Знак Голливуда

9. Утром перед школой Кармен долго не могла прийти в себя, расчесывая запутавшиеся волосы и смотрясь в треснувшее сбоку зеркало. Ей снился кошмар. Но не такой же, как те, что преследовали её последнюю неделю: она стоит на отплывающем пароме и машет матери с подросшей сестрой; они скрываются из виду, словно в тумане, а Кармен садится на палубу и смотрит в даль - такую родную и долгожданную. Смотрит час, два, проходит половина дня, а она всё ищет вдали свою землю, но видит лишь миражи. Кажется, что вот-вот она доплывёт до берега, но он распыляется, стоит только к нему приблизиться. Кармен не спит несколько дней, всё ещё смотря в одну точку, её глаза красные, почти кровавые, - ей думается, что она уже никогда не попадёт домой. Не выдержав мучений под палящим солнцем и бесконечного дрейфа по волнам, Кармен подходит к капитану и спрашивает, в чём дело и когда они приедут. Он ухмыляется и говорит, что они уже давно в Мексике, только она ниже - на глубине тихого океана, она утопленница, павшая перед силами природы, её не существует. Кармен, плача, выбегает из кабины капитана и останавливается у борта парома, точно иссушает глазами воду, ищет очертания Мексики внизу. И находит. Только завидев черепичную крышу своего старого дома, она - влюблённая в свою страну и готовая разделить её участь - прыгает за борт, тонет, задыхается, но смеётся, впуская в себя всё больше воды - её путь закончится дома. После таких снов Кармен часто потрясывало: несмотря на тёмные мысли, она не хотела умирать, не хотела, чтобы умирала её Мексика, но, тем не менее, каждый раз во сне это и происходило. Мексиканка считала, что это - самый страшный кошмар, который только можно вообразить; что нет ничего хуже. Как оказалось, есть: в тот день ей приснилось, как она стоит перед знаком Голливуда и эти отбелённые буквы одна за другой падают на неё, придавливая своим весом. Тогда Кармен и поставила перед собой, казалось, недостижимую цель: дождаться того знаменально-замечательного года, месяца и дня, когда её ноги снова ступят на мексиканскую землю и только после долгих десятилетий на родине со спокойной, гордой душой умереть. 10. Американская школа - это наивысшая степень толкучки, тесноты длинных коридоров и туманности расписаний. По крайней мере, так решила Кармен, только войдя в неё. Голоса звучали, словно наложенные друг на друга, а после переплетённые с ещё сотнями таких же голосов, - английских. Это и было самыми невыносимым для Кармен: английский сам по себе, в одиночку звучал, как намешанные крупы, ставшие одной большой, тягучей субстанцией; унисон тысяч английских слов, которые ей приходилось слышать ежедневно, затягивал в эту субстанцию так, чтобы к концу дня уже вязнуть в ней, будто в зыбучих песках. Слишком много звуков, людей и кабинетов, в которых невозможно не заблудиться, - и всё такое американское. Кармен представлялось, что каждый в школе будет издеваться над ней, как тогда под окном, но всё оказалось куда лучше: в классе несколько девушек заговорили с ней - как её зовут, откуда она? Мексиканка, подавляя ненависть к их наигранности, пыталась что-то сказать на полосатом языке и он ей казался настоящими полосами, по которым так сложно ступать и не запинаться по дороге. Поэтому, когда начался урок, она была рада тому, что не будет никаких больше попыток заговорить на этом языке-жвачке. «Stand up!» Приказ учителя поразительно напомнил ей бесчувственных американцев в лагере, - у них не было души, а не только сочувствия. Все встали и Кармен последовала их примеру, флаг у учительского стола подняли на флагштоке и он начал развеваться от ветра кондиционеров. А дальше - как в культе поклонения этой стране - все ученики, одним голосом, в виде речитатива завели клятву. «Я клянусь в верности флагу Соединённых Штатов Америки...» Кармен, как будто загипнотизированная заговорила вместе с ними, но неожиданно для самой себя остановилась. Пока лилась вся остальная часть клятвы, Кармен молчала, а из её глаз текли слёзы. Она только что чуть не совершила то, за что никогда бы себя не простила: чуть не предала Мексику. Да, на словах, но признание любимой в любви к другой девушке - это же тоже предательство. Слова вокруг звучали эхом в её мыслях: нация, Бог, свобода, справедливость. Они долго звучали и после клятвы, а Кармен захлёбывалась слезами тоски и жгучим страхом своего почти предательства. 