Знак Голливуда

1. Это случилось в самой глубине мексиканского лета тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Солнце разъедало глаза, палило чётче пулемёта, пока лёгкий ветер разбрасывал песок по всей дороге, во времена порывов подхватывая его и унося всё выше и дальше. Погода не щадила никого из сотен тех обречённых скитальцев, обезумевших от того, что их запасы воды уже кончались, от бесконечной погони за счастьем в никуда и от мыслей о жизни там, за границей. Кто-то представлял золотые ручьи; кто-то - великолепное будущее, поджидающее их детей; кто-то - поляну, украшенную милыми одноэтажными домами; и только у одного человека глаза сияли не надеждой, а слезами. Её звали Кармен Мария Гонсалес: шестнадцатилетняя мексиканка, преданная своей родине и навсегда прощающаяся с нею. На её широком лбу была испарина от духоты, за спиной висел огромный рюкзак, её пышные кудрявые волосы напоминали пародию на самих себя, вися, как капля льда, которого она никогда не видела, а её пухлые губы прервали тишину тем самым вопросом, засевшим у неё в мыслях на всю дорогу и на долгие месяцы после неё: «¿Por qué?» Эти два слова, такие простые и обыденные, но в тот самый момент кажущиеся вымученным вздохом умирающего от всей той трагедии, скрытой в них. От трагедии, которую можно было бы избежать, не сбегая от себя в благополучие чужой страны. Но тогда уже было ничего не изменить, оставалось только идти вперёд по песчаной дороге, ведущей то ли на погибель, то ли к прекрасной жизни. Почему? Этот вопрос, что страшнее крушения самолёта или волн, несущихся далеко за пределы океана, в котором скрылась вся судьба этой девочки. Но её никто не услышал или не стал слушать. Они все, самопровозглашённые изгнанники, видели только эту дорогу, никого и ничего больше. Дорогу: бесконечную, раскалённую, длящуюся насколько долго, что некоторые падали в обморок, другие продолжали идти, как ни в чём не бывало, с маленькими детьми, большими сумками и не менее грандиозными мечтами, взявшимися будто из воздуха пару месяцев назад, а сейчас воплощяющимися в реальность. 2. Около двадцати километров до границы с США: когда кто-то из знатоков местной географии крикнул это, все начали радостно хлопать в ладоши, говорить, что скоро, скоро... И одна Кармен тревожно смотрела по сторонам, думая о том мгновении, когда она будет с такой же радостью осознавать, что совсем скоро вернётся в Мексику. А вернётся ли? Но как можно не вернуться?! Она здесь родилась, здесь прошло её детство, здесь вся её семья, решившая остаться. Даже если исключить все эти факты, Кармен - мексиканка, гордившаяся своей нацией, страной, языком и людьми. А в её понимании гордиться издалека - это странно и не поддаётся пониманию: зачем уходить, если любишь? Зачем любить, если собираешься уйти? Но в то утро она это и делала - уходила, не попрощавшись, не поняв ничего. А если ей захочется остаться? Вдруг там - правда лучше? Но что может быть лучше родины? Эти вопросы, - различные вариации «por qué» будоражили её мысли почти всю дорогу, пока она не заметила его. Пожилой мужчина ехал на старой машине с накрытым кузовом, из которого выпал один из мешков. Живя в довольно безопасном месте, Кармен никогда не видела перевозчиков, потому и не могла оторвать взгляд. И он заметил. Не долго думая, мужчина достал пистолет и стал стрелять в воздух; оглушительные звуки испугали скитальцев и они кинулись кто куда, но все - в направлении границы. Какое-то время Кармен хотела в общей суматохе побежать обратно, а в итоге сжалилась над матерью со своей годовалой сестрой на руках и бросилась за ними. Испуганные, голодные, иссушенные, они добрались до границы и на земле Кармен увидела вживую свой первый американский флаг. Сначала она хотела растоптать его так, чтобы все белые полосы стали черными, ведь эта страна, - тем, что лучше, красивее и благополучнее, только что отобрала у неё Мексику, уже чувствующуюся такой далёкой, будто она на другом континенте. Но Кармен - чистейшая душа - сжалилась и над ним, он же тоже кому-то принадлежал и кто-то тоже гордился им, как и она своим мексиканским. Гордость. В тот момент она казалась себе единственной из всех вокруг, кто понимал значение этого слова. Её страна - не самая лучшая и не та, куда стремятся все, мало кто мечтает о ней перед сном или восхищается её красотой, но разве это значит, что нужно бежать? И не просто бежать, а становиться нелегалами, к которым отношение ещё хуже, чем к обычным иммигрантам. Кармен думала о том, как её примет американское общество, поймут ли они её зачаточный английский, а потом она осознала, что, в любом случае, останется здесь ненадолго. Но как отнесутся к Кармен её соотечественники, когда её возвращение наконец-то случится? Будут ли осуждать за то, что не справилась с жизнью в Штатах? Будет ли она прежней мексиканской, как тогда - в её последний мексиканский вечер? 3. Кармен гуляла по Мериде всего день назад, который казался целой тысячей дней, бывших сегодня когда-то очень давно. Мерида - приятная слуху, глазам и, главное, сердцу. Столица её родного штата Юкатан, её... родного... А принадлежит ли он сейчас ей? А вся Мексика? Как она теперь относится к Кармен? Отказалась ли от неё, как от предательницы? Или это, наоборот, Кармен отказалась от Мексики? Но ведь считать любую иммиграцию предательством - значит несправедливо прозвать предателями миллионы людей, уехавших из дома, но любящих его или же людей, у которых домов стало или всегда было два. Нет, Кармен не иммигрант и никогда им не станет, она будет одним лишь гостем в Америке, слишком затянувшим своё путешествие. Так она решила ещё выходя на прогулку из своего маленького белёсого дома, каких много в её городе, в последний раз. Дорога и улыбающееся солнце вдали - вот что Кармен увидела, в очередной раз выходя из дома, но тогда это ощущалось, как в первый. И опять дорога, но не та жуткая, в почти пустыне, - в никуда, а родная, знакомая, её. Покрашенные в разные цвета дома, граффити, диалоги на испанском и её мысленный монолог о любви к Мексике; о том, как она благословлена самим Господом, ведь пока ещё жила там; и безмерное восхищение: так восхищаются туристы, впервые вырвавшиеся заграницу. Кармен казалось, что этот патриотизм проявился в ней только сейчас, хотя она и до этого прощания любила свою страну, но часто критиковала вещи, которые тогда казались настолько неважными, а Мексика - такой невероятной и недостижимой. В тот вечер Кармен всё ещё живёт в Мериде, нет ни благополучия США, ни недостатков её родины, - только продавец, озвучивающий цену ягод её соседям, испанские цифры, в которых будто есть жизнь, в отличие от английских; выхлопы старых и новых машин; мексиканская семья, держашаяся за руки; высокая пальма у одного из домов и небеса - нежно-голубые, безоблачные, покрывающие Мексику и весь мир, но так ли он важен сейчас? Это была её Мексика; её, которое она никогда не сможет сказать про Америку; такая яркая, ясная, светлая Мексика. 4. - We have to check your stuff! Hurry up! - английская речь со скрежетом прошлась по ушам - они прибыли во временный лагерь. Беглецы перешёптывались, кто-то из них переводил приказы американцев и во всём этот шуме никто не заметил, как Кармен упала на колени и начала молиться: «О Мексика, дивная Мексика, прости меня, - неблагодарную...» Она перестала только когда к ней подошёл американец, без эмоций сказав, что должен проверить её рюкзак и карманы. Для Кармен это показалось настоящим издевательством: он выпотрошил все её вещи и немногие деньги, а после оставил её собирать это всё вместе с грязью в рюкзак. Когда наступил вечер и все чувства остыли, хотелось только одного - спать и, может быть, во сне встретиться с родным городом и людьми, но, - решила Кармен, - в таком случае, лучше вообще не просыпаться. Да и как заснуть в первую ночь на чужбине? Она лежала на жесткой кровати без матраса в большой комнате, наполненной её соотечественниками и думала о