Бог твой ведёт тебя в землю добрую

С этого дня Скотт жил в доме семьи Джона. Несмотря на конфликт с Конни, приняли его хорошо и были очень рады ещё одному работящему и общительному человеку. По словам Скотта, ему было около двадцати пяти и он мечтал завести с Зельдой ребёнка, купить однажды типичный американский дом с забором из типичной же в Америке рекламы. Те, кто выезжал из селения, понимал, о чём речь, младшие же и сам Джон просто слушали его рассуждения, словно сказки из другой, не связанной с ними жизни. — А вы хотели бы мальчика или девочку? — как-то после ужина робко спросила Роза. Она обычно не вмешивалась в мужские разговоры, покорно уходя в свою комнату, но разговор о возможном ребёнке необычайно взволновал её. — Девочку, — быстро и без раздумий ответил Скотт. Он мечтательно погладил обручальное кольцо. — Она была бы самым прекрасным ребёнком, вся в мать. Я бы баловал её и сделал счастливой. — От девок никакого толку, — поморщился Конни, который успел принять на грудь вина и не следил за языком. — Вот мужик вырастет и будет работать, приведёт жену в дом, а девка уйдёт в чужой и поминай как звали. Джон едва не зарычал на него: а ты, ничтожество, сам чем лучше? Это тебя приняли в семью, чтобы не позорить имя Розы, а не наоборот! От гнева Джон ощутил, как внутри что-то трещит, надрывается, и дышать становится трудно, будто горло забили плотные и круглые плоды. — Ты не прав, — хмыкнул Скотт так спокойно и посмотрел на Конни так снисходительно, что тот отшатнулся от него и едва не свалился со стула. — Вы все чтите землю и пожинаете то, что она рождает, а значит, должны чтить и женщин. Тебя и меня родила женщина, выкормила и отдала все соки, чтобы мы могли трудиться и менять мир. Без женщины в принципе невозможно созидание и развитие. Поэтому больше не говори подобного, иначе я тебе врежу. Скотт мило улыбнулся и подал Оливии корзинку с хлебом. Посрамлённый Конни торопливо сбежал на задний двор, а мать с Розой, переглянувшись, польщённо засмущались. Слова Скотта им пришлись по душе, да и ярость Джона невольно улеглась. Он и не думал, что у такого гордого и уверенного человека есть столько почтения к женщинам. Впрочем, напомнил сам себе Джон, фотография жены это подтверждает. Не всякий станет носить её у сердца и открыто говорить о любви. Работать приходилось много: вспахивать землю, сеять, пропалывать и поливать, следить за всходами и уничтожать вредителей. Использовать химические удобрения запрещалось, так что спасались народными средствами и постоянным вниманием. Два раза в неделю Джон резал себе шею или руки, чтобы прорастить особый виноград, который подсоединялся к корням рассады и питал её. Это происходило так просто и буднично, что все давно привыкли, а сам Джон воспринимал, как болезненную, но необходимую процедуру. Если он не будет этого делать, то земля будет голодать, верно? Не вырастет урожай, они не сделают вино и не продадут его. Даже и мысли не появлялось оспаривать однажды принятое епископом решение. В конце концов, отец Донован не стал бы врать об избранности, правда? Пусть он не Бог, но пока в это верят люди, он будет для них кем угодно. От пахоты Скотт не увиливал, в отличие от Эла или дяди Джона. Закатывал рукава и трудился наравне со всеми, ухаживал за животными, внимательно слушал отца, который учил его пользоваться баггами с лошадьми в упряжке. Нередко Джон помогал ему, когда не мог работать иначе из-за воспалённых ран. Подсказывал, поправлял и вместе прикручивал колёса или успокаивал испугавшуюся чего-то скотину. Однажды в борозде после дождя они натолкнулись на змею, из-за чего лошадь понесла и остановилась вся в мыле почти на другом конце селения. Хорошо, что была не запряжена, иначе точно поломала бы багг или свои же ноги. — Ну и быстрая! — Скотт догнал её первый и осторожно погладил по боку. Лошадь тяжело дышала и дрожала, не собираясь двигаться с места от страха. — Я позову на помощь, — Джон развернулся было, чтобы