11. Месяцы в Америке тягуче длились и не собирались заканчиваться. Это было время ежедневной ненависти к жизни, себе, решению матери, завуалированные под ненависть к этой стране. Но было и что-то прекрасное в череде того, что американцы ёмко называют «homesickness», а человека, подвергшегося этому - «homesick». Что-то, что звучит, как музыка - самая приятная в мире, выглядит, как письма, которые кто-то выронил с рая, а на вкус - словно самая вкусная Кесадилья, тающая на языке: испанский. Его уроки в школе были единственной отрадой для Кармен, только на них она чувствовала себя, как дома, тоска ненадолго отступала; не хотелось ни молиться, ни читать клятвы, как обычно, когда она думала о Мексике. Говоря на английском, Кармен теряла свою личность, становилась набором сложных звуков и сочетаний букв. На испанском же она была собой настолько, насколько это возможно, ощущала, что хотя бы этот язык - то, что такое её и слишком родное - делает из неё человека, а не иммигранта, беженца или обезличенного просителя убежища. И в тоже время Кармен не питала симпатии к американскому акценту в испанском и абсолютному незнанию этого языка у некоторых студентов. Она не понимала, как можно не хотеть его знать - и не потому что он её и невозможно не желать уважения к родному языку, - а из-за того, что испанский превосходит все языки по звучанию, смыслу и красоте. Как минимум, так считала её мексиканская гордость и она сама. Но были и среди этих акцентов иные, почти под стать Кармен - после уроков она хотела найти их обладателей, но каждый раз они сливались с гулом и гомоном в коридоре, у них тоже терялась душа. И, всё же, теперь Кармен точно знала, что она не одна в неродном Лос-Анджелесе. Хотя это знание не имело ни малейшей силы в те моменты, когда она возвращалась в одноэтажное здание с пальмой у окна - не дом, ни в коем случае не дом... 12. Однажды вечером Кармен лежала на диване в тихой истерике - она могла бы быть раскатистей и пронзительней, если бы не спящая сестра в комнате. Завтра будет «День нации» - каждый должен прийти со своим флагом, национальными символами и рассказать о родной стране. Возможно, так она пыталась подготовить себя к завтрашнему дню, ведь знала, что эта истерика вполне может повторится тогда. Мексика стала для Кармен причиной слёз и устрашающих мыслей о невстрече, - а рассказывать о ней: будто ничего не случилось и нет больше этих чувств было невозможно. Да и что она скажет о Мексике? Её значение для Кармен, тоска по ней и любовь были теми темами, которые бы повернули рычаг истерики. Поэтому, решила она, стоит говорить только об общеизвестных фактах о её стране, обходя стороной все эмоции - разве не так поступают здесь все? Никакой дивности Мексики, никаких молитв, хотя бы завтра, а потом можно рыдать сутками, биться головой об стены - лишь бы все мысли сдуло чередой ударов. Но, записывая в тетрадь текст своего выступления, Кармен поняла, что ничего не знает о стране своих грёз: год её основания, история, количество и названия штатов - это всё она никогда и не знала. Осознание этого испугало мексиканку - какое право она имеет так себя называть, если она даже не сдать тест на знание истории своей страны, будь она иностранкой для родины. Сомневающаяся в истинности и праведности своей любви к ней, Кармен не могла понять, что она - патриот сердца, а не знаний. Её культура не таится во внутренних информационных ящиках, она целиком и полностью состоит из этой культуры; и не нужны ей никакие доказательства, она сама - чистое, искреннее значение патриотизма. В итоге Кармен написала всю ту малость, что она знала про свой штат, много про национальные праздники и блюда, а также - сшила мексиканский флаг из имеющихся тканей у тёти-швеи. Успокоившись, она весь вечер любовалась своим метровым творением и его цветами, идеально сочетающимися друг с другом. Его зелёная надежда, белая чистота, красная свобода - нет и не может быть флага краше. Перед сном, в тот день, Кармен смотрела на одинокую пальму и ощущала себя в точности также. Но у неё было сердце, любовь и вера - значит, всё ещё не настолько потеряно и Мексика её тоже - не потеряна, не забыта и сейчас, наверняка, гордится своей бывшей подданной - как Кармен гордилась ей. 13. Тот день настал: в просторном зале собирались ученики, у окон стояли стенды с сувенирами США, Канады, Венесуэлы, Колумбии, Аргентины, Бразилии, пару сувениров было и из Европы: Португалии, Испании, Бельгии. Вид флагов с разными полосами, рисунками и гербами воодушевил Кармен - оказалось, в Лос-Анджелесе ещё больше скитальцев по земле, чем она предполагала и, что самое удивительное, - они помнили свою нацию, не растратили её ради натурализации. Вот они, иммигрантские дети, они всегда были здесь. Кармен, увидев это, пообещала себе познакомиться с кем-нибудь из них, пока они не слились с местными. Чуть позже ученики начинали свой около пяти-десяти минутный рассказ про значение цветов на флаге, краткую историю страны, те вещи, которые присущи только ей и её жителям. Кармен с особым интересом слушала своих братьев и сестёр из Латинской Америки - таких иммигрантов было большинство - и, конечно же, искала глазами флаг Мексики. Такие были, но она только снова любовалась своим флагом, - ей было всё ещё стыдно за патриотизм исключительно чувств. Кармен выступила прекрасно, даже ни разу не запиналась, резво шагая по полосам английского языка. И она надеялась, что, возможно, у неё получится передать свою любовь к Мексике кому-нибудь ещё и этот кто-то поймёт, что эта страна - не только та, откуда хочется сбежать, но и где жизнь - намного прекраснее побега. И в итоге один флаг её всё же заинтересовал: сначала он показался ей мексиканским с такими же полосами, но, подойдя ближе, Кармен заметила, что на нём не было герба. Она рассматривала его и не могла понять, почему на этом флаге не было беркута, змеи, а под ними - кактуса и моря. Да, сложно воссоздать эту картину, тем более, по памяти, но можно же нарисовать и приклеить, как это сделала она. Девушка у стенда с флагом оживилась, заметив интерес Кармен. - Может быть, картину Венеции? - и показала ей рисунок на плотном картоне. На нём точно светился длинный бирюзовый канал, между которым величественно стояли волшебного вида дома, издали отдающие чем-то мексиканским. Кармен на восхищённом выдохе сказала, что это выглядит великолепно, а потом сразу задала вопрос о гербе. - Герб? На итальянском флаге нет герба. 14. Италия. Это название не покидало мысли Кармен последующие месяцы, и виной тому была Франческа Френкель: девушка с мексиканским флагом без герба. Они быстро подружились и даже жили в паре домов друг от друга. Дом Франчески был одним из тех, что Кармен бы обрекла домом местных, у которых нет проблем с нахождением на чужбине. Он выглядел богаче, чем дом тёти, стоял ярко-голубым двухэтажным особняком среди соседних одноэтажных зданий. Он был полностью выкрашен в этот цвет и его кирпичная крыша тоже была покрашена - в белый. Франческе только исполнилось восемнадцать, она была почти что выпускницей. В начале их общения Кармен только и думала о том, как похожи их флаги и они сами. Но чем могут быть похожи мексиканская беженка и американо-итальянская еврейка, рождённая в США? Может быть, одинаковыми мглистыми волосами и тем положением, когда ответ на вопрос: «Где твой дом?» не может быть однозначным? Кармен хотелось думать, что это так. Франческа часто говорила, что ей претит та жизнь, в которой надо разрываться между тремя домами: Израиль - временами небезопасный, но тот, где можно чувствовать себя среди своих, хотя бы из-за религии и общей истории; тот, что как пристанище для души Франчески. Америка - та, где она родилась и откуда ни разу не