Мексике. Неправильно, это так неправильно, когда чувствуешь больше тоску по родине, чем любовь к ней, - думала она. А ещё о том, насколько понятие «родина» расплывчатое и растяжимое: таковой для Кармен могла бы быть любая страна, к которой хоть как-то можно себя отнести, но перед её глазами были только пейзажи Мексики, её уютная комната, про которую так больно говорить «бывшая» и мексиканское небо, устланное звёздами, на которое она смотрела, пытаясь заснуть. На американском же звёзд почти не было, только одна - крупная, яркая, от неё Кармен долго не могла отвести взгляд. Ей казалось, что эта звезда - та самая её недосягаемая родина, тысячедневное вчера и далёкие отзвуки Мериды. Под эти мысли обезумевшего разлукой она заснула, ей не снилась ни Мексика, ни дом, ничего, будто все сны остались там. И, всё же, утром Кармен желала умереть во сне, никогда не проснуться, стать первой жертвой тоски по родине, - её разбудил знакомый звук слов про отвагу, честь, любовь и под конец, когда пелось о детях её страны, Кармен не смогла сдержать слёз. Но в тоже время это исполнение ей казалось таким фальшивым, нечестным и вряд ли искренним, а потом Кармен резко перешла к мыслям о собственной неискренности, ведь любя Мексику по-настоящему, оказалась бы она здесь? 5. Недели в лагере казались Кармен вечностью, однообразной и неприятной, в которой не происходило ничего. Всё это время она скиталась от одной улицы к другой, пытаясь найти что-нибудь не настолько удручающее в этой стране. У неё не получалось. Только Кармен слышала английский, видела надписи «street» вместо «calle» или встречалась взглядом с прохожими - ей не хотелось иметь ничего общего с этой страной. Как-то в один из её последних вечеров в лагере она спросила мать о том, когда они вернутся. Ответом был пронзительный взгляд и слова, что здесь лучше и через пару лет, если она захочет вернуться... Кармен не хотела это слышать, не хотела ждать несколько лет ради того, чтобы с лёгкостью и воодушевлением в голосе сказать: «Я дома». Поэтому она вышла погулять среди вечерней Америки, того маленького города, название которого она даже не запомнила. Кармен ходила от одного фанерного дома к другому, сворачивала за угол, за другой и не боялась потеряться, ведь она уже потеряна для своей родины, а что может быть ещё хуже? Кармен остановилась у одного из домов, чтобы отдышаться и понять, в какую сторону идти, как вдруг в окне зажёгся свет и словно мелом по металлу прошипел мужской голос: «Ты видела, сколько этих мексиканцев понаехало? Пусть возвращаются в свою грязную и вонючую...» Она не могла терпеть оскорбления своей страны, а значит и себя и, даже не задумавшись, кинула камень в окно. Оно тут же разбилось. После, Кармен, забыв об усталости, бежала по улице под английские маты и надеялась, что если где-то в другой вселенной у стран есть чувства и разум, то её страна непременно, - а как может случиться иначе? - должна ей гордиться. И снова это слово приятно отзвучало в мыслях, но уже без вины за него. Для Кармен национальная гордость всю жизнь была чем-то, что обязано быть в каждом причастном к своей стране, ведь как можно в другом случае заявлять о своей причастности, называть нацию и говорить, что родом из той самой страны? Кармен и представить не могла, каково это - говорить об этом без гордости, будто это просто факт или надпись в паспорте, иногда оговариваясь: «Да, я оттуда, но не подумайте, я не...» И она верила, особенно сейчас, что если даже у стран нет и не будет чувств, то есть хотя бы гордость за своих граждан в виде пролетевшего мимо лепестка, розового заката или яркого солнца. 