Русская партия

      У всякого в жизни бывает до того скверный день, что из всех мыслей в голове остаётся только одна: «Лучше бы я сегодня вообще не просыпался». Либо, при более оптимистичном складе ума: «Лучше б я вообще здесь не появлялся, обошёл бы вёрст за сто». Сегодня у Михаила Романовича был как раз такой день. Кунхаунд был готов проклинать всё на свете, от самой Одессы до собственной нерасторопности – настолько свирепствовал сейчас его начальник, степной кот Павел Эмилевич.       - Да с вас бы штаны стянули, вы бы и то не заметили! – разорялся начальник отдела, расхаживая взад-вперёд и, по ощущениям, готовый метать в незадачливого подчинённого молнии не хуже Зевса. – Сказал бы, кто вы с такой-то манерой чужие вещи переносить, да слов таких нет!       - Павел Эмилевич, ну помилуйте! – боясь, что подведут нервы и сорвётся голос, заклинал Михаил, страдальчески закатывая глаза и часто прерываясь на глубокий вдох. – Ну как было предугадать, что сопрут? Нежданно-негаданно случилось, да и вещица маловесная, не поймёшь сразу, что умыкнули.       - Дурья твоя башка, так на этом и строится воровской промысел, а ты должен соображать, что могут такое отчебучить. Или у вас в Митаве вокруг рынков не ошивается мошьё с ворьём, как мухи вокруг дерьма?!       Вместо ответа – лишь молчание, нервные вдохи-выдохи, частое моргание. И пёс, и кот чувствовали себя в патовой ситуации. Один в самом деле не догадался сразу похлопать себя по карманам, чтобы по обнаружении пропажи окликнуть ближайшего городового, а ещё лучше – переложить столь ценные мелочи во внутренние карманы. Другой запамятовал провести с приезжим работником профилактическую беседу, дескать, держи ушки на макушке, в Одессе в целом народ хитёр до жути, а уж воровской – тем более. Одесские уголовные грубой силы или, не приведи Господь, «мокрухи» не ценят, но с лихвой компенсируют это своей ловкостью и изобретательностью.       - Ну и что делать теперь прикажете? – стенал Павел Эмилевич, потирая глаза и переносицу. – Медальончик, что вы профилонили, наш коллега многоуважаемый намеревался крайне полезному зверю преподнести. Не по работе, казалось бы, дело, но кто знает, вдруг бы эта его дружба нам потом помогла? А теперь мы сами из-за вас можем или завтра начать листовки расклеивать вместо журналистики нормальной, или в таких местах очутиться, что на своей карте не сыщите.       Уже который раз Михаил Романович мог ответить только отведённым в сторону взглядом и подавленным вздохом. Как говорится, не знаешь, что ответить – промолчи, умнее покажешься. Казалось бы, что ж такого ценного могло быть в тех побрякушках, что его попросили на почтамт отнести? А руководитель вон как взбеленился. Впрочем, кунхаунду сейчас бы просто рабочего места не лишиться, а уж что за медальончик там такой особенный – уже десятое дело.       - Так давайте лучше заявление о краже составим? Я ж всё-таки приметил там, у Привоза, одного парнишку. Тигр, на вид годков шестнадцать. Я прохожу, а он и голосит: «Кто рубль обронил?». Как пить дать, его проделка: народ пока стал толкаться, дружок его до моего кармана и добрался.       «Старая ловушка для простофиль» – вздохнул степной кот, но вслух озвучивать не стал, лишь скривился так, будто его начала одолевать головная боль, и попросил Михаила Романовича удалиться, пока совсем настроение не испортилось. Вот уж действительно «как кошка с собакой» получалось.       Какое-то время кот просидел в глубокой задумчивости и полном молчании, то складывая пальцы «домиком», то массируя себе виски. Было решительно неясно как из сложившейся ситуации выпутываться. Эх, всё-таки прав был Киприан Антонович – тот, что и попросил о простой услуге: в таких вещах нельзя полагаться на авось. «Ладно, шут с ним, – про себя подумал Павел Эмилевич. – Сотрясание воздуха нам не поможет. Тигрёнок, значится? С Молдаванки выскочил, видимо, клопик. Или своим заделаться хочет. Там и полиция не факт, что поможет, и шуму наделают. Не, другой подход нужен».       Поразмыслив, завотдела решил действовать методом самого Киприана Антоновича – воспользоваться знакомствами. Хорошему корреспонденту, говорил он, зачастую мало уметь держать себя на интервью или мастерски владеть слогом в статьях, приходится быть ещё очень коммуникабельным и находить общий язык с самыми разными зверьми.       И у Павла Эмилевича в знакомых были нужные. Переместившись на второй этаж, в комнату, где не так давно провели ещё одно чудо века прогресса – телефонный аппарат «Эриксон». Пришлось, правда, вспомнить алгоритм действий – всё-таки устройство новое, ещё не все в редакции успели освоить, а тут ещё и такая круговерть, что мысли немного путаются.       - Да? – послышался в трубке трескучий голосок. Да, телефон помог в оперативной передаче не одних лишь точек и тире, но вот с качеством передачи ещё были проблемы.       - Паоло тебя беспокоит, – вздохнув, начал степной кот. У знакомого, с толикой гордости считающего себя причастным к одесским «деловым», была странная привычка давать прозвища на «гишпанский» манер. Ну да ладно, для пользы дела можно было и потерпеть.       - Что стряслось? Беспокойным ты редко бываешь.       - Одного моего работягу обчистили. Пропала вещь, небольшая, но великой ценности. Надо бы вернуть поскорее, чтобы я не угодил в сосновый чемодан.       - Ну допустим, – прохрипел голос из телефонного капсюля. – Что от меня требуется-то?       - Ты же как-то говорил, что вы там друг за дружкой приглядываете, – ответил Павел Эмилевич. – Вот и погляди, не примелькались ли вам два шкета, тигры, лет шестнадцать-семнадцать. Так мне их описал мой работяга.       Тигр в крупном городе империи не был такой уж редкостью – в европейскую Россию они начали перебираться ещё после походов Хабарова при царе Тишайшем*, но в уголовных кругах даже юный представитель сего вида как-то да примелькается. Здесь, в Одессе, так точно. А даже, если юные щипачи ещё не прибились к кому-то с Молдаванки, там всё равно следят, чтобы чужие на их территорию не забирались или не приводили ненароком полицейскую облаву.       - Ладно, я поспрашиваю, что это за ребятишки такие шалость устроили, тебе скажу.       - А ещё лучше, если приведёте их сюда. Пусть знают, что бывает, когда на чужое заришься.       - Как скажешь.       Повесив трубку, Павел Эмилевич ещё раз потёр виски, потом помотал головой, пытаясь взбодриться. Вернувшись к себе в кабинет, он ещё какое-то время поработал с бумагами, с поступавшими материалами от коллег-корреспондентов, но настрой всё никак не хотел выправляться. В итоге он попросил приписанную к офису кухарку заварить ему кружку чая с долькой лимона. Ну а дальше – только ждать, проявит ли благосклонность госпожа Фортуна.

***

      У Серафимы же день начался с прямо противоположной, то бишь приятной, крайности. Даже можно сказать, романтичной. Сон нагишом порой приятен не только тем, что не жарко короткими летними ночами, но и тем, что кто-то хитрый, но нежный, какой оказалась Аямэ, может прильнуть к тебе под бок и устроить пробуждение посредством поцелуев.       В Одессу салюки и акита перебрались четыре года назад, а ещё до этого пробыли в Стране Восходящего солнца столько же. И с открытия друг дружке своего сердца и чувств Серафима за столько времени умудрилась ничуть не растерять страсти к очаровательной спутнице, а Аямэ – полностью привыкнуть к европейским стандартам красоты, и теперь считала госпожу прекраснейшей из всех, кого знает.       Она долго скромничала – привыкала к тому, что Фима видит в ней не просто вассала, но если уж салюки хотелось особо подчеркнуть своё отношение, то Аямэ хотелось, чтобы ночи, полные Фиминой любви, никогда не заканчивались. И всё же иногда, как сегодня, природная скромность отступала перед желанием сделать госпоже приятно не только верной службой и помощью.       - Мммр… День рождения у меня не сегодня, а ты такой сюрприз устроила, – нежно промурлыкала салюки, когда приоткрыла глаза и убедилась, что нежные прикосновения чьих-то губ к собственным устам, или ощущение ладони у себя на груди ей совсем не снятся. Аямэ еле заметно дёрнулась, хотела было отстраниться, но Фима, коснувшись её ладони, массировавшей левую грудь, не отвела её в сторону, а наоборот, словно прижала плотнее.       Акита ответила в своей излюбленной манере, в меру пафосно, но с неизменно искренне:       - Возлюбленная госпожа заслуживает большего и куда чаще, – после чего провела носиком по изящной Фиминой шейке.       Ещё трижды она касалась губами Фимы: раз – к груди, ещё один – снова к шее, а уже потом – в манящие уста. И делала это с расчётом, который не заставил себя долго ждать. Незаметно ухватив Аямэ за бок, Серафима ловко перевернулась вместе с ней на другой бок, так что акита теперь оказалась под ней. Затем любимая уловка Фимы – раздвинуть руки Аямэ пошире и крепко прижать их к кровати, после чего следовал долгий и горячий французский поцелуй.       Поглаживая томно выдыхающую через нос акиту по боку или попке, салюки чувствовала, как та словно впадала в сладостное наваждение. Вот она немножечко пытается отстраниться, подставить под поцелуй не губы, а их краешек или щёку, томный вздох, и вот уже Аямэ полностью покорена страстью и напористостью госпожи. Совершенно расслаблена, лишь запускает пальчики в похожую на тончайший шёлк шёрстку салюки.       