побежать к ближайшему дому, но тут краем глаза заметил золотистое свечение. Оно мигнуло и пропало, будто молния, а затем Скотт без каких-либо усилий поднял лошадь и понёс, как если бы та весила не под две тысячи фунтов! Джон застыл, не веря своим глазам, но Скотт всё шёл и шёл, так что пришлось его догонять и наблюдать за тем, как этот удивительный человек поставил не менее ошарашенное животное на место и похлопал по боку. — Ну вот, а ты боялась! Совсем не страшно, правда? — К-как… — Джон сглотнул, потому что в горле резко пересохло. — Как ты это сделал? Это чудо? Какой-то фокус или ты тоже… тоже Бог? Скотт отряхнул руки о штаны и огляделся. Был полдень, все работали, а на том участке поля, где трудились они с Джоном, не было ни души. Потому Скотт небрежно ответил, глядя Джону в лицо: — Нет, я не бог, конечно. Всего лишь эспер, как и ты. — Эспер? — Ну да. Эспер. Одарённый. Тот, кто может делать… — Скотт усмехнулся и как-то хитро махнул рукой, словно пытался достать из невидимой шляпы невидимого кролика, — странные и невозможные вещи. — На такое способен только Бог, — упрямо возразил Джон. Почему-то спорить со Скоттом получалось намного легче, чем с отцом Донованом. — Я никогда не слышал о других, кто обладал бы такой же… силой. — Знаешь, старина Джон, в мире полно вещей, о которых ни ты, ни я не имеем ни малейшего понятия, — хмыкнул Скотт и похлопал Джона по плечу. — Но это вовсе не значит, что их не существует. Например, эсперы в Нью-Йорке ещё до нашего с тобой рождения основали организацию под названием «Гильдия». Они собирают одарённых по всем штатам и укрепляют своё влияние в мире. Так что ты вовсе не уникальный и не избранный, что бы тебе ни говорил отец Донован. Имя епископа Скотт практически выплюнул, словно оно жгло ему рот. Джон нахмурился и сжал кулаки. — Я тебе не верю. — Ну так спроси у того, кому веришь, — предложил Скотт равнодушно. — Если тебе ответят, конечно же. А потом приходи ко мне и обсудим, когда будешь готов. Бог учил быть милосердным, к тому же Джон всё ещё помнил ненаигранное отчаяние, с которым Скотт умолял помочь его жене, так что глубоко вздохнул и побрёл к церкви. Под палящим солнцем идти было тяжело. А может, дело в том, что в голове крутились слова Скотта про одарённых и какую-то Гильдию, чем бы она ни была. Правда ли, что он такой не один и есть другие? Кто дал Скотту такую силу? На что он ещё способен? Страха перед ним Джон не испытывал, но внутри него всё бурлило и трепетало от мысли, что за пределами селения, возможно, мир совсем не таков, каким его рисовал отец Донован. Он почти вбежал в церковь и остановился, как оглушённый. От того, как строго на него смотрела Мария с иконы, от того, как неожиданно страшно стало вообще начать непростой разговор. Наверняка его смутил Дьявол в обличие Скотта, попытался сбить с пути истинного. Следовало покаяться, исповедоваться… И не говорить о Гильдии. Почему Джон решил так, он и сам не знал. Интуиция? И прежде она порой давала неплохие советы, а Джон считал это гласом божьим, только вот не станет же Бог тратить время на какого-то глупого Джона из Огайо, чтобы не дать ему расшибиться на сложной дороге жизни. Надо бы учиться справляться самому. — Кхм… Отец Донован? — позвал Джон негромко. — Вы здесь? Спустя несколько минут старик вышел из бокового нефа и присел рядом с Джоном на скамью. — Что случилось, сын мой? — ласково спросил он. Джон с детства слушался его и приходил за советом, но сейчас был в смятении. Конечно, доверять стоило тому, кто направлял тебя все эти годы, только… — Скажите, я правда избранный? — наконец спросил Джон, глядя на свои колени. — Это ведь грех — считать себя чем-то лучше других, выделяться. — Послушай… — в этот момент, как только голос отца Донована знакомо изменился, голову Джона прострелило болью. Он настолько привык резать себя, что даже не поморщился, но сосредоточился на том, чтобы не показать истинных чувств, потому почти не слышал, что