голода: росло даже то, что должно было погибнуть от жары или паводков. Кровь божья лучшее удобрение. Смотря будто сквозь толщу воды на прихожан и людей, рядом с которыми вырос, Джон надолго ни на ком не задерживал взгляд. Он был для них Богом, чудотворцем, от которого зависел урожай и жизнь. И даже если он не умел лечить, не был праведным сыном и думал о том, чтобы умереть — о, как было бы прекрасно однажды утром не проснуться! — он не имел на это права. Бог должен быть свят, добр и вечен. Бог должен быть. И тут взгляд споткнулся, как лошадь, во время галопа наступившая на камень. Камнем оказался Скотт, который не молился и не стоял на коленях, а пристально и холодно смотрел на Джона, будто видел насквозь. От его взгляда голос отца Донована неожиданно вновь стал просто скрипучим голосом старого проповедника. Джон вздрогнул, не понимая, почему ему так тяжело пошевелить даже пальцем, а затем медленно и потянулся к ножу, чтобы отрезать виноградную лозу. — Благословишь ли Ты меня, Боже? Скотт неожиданно приблизился, опустился на колени и склонил голову. Отец Донован, на которого Джон оглянулся, смотрел на это со странной усмешкой, но не возражал, так что пришлось протянуть руку и коснуться окровавленными пальцами светлых волос. След остался смазанный и бледный, будто Скотт испачкался в краске. — Благословляю, — тихо сказал Джон, чувствуя себя самым отвратительным в мире обманщиком.