6. Спустя пару дней душный лагерь сменился маленькой квартирой тёти Кармен в Лос-Анджелесе: именно она воспевала Америку в редких звонках сестре и сама предложила приютить их на первые несколько лет. Пару раз Кармен подслушивала их разговоры о, может быть, около пяти годах в этой квартире и планах на дальнейшую жизнь их семьи в Штатах. И ей не верилось, не хотелось слушать доводы рассудка о том, что они останутся здесь надолго; в ней ещё сияла надежда на то, что её мать настигнет тоска по дому. Но она всегда была настойчивой, ни разу не отказывалась от планов, какими бы они ни были и вряд ли вернулась бы обратно даже ради дочери. Теперь же, лёжа на тётином скрипучем диване, Кармен понимала, что США - это не просто пару страниц в книге её жизни, это - целые главы о страхе, вине и расставании. Ночью того дня, в котором она шла по Лос-Анджелесу, смотря только на его землю, Кармен снова молилась о Мексике, её благополучии и, уже теряя веру в то, что это возможно, - о своём будущем, неразрывно связанным с ней. Звёзд на небе всё ещё не было, даже той единственной большой звезды. Оно было туманным, тёмным, поглощающим, как и вся эта страна для Кармен. С той беззвёздной жаркой ночи она начала, тихо захлёбываясь в слезах, молиться за свою страну каждый раз перед тем как заснуть. Молитвы всегда были разные, но тема оставалась неизменной: любовь к родине, готовность отдать жизнь за то, чтобы снова оказаться на ней, а потом - уже никогда и никуда не уходить из дома. Иногда Кармен напевала гимн - тот самый про детей Мексики - и перед последним словом «el honor» закрывала глаза, видела себя на улице Мериды и только после допевала. Любая ночь на чужбине для гордой молодой мексиканки начиналась с удушающих слёз, а заканчивалась натянутой «американской» улыбкой, той фальшью, которую Кармен так не любила. Но всё и все в этой стране были такими же искусственными для неё, поэтому ей ничего не стоило сравняться с ними, не показывать своих настоящих чувств. Так даже легче быть где-то здесь, пока твоя, - но уже чужая - комната, близкие друзья, знакомые лавки: они все теперь там, далеко, давно, но навечно ли это? Этот вопрос пугал Кармен и она, - никогда не любившая верить и надеяться, - постоянно отвечала себе, что нет, она ещё встретит свои две М: сладкую Мериду и звёздную Мексику. 7. Утро последней недели перед школой началось для Кармен с солнца, льющегося через окно на пол и, где-то в отдалении, приказов властной матери о том, что ей надо бы выйти на улицу и перестать лежать на диване. Кармен, - чтобы не злить её - отвечала, что сделает это, как только до конца проснётся. Говоря об этом, она даже улыбалась, будто забыв, что прогулка ей предстоит не по М., а по Лос-Анджелесу: пыльному, неискреннему, неживому. Вскоре Кармен посмотрела в приоткрытое окно и поняла, что, последние недели она, правда, только лежала на диване в ужасной апатии и нежелании находиться, жить в этой стране. Где-то глубоко в душе она надеялась и в самом деле покончить с жизнью в этой комнате, но часто мать приходила к её маленькой сестре, чья кроватка находилась там же; или у Кармен совсем не было сил, чтобы подняться, взять с кухни нож и пройтись им прямиком по глотке. Об этом она и думала, смотря в окно на одинокую пальму, стоящую у дома тёти. Он был маленьким, блекло-розовым с потрескавшейся краской, одним этажом и решётками на окнах, которые так напоминали Кармен о мексиканских решётках, ставших частью волшебства и красоты её родины. Другие дома были, очевидно, жилищами местных: богаче, больше, изящнее. Иногда она замечала американцев, с дивана поглядывая в окно. Они, будто с одинаково заведёнными настройками, садились в машины, ехали на работу, а вечерами играли с детьми, разнося смех по округе. Кармен наблюдала за всем этим и местные виделись ей покачивающимися зомби с размеренной жизнью, что никогда не прекращалась, как её. Они знали каждый уголок этого района, все районы города, самые крупные города страны. Здесь их место, - но из-за зависти к тому, что они находятся у себя дома, - Кармен хотелось заставить их понять всю опустошённость её чувств и жизни в стране, которую она не выбирала и не выбрала бы при любых других вариантах. В то утро же заводились машины всего нескольких соседей и сразу покидали район, направляясь куда-то в центр. Только что раздумывания Кармен об el final - как немузыкально звучит такое же английское слово! - были приглушены криком ещё более волевой тёти о том, что и они едут в центр, в тот самый Голливуд. При этом её голос искрился счастьем и приятным волнением, будто она собиралась показать племяннице что-то сокровенное, - то, от чего она будет рада не меньше родственницы. Кармен, заметившей это счастье, стало неприятно от таких предположений; для радости ей нужны были только билеты в один конец - домой. 