На Серафиму это действовало столь же гипнотически, так что она была готова позабыть всякую скромность. Аямэ один разок всё же призналась, что считает, будто никто не сравнится с ней в нежности поцелуя. Что ж, тем лучше, думала Фима – пленив уста акиты, можно было приглушить её томные ахи, вздохи, а то и максимально непристойные стоны и полувскрики. Серафима тоже знала, на какие ласки её прелестная Аямэ реагирует особенно чутко, так что пускала в ход и язычок, и поцелуи, и пальчики – пока спинка акиты не выгибалась дугой, а комнату не наполняло протяжное, приглушенное поцелуем мычание, полное невыразимого блаженства.       Покидать спальное ложе после такого хотелось крайне неохотно, но Фима всё же напоминала, что их ждут не только дела сердечные. Аямэ приносила госпоже халат, одевалась сама, после чего готовила нехитрый завтрак. В качестве небольшой ответной любезности за утренний сюрприз приготовление чая с ежевикой и клюквой Серафима брала на себя.       - А это я, пожалуй, приберу, – убрав халат и одевшись уже для «выхода в свет», как любила иногда подшутить салюки, Серафима в последний момент задержалась в спальне, метнулась к письменному столу, достав из верхнего ящика убранный туда медальон. Записка внутри там же, всё хорошо. Авось на досуге удастся сообразить что-то по поводу её содержимого.       - Въелось что-то в подкорку, не хочется вот так просто оставлять, уж извини, – сказала Серафима уже по пути.       - Не вижу поводов для извинений, госпожа, – ответила идущая рядом Аямэ. – Да и начинание благородное. Ум, не менее острый, чем катана, всегда в почёте.       Немного отвлекло от очередной порции лести – пусть и вполне заслуженной – внимание некоторых прохожих, также спешивших по делам или на работу. И дело было не только в природном очаровании Серафимы или её спутнице необычной породы. Сегодня Гранина вместо привычного платья выбрала чёрный с синеватым отливом брючный костюм, похожий на знаменитые «блумеры», в которых некогда ходили английские суфражистки.       Серафима в самом деле выписала такой из Англии, когда в какой-то момент в одесских бутиках не сыскалось чего-то более удобного, чем тяжеленные платья в сто слоёв ткани. Английская же новинка попросту казалась Фиме удобной, но и дополняла её взгляды о косности и неразумности прежних взглядов на женскую моду. Бывало, конечно, что найдётся кто-то особо докучливый с колкостью в духе «Что это у вас, сударыня, за англицкие фокусы», на что девушка отвечала с неизменным спокойствием, мол с каких это пор удобство и отсутствие вреда для здоровья стали «фокусами».       Про себя же Фима нередко добавляла, что такой костюм будет невольно мотивировать представительниц прекрасного пола лучше следить за фигурой. Когда тело стройное и утончённое, без излишней худобы, то и кутаться во все эти панталоны, нижние юбки платья будет незачем.       Терпение вообще было одной из сильных сторон Граниной, хоть салюки с толикой иронии и отмечала, что сама не до конца понимает, в кого у неё такая выдержка. Хоть по части передовых взглядов, или не давать другим повода для пересуд про свои амурные предпочтения, или, как сейчас, по части разгадывания ребуса. Торговля шла не лучше и не хуже, чем обычно, так что перерывов между приходом посетителей было немало. В такие моменты у кассы или оставалась Аямэ, готовая в случае необходимости тотчас известить Серафиму о приходе потенциального покупателя, или антикварщица с помощницей оставляли у кассы небольшой настольный звонок.       Вооружившись карандашом и блокнотом, Серафима сделала себе ещё пару копий самой записки со всеми имевшимися там записями, рядами чисел и букв, и пыталась выяснить, имеется ли в них какая-то логика. В том, что она есть, пытливая салюки не сомневалась, ведь в рядах всё-таки были повторяющиеся в буквы, их пары или группы, явно обозначающие отдельные слова. Вот только вывести их из потока ерунды.       «Может, шифр Цезаря?» – предположила Серафима. Не будучи великим знатоком криптографии – не было как-то повода от кого-то вуалировать мысли и строить секреты – но о таком методе представление имела. Но тут надо было знать, на какое число влево или вправо от рассматриваемой буквы надо было делать сдвиг. В итоге при попытке расшифровать подписи получалась ещё большая тарабарщина, чем изначально. Несколько раз Гранина подавленно вздыхала, сминала листок и, откинувшись на спинку стула, устало откидывала назад голову.