именно ему говорили. Зато сумел впервые, пожалуй, за многие годы, взглянуть на отца Донована во время «молитвы». Губы его шевелились, исторгая слова, а лицо оставалось бесстрастной маской. В глазах не было ни капли тепла и участия. Напротив, они слегка светились, будто у кошки в темноте, а ещё вокруг его тела летали едва заметные тонкие нити — они были похожи на пылинки, очень легко спутать, но благодаря боли Джон рассмотрел в них не просто привычный сор или паутинку, а буквы. Что это? Почему? На плечи легла невыносимая тяжесть, стало нечем дышать. Он качнулся и тихо застонал, из-за чего отец Донован умолк и нити-буквы мгновенно пропали. Посадив Джона ровно, он принёс ему воды и практически силой напоил, протолкнув кружку сквозь стиснутые зубы. Кажется, даже выругался, чего от святого отца обычно не ждёшь, причём на неизвестном Джону языке. — Джон!.. Очнись, Джон! — его хлопнули несколько раз по щеке. Голова мотнулась из стороны в сторону, Джон закашлялся и выпрямился, прижимая ладонь ко рту. — Ох, хвала Деве Марии… — Простите… — Джон слабо улыбнулся. — Наверное, перегрелся на солнце. — Конечно, тебе надо больше отдыхать, мой мальчик, ты ведь трудишься на благо общины, — отец Донован хлопотал вокруг него, будто курица-наседка, и это было бы смешно, не будь Джону так страшно. — Поверь, ты самый не горделивый человек, какого я знаю, так что не стоит волноваться об этом. Бог тебя непременно простит, стоит лишь попросить. Полежи немного здесь, хорошо? Джон послушно кивнул и вытянулся на скамье, прикрыв глаза. Отец Донован убедился, что с ним всё в порядке и ушёл, а Джон лежал и думал о том, что же не услышал… и хорошо, что так. Ведь после того как Скотт увидел ритуал и рассказал об эсперах, у Джона немного перевернулся весь мир и слушать епископа стало намного сложнее. Какая-то сила внутри него пробудилась ото сна и сопротивлялась, но чему именно — Джон не знал. О, как много он на самом деле не знал! Когда стало легче, Джон долго благодарил отца Донована за помощь, извинялся и клялся, что будет осторожнее, а затем медленно побрёл домой кружной дорогой. Не хотелось пока что встречаться с семьёй и особенно со Скоттом. Ноги сами несли всё дальше и дальше по знакомым с детства тропинкам. Возле этого камня он с соседскими ребятишками играл в догонялки, а затем убегал от хозяина небольшого сада, где росли кислющие яблоки, но не сорвать их было кощунством. Бог учил: «не укради», но маленький Джон совершенно не боялся божьего гнева и просто хотел забраться на дерево и смотреть с него вниз на товарищей, словно победитель. Как сладко было есть эти грешные яблоки, морщиться, потирать отбитый зад, а затем прыгать прямо в одежде в речку!.. К ней Джон и пришёл, сел на берегу и вытянул ноги. По поверхности ползали водомерки, на длинных камышах, жёлтых от жары, сидели крупные стрекозы. Джон сорвал один из камышей и засунул в рот, лениво дыша чуть сладковатым воздухом из-за гниющей тины и травы. Дедушка, когда ещё приходил в сознание, рассказывал, что до отца Донована в селение был другой епископ. Он мало что запрещал, ограничения были скорее для приличий и никто не ругался, если молодёжь выезжала в большой город — посмотреть, как живут другие люди, возможно, остаться там или вернуться, но по доброй воле. Многие из стариков пережили войну и делились воспоминаниями о каких-то чудесах, которые Джон уже толком и не помнил. Они воспринимались как нечто удивительное, волшебное и нереальное, выдумки, чтобы потешить малышей. Но что если дедушка говорил правду? Что если избранные, эсперы, одарённые — боги — правда существовали вне их ограниченного замкнутого на самом себе мирка? Ведь отец Донован, если подумать, тоже пришёл извне. Когда Джон родился, он был, конечно, намного моложе, чем сейчас, и под его управлением правила и нравы стали постепенно ужесточаться. Никто не роптал, хотя должен был, и Джон впервые задумался, почему совсем никто не пытался уйти, сбежать или