8. Они вышли из захламлённой вещами машины на Vine street. Кармен увидела синий аншлаг с ней под светофором и, зная, что идёт на конфликт: открыто, напрямую, без намёков, она высказала тёте все свои мысли про эту железную надпись. «Какая пошлость! Как можно называть улицу в честь вина? А вешать аншлаги прямо над прохожими и машинами? Настолько не заботиться о людях вокруг и их безопасности? И это они называют нас грязными и вонючими, когда у самих ни этики, ни уважения!» В ответ женщина мрачно посмотрела на Кармен и сказала, чтобы та не смела говорить такое про страну, которая дала ей дом и лучшую жизнь; что здешние люди поступали с ней только наилучшим образом; и, напоследок, что «вино» пишется с «дабл'ю», это как испанская «уведобле.» Кармен почти трясло от ненависти к её словам, а в животе вился огромный клубок гнева - как можно называть Америку домом, отрицать очевидное о ней? Тогда мексиканка решила молчать, раз ей запрещают говорить то, что она думает, - а иных мыслей за последние несколько недель у неё не было. Все остальные проблемы и планы исчезли, растворились в пучине тоски вместе с Мексикой. И всю прогулку она молчала, пока тётя рассказывала, что где-то рядом находится знаменитая студия, выпустившая шедевры местной музыки; здесь была сделана знаковая фотография какой-то знаменитости; а там - совсем за углом, ресторан американской кухни потрясающей своим вкусом и размером порций. Единственное, что приносило Кармен облегчение - это то, что сейчас она чувствовала себя туристом, не беженцем, не иммигрантом, а кем-то, чьё пребывание в этой стране временно и непостоянно. Но в основном её тётя не рассказывала, а по-детски, широко улыбаясь ярко-накрашенными губами, восхищалась разнообразием США; отличием её одноэтажного района от центра с многоэтажными зданиями из, будто бы, синего хрусталя; многочисленных кинотеатров; высоких пальм. Да, мексиканские пальмы, думала Кармен, выглядят толще, увереннее, красивее, чем эти подделки. Весь Лос-Анджелес был для неё имитацией Мексики, все разбросанные по нему разноцветные здания-прямоугольники казались ей не более, чем пародией на колорит домов её родины. И это всё настолько претило глазам и сердцу, что Кармен не могла дождаться того времени, когда они покинут Голливуд с его наигранностью и эфемерием. Вскоре они правда сели в машину, но, к разочарованию Кармен, поехали в другую сторону. Качаясь на возвышениях, притормаживая на бесчисленных поворотах, проезжая по узким дорогам, по краям которых были холмы, похожие на горы песка, они доехали до небольшой пустынной местности, наполненной людьми, с таким же холмом впереди, но уже зелёным, а не песчаным. На нём стояли белые буквы, которые Кармен пыталась произнести по испанским правилам произношения: «О-лли-ву». Тётино объяснение было кратким и полным «американской мечты», чей концепт её племянница так не любила. Она сказала, что это знак Голливуда, символ грёз многих жителей мира; что Кармен теперь живёт этими грёзами и, уверена, скоро начнёт ценить возможности, дарованные ей жизнью. Кармен долго смотрела на этот пыльный знак и пыталась понять, что же такого в этой лихорадочной мечте, а потом развернулась и пошла к машине, сдерживая слёзы от того, что никому из окружающих не понять её любви к тому, из чего состояло всё её существо; что она застряла в подделке, а оригинал - так далеко. По дороге обратно Кармен придумывала текст сегодняшней молитвы, начинавшейся с, как обычно: «Oh México, glorioso México...»