***

      Впрочем, не одной Серафиме приходилось напрячь голову. Русскому спаниелю и корсаку в слегка потёртой пиджачной паре, двигавшейся в сторону Привоза, тоже пришлось гадать: появятся ли снова два брата-акробата, на которых поступила наводка от хороших зверей. Вроде и гласит известная присказка, что снаряд дважды в одну воронку не падает, а вроде два тигрёнка – не совсем снаряды, вдруг польстятся на удобное местечко, ещё у какого-нибудь хорошего зверя захотят карман обчистить.       Вроде бы, два шкета начинали примелькиваться, и как раз в примыкающих к рынку кварталах. Наверняка ещё практикуются, ни к кому не прибились, раз никто из «деловых» не стал за них вступаться. Что ж, так будет меньше проблем – нечего презенты для хороших зверей тырить.       Толику оптимизма внушало то, что выглядели пёс и степной лис примерно так же, как и тот, кто повёлся на их уловку – тоже сойдут за пару приказчиков или нарочных, посланных из своей конторы с конвертом или свёртком от работодателя. Только эти два товарища Одессу знали хорошо, сразу бы почувствовали, окажись они на примете такой мелюзги.       - Ну, что? Есть мысля светлая, куда могли податься наши неуловимые ребятишки? – остановившись на одном из перекрёстков, пропустить проезжавший мимо «мотор», спросил корсак со слегка заметным малороссийским акцентом. «Спроси что попроще» – хотел было огрызнуться спаниель, пока его напарник проверял исправность хода своих карманных часов, но сдержался. Нет, таким делу не поможешь. Надежда была, что армейские навыки не подведут – зря, что ли, пару лет вольноопределяющимся отходил в армейской разведке? Там навык не пригодился, так хоть здесь должен помочь. И навык – или, скорее, предчувствие, – нашёптывал: здесь они где-то.       - Точно не скажу, но чуется мне, правильно ищем, – проводив взглядом чудо техники, отрезал спаниель, запустив руки в карманы и двинувшись дальше. – Всё-таки может быть так, что они это место облюбовали. Не говорили ж, что их ранее ловили. Так что чего им тут бояться. А ну как на нас позарятся, сами к нам в руки и прибегут.       - Хах, твою уверенность хоть на развес продавай.       И всё же у малоросса запас уверенности стал иссякать раньше, чем у его рыже-пегого напарника – навернув почти полный круг по улицам близ рынка, корсак настоял на небольшом перерыве, достал из кармана мелочь и заглянул в первое попавшееся бистро купить бутерброд.       Спаниель поворчал, но согласился, а сам остался у входа, попутно закурив сигарету. Приподняв голову и выдохнув носом струйку сизого дыма, он всё-таки пытался догадаться, чего ради из-за пропавшей побрякушки было такой шум поднимать.       И только хотел подумать, что не его это дело – в чужие дела лезть – как рядом возникла фигура невысокого роста, уткнувшаяся в какой-то сложенный надвое листок бумаги. Всё бы ничего, вот только юноша в гимнастёрке и в картузе был тигром. Оторвавшись от бумаги, он как-то странно глянул по сторонам и, заметив спаниеля, подбежал к нему.       - Дяденька, помощь очень нужна. Можете путь-дорожку правильную указать? – запричитал тот, потряхивая листком, и подошёл почти вплотную.       Спаниель секунду посмотрел удивлённо на мальчугана, но на просьбу откликнулся, слегка наклонился к протянутой бумаге и спросил, в чём нужна помощь. Гимназист начал объяснять, нередко тараторя, что на той неделе тётушка из Тирасполя приехала, лавку надумала открыть. Вот и решил её навестить, посмотреть, есть ли успехи в начинании.       - Только не надо мне карту свою совать так близко, не слепой я, – проворчал пёс, но скорее для виду. Как только малец стал часто такое проворачивать, сразу стало понятно, что это тот, за кем их послали. «Отвлечь пытается, кошак-недомерок. – злорадно подумал спаниель. – Слыхал о такой уловке, а теперь и вижу. Или сам попытается умыкнуть, или братец ошивается где-то рядом». Теперь бы только правильно улучить момент, чтобы поймать наглеца на горячем. Так хоть народ докучать не будет – поймали, мол, воришку, сейчас поучать поведём, нечего тут смотреть.       