хотя бы возмутиться произволу всего одного человека. Он и сам до появления Скотта даже не думал о сопротивлении. В его голове отец Донован был свят и всё, что он говорил, должно было беспрекословно выполняться. Правда почему-то от его слов было очень больно. Вернулся домой Джон поздно: младшие и Роза с матерью уже спали, а отец отправился к соседу помогать спилить упавшее дерево. Джон зажёг фонарь, покормил деда с бабушкой и замер у лестницы. Разговор с епископом не задался и вопросов было куда больше, чем ответов. — Я пришёл, — Джон осторожно постучался и толкнул дверь. Скотт сидел у открытого окна, сквозь которое было видно медленно заходящее солнце. Из-за этого вокруг него образовалось мягкое свечение, как если бы Скотта попытались перенести на икону, но перестарались. Джон помотал головой и поморщился. Ну нет, никаких икон. Всему должно быть объяснение и этим… буквам в том числе. — Ну, что тебе рассказали? — Скотт повернулся к нему, и свечение ожидаемо пропало. Остался обычный молодой парень с ухмылкой, которую очень хотелось стереть с наглого лица. — Ничего, — буркнул Джон и устало сел на кровать. — Мне стало плохо и мы толком не поговорили. Но… мне показалось, что я кое-что видел. И Джон, сам себе удивляясь, вывалил то, о чём не рискнул откровенничать с отцом Донованом: про воспоминания деда, про собственную якобы избранность, про летающие буквы и то, как ужасно заболела голова, когда епископ пытался уговорить его послушать. — Это тоже сила, как и у тебя? — спросил он наконец и закашлялся. Горло саднило. — У нас, — поправил Скотт и задумчиво потёр подбородок. — Да, похоже… Очень. Скорее всего, он активирует внушение голосом. Следует быть аккуратным и достать беруши. Джон нахмурился. — Но зачем? Не про беруши, а… зачем он использует эту силу на мне? Скотт смотрел на Джона очень внимательно и долго, после чего пожал плечами: — Сам хотел бы знать. Но будь с ним осторожным и не доверяй так уж слепо. Как видишь, не все люди добры и желают другим счастья. — Будто ты такой святой, — проворчал Джон уязвлённо. Несмотря на всё услышанное и собственные подозрения, он до сих пор колебался. Вера в отца Донована сидела в нём крепко. У сорняков всегда самые прочные корни. — Я? — Скотт тихо рассмеялся и махнул рукой, будто Джон сказал что-то смешное. — Ни в коем случае! Можешь даже считать меня дьяволом, — он подмигнул и улыбнулся, а Джон помимо воли фыркнул. — Не волнуйся, Джон. Я обещаю, что помогу тебе. А вот это Скотт сказал очень серьёзно и уверенно, будто действительно мог что-то изменить. Вряд ли, но его уверенность странным образом придавала сил. — Как ты это сделаешь, интересно. — Хм… скажем так, у меня есть для этого сбережения, — туманно ответил Скотт и зевнул. — А теперь давай-ка спать, я устал за день, как и ты. Джон не стал спорить и вышел, медленно добрёл до своей комнаты и выглянул в окно. Отсюда открывался вид на ряды домов, чёрных и почти неразличимых, и только в церкви, похоже, всё ещё горели свечи или газовые фонари. Зачем отец Донован так беспечно жёг их и чем занимался, Джон не имел ни малейшего понятия. Что он вообще знал об их епископе? Да ничего, ему и в голову не приходило спрашивать, а прошлый, увы, давно умер от старости. У его могилы регулярно оставляли цветы, многие вспоминали с теплотой, однако не говорили об этом нынешнему, чтобы его не расстраивать. Сложно сказать, как вообще выяснить что-то большее, чем сам отец Донован согласится рассказать. Любопытство наверняка вызовет вопросы и подозрения, а ещё обиду. «Ты не доверяешь мне, мальчик мой?». От голоса отца Донована в своей голове Джона передёрнуло. На следующий день отец Донован пришёл к ним сам, чтобы узнать, как Джон себя чувствует и освободил его от вечерней молитвы, а также посоветовал хорошо питаться и много отдыхать. Джон и слова не успел вставить, как вокруг него засуетилась мать, а вот ухаживать за епископом выпало Розе. Пока Джон вяло упрашивал мать не переживать