выезжала; которую знает, как никакое другое место; где почти вся её семья. И Италия, где веками жили её предки и родственники, бежавшие в Америку от холокоста; где теперь - никого из родных, а если кто-то и остался, то его невозможно найти; но к которой, Франческа считала, что принадлежит больше, чем к чему бы то ни было. С детства её мысли будоражили образы солнечной Ривьеры, сны о жизни в Бергамо, где родилась её мать и фотографии, сделанные ещё до и вывезенные с собой. После рассказов Франчески Кармен долго молчала, смотря на её подвеску со звездой Давида, которую та носила так же гордо, как и мексиканка свой патриотизм. А потом она, в первые разы плача, а позже - только с капелькам слёз на длинных ресницах, говорила о Мексике, её красочных улицах, от которых остались лишь воспоминания, и о том, что - клянётся - никогда никого не любила так, как родину. Франческа вытирала гордые слёзы и шептала, что на родину вернутся все без исключений: и она - в Италию и Кармен - в Мексику. И на любые возражения, она отвечала тем же - вернутся все. Это успокаивало, придавало надежду безнадёжным мыслям Кармен и ей думалось, что её возвращение существует уже сейчас, что оно где-то происходит с другой ней, - а значит, скоро вернётся и она сама. 15. Франческа помогла Кармен пережить учёбу вдалеке от дома, они почти всегда были вместе в школьных коридорах и мексиканку, даже по возвращению в дом, даже после слёзных молитв не покидало ощущение неодиночества. Наступило лето тысяча девятьсот восемьдесят пятого - ровно год на расстоянии от звёзд, искренности и любви: высшей из всех, когда-либо существовавших. Они были вместе на выпускном Франчески и в тот день возвращались с него: Кармен - в длинной болотной юбке и зелёно-бело-красной футболке; Франческа - в черном платье, облегающем её фигуру, делающем её черты чертами девушки со старинной картины - прелестный нос с горбинкой, глаза в форме и образе чёрной дыры и тонкие красные губы. Они шли по позднему Лос-Анджелесу и Кармен решила сказать ей то, о чём постоянно думала с того времени, как они только встретились. - Ты моя Мексика, - слишком уверенно для застенчивой себя сказала она, когда они почти дошли до своих домов - всего пара шагов. - А ты, несомненно, моя Италия, - ответила Франческа и тепло засмеялась. Они, в самом деле, стали друг для друга теми, куда так долго и много мечтали попасть и остаться там навсегда. Они воссоздали свои утерянные связи, прорезали ими тоску и - в отличие от других родственных душ - каждый день обещали себе уехать, возможно, видеться раз в несколько лет, но быть дома. Но было в этом и что-то болящее и страшное: мексиканские воспоминания Кармен заменились американскими и у неё никак не получалась принять то, что она не сможет вспомнить свои шестнадцать лет в Мексике - у неё отобрали не только год на родине, но и саму эту родину. А родные воспоминания... их будто больше не существовало. У Кармен в мыслях часто проносились несколько-секундные блики, где она проезжала на велосипеде у киоска её дяди, после школы звонила подругам и они часами гуляли по такой солнечной Мериде, а в выходные она читала вслух книги из домашней библиотеки - и совсем не замечала, как сладко становится на языке от её милого испанского. Эти блики и проносились перед ней чуть позже, когда она ожидала свою Италию: ей исполнялось семнадцать. Но по Мексике бродили одни тяжёлые мысли о том, сколько ещё дней рождений ей предстоит встретить в Америке. - Я думала, что привыкла и смирилась, но невозможно смириться, невозможно! - кричала она в подушку, пока Франческа поглаживала её волосы. Дома не было никого, кроме них. - Я понимаю, mi México, понимаю. Никак не смириться, даже я не могу свыкнуться с мыслью об изгнании моей семьи оттуда, что было нашим - веками, столетиями. Но я верю в то, что расстояние увеличивает любовь и - именно в момент её пика - мы вернёмся, я обещаю. Продержись ещё один год и вы встретитесь в двух М., всё будет иначе, - Италия снова вытирала мексиканские слёзы, а после уговорила Кармен выйти на прогулку по пыльному и душному Лос-Анджелесу. - Я должна сказать тебе кое-что очень важное... 