К счастью, быстренько отращивать глаза на затылке или открывать у себя дар предвиденья спаниелю не пришлось – за него это сделал напарник-корсак. Тот уже вышел из бистро, довольно жуя бутерброд, как видит: какой-то мальчуган-тигрёнок что-то оживлённо объясняет его компаньону, при этом держа какую-то бумажонку так близко к его морде, что вот-вот прилепит к ней. Ну а позади старательно делает вид, что разглядывает вывеску напротив, ещё один тигрёнок. А теперь и явно тянет ручонку к карману напарника!       - Попался, который кусался! – как гром среди ясного корсак возник между напарником и незадачливым воришкой, тут же намертво ухватив последнего за руку.       - Что за… – только и успел выговорить спаниель, как «гимназист» просто бросил ставшую ненужной картой ему в морду, стараясь закрыть глаза. Когда ищейка отбросил бумагу в сторону, тот уже сорвался с места с резвостью пробки, вылетевшей из бутылки шампанского.       - Ах ты ж… – только и успел прошипеть пойманный за руку тигрёнок, начав с невероятной прытью пихаться и дёргаться, пытаясь эту самую руку высвободить. Даже не упустил попытки проверить на обидчиках остроту своих когтей, но тут вмешался уже спаниель, ловко перехватив карманнику вторую руку, вдобавок отвесив неслабую оплеуху.       - Не бузи, полосатый. – отчеканил степной лис.       - А ну пустите! Чего к народу честному грабли тянете да руки крутите?       - Ишь ты, а с каких пор «народ честной» по чужим карманам шарит? Идём, вопросец к тебе образовался.       Избежав ненужного внимания случайного городового или больно любопытных горожан, «гимназиста» отвели в закоулок между скобяной лавкой и старым трёхэтажным домом, вероятно, для сдачи нумеров.       - А теперь колись, ты медальончик с чёрной розой спёр, мальчик? – подтолкнув полосатого в угол, сформированный двумя стенами из сырого кирпича, начал корсак. Но пойманный Данила вместо этого огрызнулся далеко не детским словом:       - Кому мальчик, а кому в жопу пальчик!       Спаниель вздёрнул брови, закивал головой и следом наградил грубияна уже не затрещиной, а полноценным ударом, от которого тигра едва не развернуло на пол-оборота. Данила развернулся, потирая ушибленный глаз.       - Ишь ты, Лермонтов тут сыскался, – хмыкнул пёс, скрестив руки на груди. – Ты лучше в колкостях на Молдаванке упражняйся, а нам нормально отвечай. Ты, говорю, утащил медальон с розой чёрной?       - Я по жизни много какого барахла в руках держал. Запоминать всё, что ли?       - Вчера ты и твой храбрец-братец стырили.       - Стырили? За базаром бы последили, – возмутился было Данила, но вместо этого заработал ещё один удар наотмашь, и снова чуть ли не до искр перед глазами.       - Поучи ещё старших. Чем умничать, говори уже, куда дел медальон с розой?       Ответ был примерно тот же, за что полосатому был немедленно выписан ощутимый удар в живот, ощутимый настолько, что Данилу едва не согнуло пополам. Даже глаза тигр невеликого возраста округлил не столько от боли и плясавших перед глазами искр, сколько от изумления – где ж видано, чтоб средь бела дня так над отроком издевались?! Так и зашибить недалеко.       - Милости прошу, не горячитесь, дядь. Чего ж мутузиться сразу, как два питуха, ей-богу? Давайте, что ли, договоримся, как честные звери? – замахал ручками тигрёнок, потирая занывший от очередного тумака бок.       - О как? Новенькое что-то. И что предложишь на этот раз?       - Ну, может и держал я штуковину, что вы ищете, да не за так расстался. Может, вы мне чутка подсобите, не так обидно с прибытком расставаться будет? – а сам как бы невзначай потирает большой и указательный палец. Спаниель с корсаком удивлённо переглянулись друг с другом, поначалу промолчав, а затем ядовито усмехнувшись. Во даёт малец! Сперва карман едва не вывернул, а теперь ещё и в наглую серебро или ассигнации клянчит! Ну правильно говорят: наглость – не порок, а второе счастье. Правда, когда корсак наладил новоявленному коммерсанту в нос, а глаза застлало выступившими слезами, Данила счастливым себя не особо чувствовал.       - Аргх! Мать-перемать! – процедил тигр сквозь зубы, зажимая ладонью пошедший кровью нос, а когда искр перед глазами поубавилось, чертыхнулся и злостно ударил кулаком стенку. – Да пропади эта ваша роза пропадом! Брат её сбагрил купчихе какой-то, довольны!       - Ну вы гляньте, какой пошёл разговор, – закатил глаза корсак. – И обязательно надо было до упора доводить?       - Погодь, – подхватил спаниель. – «Какой-то купчихе». Купчих в Одессе – как у дурака махорки. Какой, именно?       Перспектива обзавестись не просто кровоточащим, а ломанным-переломанным носом Даниле не прельщала, так что полосатый, хоть и столь же злобно ответил:       - Гранина, что ли, – прошипел он, тут же сжав губы, чтобы голос не стал плаксивым от переполнявших злости и обиды. – Брат к ней ходил, втирал, будто серебро дедово сбагривает. «Лавка чудес старины» или типа того над входом написано было.       На счастье воришки, спаниель со степным лисом в кои-то веки ответом остались довольны, грубовато подкинули серебряный четвертак, заглянуть к доктору в случае чего, и велели исчезнуть с глаз долой. Прежде, чем юркнуть за угол, Данила, обернувшись, смачно харкнул, и поспешил удалиться как можно дальше от этой пары дуболомов.       Спаниель с корсаком лишь хмыкнули ему в след. Зато теперь хотя бы примерно было ясно, где может найтись пропажа. Вот только чтобы выяснить, где конкретно располагалась лавка, принадлежавшая этой самой Граниной, пришлось вернуться в редакцию. Павел Эмилевич хоть и слыл скупым на похвалу, в этот раз был доволен, что удалось управиться так быстро, а затем и помог отыскать в закромах редакции справочник с адресами худо-бедно известных городских лавок.       - «Лавка старинных чудес Серафимы Граниной», значица? – выискав нужный адрес, задумчиво произнёс кот. – Простая, как пять копеек схема: к своим скупщикам краденого или поленились идти, или недоросли ещё. Вот и толкнули подвернувшейся под руку скупщице? Ладно, – хлопнул он себя по коленям, а затем вынул из ящика стола портмоне, отсчитав несколько ассигнаций. – Раз уж такое дело, нанесите госпоже Граниной визит вежливости, вот, принесите ей небольшой финансовый презент за беспокойство.       Спаниель в этот раз отправился один – тут уж явно можно было справиться и с одной парой глаз, без подстраховки. Да и кто откажется лишний раз выбраться из четырёх стен, духоты и склок? Во всяком случае, псу так думалось ровно до тех пор, пока он не переступил порог «Лавки старинных чудес».       Поправив пиджак, пригладив шёрстку на голове, спаниель заявился в лавку, обменявшись поклонами сперва со служанкой, низенькой собакой с закрученным в калачик хвостом, а затем и с самой Граниной. Объяснил, мол, произошла досадная случайность, хорошего знакомого с работы провела местная шпана, стащила подарок для очень хорошего зверя, теперь вот хотелось бы вернуть ему утерянное украшение. Гранина посочувствовала, поинтересовалась, не приехал ли неосторожный товарищ недавно откуда-то, но затем тактично ответила, что помочь ничем не может.       - Сожалею о вашей утрате, Константин Платонович, но сие изделие останется у меня. – категорично заявила Серафима. – Впредь ваш товарищ будет повнимательнее к содержимому своих карманов – это раз. Одесса с ротозеев быстро спрашивает. Я за вашу «розу» тоже раскошелилась – это два. Да и слишком уж редко в моём деле попадается оникс, чтобы я просто так взяла и отказалась – это три.       