и оставить в покое кувшин с водой, Роза принесла отцу Доновану вина, а тот, улыбнувшись крайне неприятной улыбкой, попросил присесть рядом на скамью и рассказать, всё ли хорошо. Все в общине рано или поздно ходили на исповедь, делились переживаниями и душевными терзаниями, и Роза в том числе, но сейчас Джон наблюдал за ними боковым зрением и чувствовал иррациональную злость. Вроде бы ничего страшного или плохого отец Донован не делал, однако в моменты, когда Роза наклонялась к нему и застенчиво шептала на ухо о своих мыслях, Джона охватывала брезгливость. Накрутил себя, придумал что-то странное — нельзя так, одёрнул бы он раньше, только не получалось утихомирить гнев. К счастью, в дом зашёл отец и епископ ушёл, сославшись на дела, а Роза торопливо сбежала во двор. Джон, успокоив мать, последовал за ней. — О чём вы говорили? — сестра медленно дышала и поглаживала живот. Он был уже большой и явно тяжёлый, передвигалась Роза с трудом. Джон часто помогал ей или делала за неё работу, потому что видел, насколько сильно она волнуется за дитя. Роза вздрогнула и обернулась. Её взгляд показался Джону чересчур плывущим, как у человека, который вот-вот потеряет сознание. — Тебе плохо, Роза? Воды? — А?.. — она слабо улыбнулась и покачала головой. — Прости, Джон, всё хорошо. Мы… ни о чём таком не говорили, кажется. Я не помню. По спине побежали мурашки, но Джон попытался обернуть всё в шутку. — Как не помнишь, вы же говорили с отцом Донованом всего несколько минут назад! — Не помню, говорю же, — нахмурилась Роза. — Почему ты спрашиваешь о тайне исповеди? Знаешь ведь, что нельзя об этом рассказывать! Она обычно была кроткой и тихой, а сейчас почему-то злилась, хотя Джон вовсе не желал ей зла. Пришлось отступить. — Мне жаль… Просто волнуюсь за тебя. Взгляд Розы смягчился и она осторожно взяла Джона за руку. В отличие от матери, она не боялась его касаться. — Всё хорошо, не переживай. Ребёночек родится здоровым, у нас много еды, есть крыша над головой. Благодаря тебе. Что ещё нужно? «Уйти отсюда», — эта мысль появилась из ничего, звенящей пустоты. Джон не был даже уверен, что подумал её, а не услышал, как если бы кто-то спустил её сверху. Куда им уходить, кому они нужны и чем смогут заработать себе на жизнь, он не знал, но всё его тело с радостью отреагировало. Даже раны стали будто бы меньше болеть. — Ты права, — тихо ответил Джон и осторожно погладил Розу по ладони большим пальцем. — Кроме вас мне больше никто не нужен. Откуда бы ни пришла крамольная мысль, её следовало хорошо обдумать и, быть может, обсудить со Скоттом. Жаль, что он зря проделал путь в поисках лечения для жены, но Джон ничем не мог ему помочь. Он и сам себе помочь-то не в силах. Маялся он целую неделю — плохо спал, был рассеянным и почти не слушал, что ему все говорили. Каждая собака, как ни плохо так думать, что-то от него хотела, потому Джон внутренне закрывался, прячась, как улитка в раковину. Бродил вечером по кукурузным полям, забирался на крышу дома и смотрел на звёзды, думал, крутил так и эдак собственную жизнь, вспоминал всё, что успел сделать и сказать. Просил прощения у настоящего Бога и вдобавок гадал, если не дар это Всевышнего — его способность — то что такое на самом деле? Почему именно виноград и на крови? Его ведь никто не учил, как пользоваться силой, как соединять лозы и другие растения, отчего это срабатывало лишь с виноградными косточками, а яблочные и грушевые приходилось вытаскивать и молиться, чтобы раны после не загноились. Если это не чудо… то что же тогда. В отчаяньи он даже сходил к пристройке церкви, где хранили инвентарь и где стоял единственный пикап, которым отец Донован почему-то запретил пользоваться, хотя он мог неслабо помочь в обработке земли. На дверях висел тяжёлый замок, судя по ржавчине его давно не открывали. Джон прижал ладонь к гладкому дереву и вздрогнул: от его касания древесина будто бы нагрелась и зашевелилась. Он… не мог управлять ею, как