16. Они гуляли посреди района в закатных лучах, отражающихся на крышах домов, но в безмолвии - хотя Кармен хотелось знать, почему Франческа заставила её ещё раз выйти в свет того города, который был ей так неприятен, пусть и более привычен, чем раньше. Несмотря на это, во Франческе вдруг возродилась Италия - родина Леопарди, Гольдони и Моретти - и её поэтичная натура не смогла оставаться взаперти: - Закат. Символично, ведь, - итальянский голос дрогнул, - я уезжаю. В начале июля я ездила в Италию сдавать экзамены на поступление - теперь я римская студентка. Мы уже купили билеты на конец августа. И ты вернёшься, слышишь? - они обе молча смотрели друг на друга глазами, полными слёз, а солнце спускалось всё ниже к земле. Франческа, чтобы не воображать жизнь там, где началась её история, стала рассказывать о первых мгновениях дома. Италия в человеческом обличии вышла из аэропорта в Италию-страну и её будто парализовало, она смотрела на оживлённые улицы вдали и из её глаз потекли заворожённые слёзы: Италия теперь по праву, в реальности - её. По дороге до отеля она то и дело останавливалась, слушая речь местных; и понимала, что такого слышала Мексика в своём языке, особенно, когда он звучал на её улице и из уст её людей. Франческа приехала одна. Она намеренно отказалась от сопровождения родителей - слишком интимный и личный был тот момент, ей не хотелось делить его с кем-либо ещё. Первый день казался итальянке повторением тысяч других дней, словно она уже была в Италии, родилась там и только сейчас вернулась обратно. В каком-то смысле это правда было так: она вернулась туда, где ещё полвека назад жила вся её семья; вернулась к корням и происхождению, чему не могла помешать ни одна дата на страницах истории. Дни до экзаменов были сном - насколько прекрасным, что невольно боишься его окончания. Франческа обещала себе, что обязана сдать, иначе, она разочарует себя, свои мечты и, ей спонтанно вспомнилось её имя, Кармен. Идя на каждый экзамен, Италия теряла свои былые уверенность и величие, понимая, что может не перенести в жизнь свои же слова про возвращение каждого. Поэтому она и не говорила Мексике о поездке - не хотела давать ей лишней надежды. Но к концу пребывания в Италии Франческа снова глотала слёзы, собирая вещи в чемодан и зная, - она ещё вернётся. Меньше, чем через два месяца. А когда-то ей казалось, что возвращение не случится никогда, но все же возвращаются и она, следуя собственным словам, вернулась. А спустя всего пару недель осталась в Италии навсегда - и ни разу надолго не покинула её границ. Мексика не завидовала, не хотела обменяться жизнями с Италией, она лишь была счастлива за ещё одного потерянного странника, нашедшего свой дом. Она ведь всё ещё помнила, как всегда стойкая Франческа читала ей свои стихи про Италию и всегда чуть не плакала. Особенно мексиканке запомнился один из них про невзаимную любовь между придворным и итальянской королевой, закончившейся прыжком любви и верности в окно королевской спальни. Кармен не нужен был разбор этого стиха по строкам, чтобы понять, что он вовсе не о том, о чём кажется. Он - про готовность отдать жизнь за родину со всеми её недостатками и всей жёсткостью её любви. - А знаешь, я ведь тоже уезжаю. В Сан-Диего. Я буду так близка к Мексике, как никогда за этот год не была. А тобой я восхищена, я знала, что ты сможешь. Будет общаться письмами, да? - Франческа снова смахнула слезы, представляя то, как будет выписывать свой адрес на итальянской извивающейся улице. А потом она предложила Кармен поехать в Сан-Диего вместе, если её родители не против. - Это будет такой пир перед расставанием, - в ответ Мексика лишь кивнула и почувствовала неясную тревогу. Но это не казалось столь важным: когда-нибудь она тоже вернётся домой, а что может быть важнее? 17. Оставив вещи в отеле, вся семья Кармен в виде матери, тёти и двухлетней сестры с её Италией направились к пляжу. Он сиял желтизной и мрачностью песка, в некоторых местах валялись упаковки и окурки, но то, что граница с Мексикой была в нескольких минутах от того места, где они расположились, грело сердце Кармен. Она знала, что там - совсем недалеко - по мексиканским улицам ходят её соотечественники и говорят на её языке. Мексиканка сидела на песке у воды и ждала, когда придёт Франческа; тётя и мать играли с её сестрой у берега. Мелкие волны бились об ноги Кармен, как о скалы, а она осознавала то, насколько невелика и ничтожна её жизнь по сравнению с такой огромной и великой Мексикой. Её страна хранит в себе историю, века, судьбы, а она сама - всего лишь любовь к родине. Но, может быть, это тоже достойно великого звания - патриот? Так и сидела много лет назад на том берегу юная мексиканка, скрывающая внутри своё величие. - Мексика, я готова, - Италия предстала перед ней в красном сплошном купальнике. Смотря на изгибы её лёгкой, худой фигуры, Кармен почувствовала что-то непонятное в груди и животе, непохожее ни на одно из чувств, которые она раньше ощущала. Что-то, что вызвало сильное сердцебиение и приятное жжение внизу живота. Мексиканка тогда решила, что это оживает в ней гордость и любовь к родной стране. Они вместе сидели на берегу и смотрели в разные стороны: Франческа - в даль океана, на свою Италию, а Кармен - налево, в сторону мексиканской границы. Сейчас они не молчали, а, напротив, говорили: о доме, Лос-Анджелесе, знаке Голливуда, тоске. И Мексика впервые не проронила ни слезы, говоря о потерянном доме, - одна лишь грустная улыбка украсила её мексиканское, красивое лицо. - Я смотрела на знак Голливуда и не чувствовала ничего, до сих пор не чувствую. Это нормально? Все вокруг восхищаются им, но я не могу. Он - знак чуждого, не дома. Что для тебя этот город? А Америка? Я всё ещё больна родиной, прошёл уже год моего «homesickness». Я вернусь когда-нибудь, но так хочется сейчас. - Я не чувствую ничего, когда смотрю на фотографии статуи Христа-Искупителя, так что это вполне нормально. Знак Голливуда - не твой, не твоё и не из тебя, ты не обязана его любить. Моя Америка - это семья и пара знакомых, вроде бы и моё и не моё, я здесь своя и не своя. Но главное ведь то, что чувствует сердце, а не другие, так? Скоро я поселюсь у сердца и ты тоже. «Когда-нибудь» тоже станет «сейчас». Смотри, чайки! - их волосы развевались на ветру, не было видно берега и Кармен ощущала себя так, будто она на том лайнере во сне и скоро увидит родную Мексику. Но Кармен совершенно забыла концовку того сна, - так даже лучше, - в конце июля того дня и она и её Мексика всё ещё были живы и неважно больше ничего и ничто в этом мгновении. - Нет, я так не могу! Давай подойдём ближе, хочу лучше рассмотреть границу, ты со мной? - Франческа улыбнулась наивности младшей подруги: ей тоже хотелось бы ближе. - Por supuesto, mi México, por supuesto... Они шли, разрыхляя песок под ногами, и Кармен, чем ближе они приближались, тем больше говорила, что чувствует присутствие Мексики, её дыхание, сладкий аромат и милые завывания. - Давай остановимся здесь, - сказала итальянка, но Кармен, как приворожённая, тянула её руку. - Нет! Смотри! Я вижу их! - только под её взор попалась горстка разноцветных домов, поставленных словно друг на друга, она больше физически не могла остановиться и вырвалась, бросилась прочь от Италии и США. - Кармен! - крикнула Франческа, но она уже не услышала. Мексиканка бежала, не смотря по сторонам и не оглядываясь, и вскоре очутилась вблизи тех домов за границей Америки. Отдышавшись, она поняла, что находится в Мексике, дома, а из окон выглядывали мексиканские дети - те самые, из гимна. Ей тоже показалось, что это сон и отчего-то захотелось молить о его не окончании... Вдруг Кармен услышала хриплый крик полицейского «Yanqui!» позади себя и обернулась. Прочитав свои первые за долгое время испанские слова «Policía Federal» на его куртке, мексиканка улыбнулась так, как не улыбалась уже год: по-настоящему, искренне, без тоски. В ту же секунду прозвучал оглушающий хлопок.