лозами, но почувствовал отклик. Это и напугало, и воодушевило. Впервые за восемнадцать лет Джону хотелось знать, на что ещё он способен. Где лежит предел его особенного дара. Скотт наблюдал за ним слегка снисходительно, однако не осуждал и не комментировал. Лишь раз подошёл после очередной молитвы, протянул чистый бинт и сел рядом на крыльце. — Почему у вас никто не играет на музыкальных инструментах? — спросил он неожиданно. — Конечно, ни о каком фортепиано и речи нет, но гитара, лютня, да хотя бы треугольник… Не верю, что нет никого, кто любил бы это дело! Джон медленно перевязывал измученную руку и складывал в мыслях ответ. — Потому что это проявление гордыни, — прозвучало как-то… странно, хотя раньше Джона совершенно не смущало подобное объяснение. — Епископ разрешает играть только на губной гармошке. — Гармошке? — Ты когда-нибудь слышал её? — неожиданно для себя хмыкнул Джон и достал из кармана, чтобы показать. — Эту я сам вырезал. Могу сыграть, если хочешь. Скотт покрутил гармошку в руках, скептично хмыкнул, но кивнул. На самом деле ничего по-настоящему ужасного в ней не было. Да, не мелодично и не сравнить с музыкой, которую Скотт наверняка слушал в городе не раз, но они тут и не избалованы, чтобы перебирать развлечениями и скромными средствами, чтобы отвлечься после работы. Джон прижал брусок к губам и подул, стараясь делать это ритмично и часто. Если всё сделать правильно, то резкие звуки складывались в стройную мелодию, чем-то напоминавшую одновременно и свист ветра, и скрип, и пение не самой умелой птицы. Скотт поморщился, однако дослушал до конца и под конец даже начал пристукивать носком ботинка по земле в такт. — Гитару бы тебе в помощь и было бы даже прилично, — вынес он вердикт. — А почему ты никогда не играешь для других? Где песни хотя бы, совместные танцы и посиделки? Джон посмотрел на него как на дурака и тихо хмыкнул. Какие уж тут танцы… — Запрещено, — пожал плечами и спрятал гармошку. — Ибо от лукавого. Девушки занимаются шитьём и вышивкой, а мужчины трудятся в поле, сам же видел. «Развлекаться» можно разве что готовкой или когда ты ещё маленький ребёнок и не знаешь ни бед, ни тревог. — И как же ты развлекался в детстве? — с любопытством спросил Скотт. Не видя в этом ничего крамольного, Джон честно рассказал про свои выходки с соседскими яблонями и ещё о том, как собирал в ближайшем лесу грибы, и о том, как однажды случайно порезался, помогая отцу с инструментами. — У меня пошла кровь и было больно, а потом из ранки показался росток, — вспомнил Джон. — Он всё рос и рос, пока не стал с меня размером. До сих пор не могу забыть то чувство: одновременно и страшно, и интересно. Мне казалось, что я сошёл с ума, потому заорал, кажется, прибежали родители и потащили меня к епископу. — Вот как. Джон замолчал. В тот день отец Донован объявил, что Джон — новый мессия, что его сила дарована богом. И даже если сам Джон понятия не имел, что случилось и был до икоты напуган, это не имело значения. Его убедили, что так и нужно, а кому ещё верить, как не своему духовному наставнику? — Забавно, — пробормотал вдруг Скотт. — Что именно тебя смешит? — Некоторые врачи считают, что виноградом, точнее, вином можно лечить малокровие. А ты кровь постоянно теряешь. Джон дёрнул плечом и отвернулся. Разговор свернул куда-то не туда и его совершенно не хотелось продолжать. — И что с того? Будто у меня есть выбор. — Выбор есть всегда, — возразил Скотт, а затем протянул Джону руку. — Ну, не обижайся. Зла я тебе не желаю. Джон закатил глаза, но руку пожал. Она была сильная и тёплая, со странными мозолями на пальцах. Наверное, натёр, пока работал в поле. — А сыграй ещё. В этом есть какое-то мазохисткое очарование. Что бы ни значило это слово, Джон не хотел спрашивать. Достав гармошку вновь, он посмотрел вдаль, пытаясь понять, правильно ли поступает, думает, живёт. Что ему вообще делать? Ответа не было до сих пор, но по крайней мере он мог попытаться его найти.