Конечно, можно было схитрить и сыграть в неведение, тем более, что отец не раз напутствовал, что даже честному торговцу стоить уметь быть хитрым – чтобы не обхитрили его самого. Но, с другой стороны, с её стороны это было бы той ещё наглостью, а на такое Серафима бы ни за что не пошла.       Константин Платонович, в свою очередь, тоже начал что-то подозревать, но теперь необходимость что-то выяснять отпала сама собой. Что ж, подумал пёс, так будет даже проще, и попытался переубедить салюки:       - Полагаю, я смогу хотя бы отчасти помочь вам обзавестись куда более изысканными и достойными такой красавицы ониксовыми украшениями. – и достал две десятирублёвые банкноты. – Наверняка мой шеф узнает, в каком ювелирном салоне такие сыщутся.       Однако ни ассигнации, ни внимание к Фиминой красоте на неё не подействовали.       - Польщена, но нет.       К предлагаемой сумме прибавилось ещё десять рублей – тридцать в сумме. Серафима лишь кивнула головой: либо в безделушке с ониксовой розой и впрямь что-то ценное, либо нуждающемуся в медальоне просто деньги девать некуда.       - Ну хорошо, 50 рублей, – не унимался спаниель, достав из кармана почти всё, что выдал ему Павел Эмилевич. – Считайте, что грабите.       Серафима переводила взгляд то на него, то на деньги. Пятьдесят рублей – и за какой-то медальончик! Сумасшедший дом, а не денёк. И всё же настойчивость перевесила желание быстро обогатиться.       Константин Платонович начинал терять терпение. Но когда он начал со стальными нотками в голосе доказывать, что лучше бы согласиться на выкуп и выдачу медальона, Гранина перехватила его руку, которой он начал постукивать по прилавку, и с невозмутимым видом отвела её в сторону. У спаниеля на какой-то момент глаза округлились до размера империала** – такая у этой девушки оказалась железная хватка.       - «Роза» останется у меня. Точка, – отчеканила салюки каждое слово. – Аямэ, проводи господина к выходу, будь добра.       Низенькая отчеканила что-то непонятное, смерила спаниеля недружелюбным взглядом и настояла, чтобы тот проследовал к выходу. Константин Платонович кашлянул, сказав, что помощь не требуется, хотя по взгляду его читалось, что он изрядно зол. Когда за ним закрылась дверь, было заметно, как он проговорил что-то. Аямэ и Фима уже не слышали сказанного, но это наверняка была щедрая порция отборных русских ругательств.       - День перестаёт быть томным, – с толикой беспокойства заметила Гранина. – Вот теперь я точно уверена, что с этой штучкой что-то связано. В пять раз больше изначальной стоимости не предлагают, даже если это чей-то каприз.       - Полагаешь, это нехорошо? – тем же тоном поинтересовалась Аямэ.       - Хотела бы ошибаться, но похоже на то.       Платон Константинович вернулся в редакцию не в лучшем настроении. Начал объяснять, мол, хозяйка лавки простушка холёная, ни дать, ни взять, из обеспеченной семьи, но это только с виду. Сразу прознала, что медальон с розой на крышке принесён воришкой, а не владельцем, и непонятно зачем уцепилась за него.       - Я ей сулю почти всё, что вы на откуп выделили, – разорялся спаниель, пока Павел Эмилевич раздражённо потирал виски. – Не, никак вообще. Останется у меня, говорит, и точка. Не то глупость, не то смелость немереная.       - Час от часу не легче, – шипел степной кот, стараясь удержать за зубами пару-тройку «ласковых» слов.       Спаниель тоже протяжно вздохнул. Больше всего его раздражали две вещи – непонятки и сложности на ровном месте. Здесь как раз были обе кондиции, делавшие настроение далёким от хорошего, только в другом порядке: сначала пришлось вокруг Привоза круги наворачивать, потом как следует надавить на малолетнего негодника, ещё салюки эта стеной стояла на своём. И при этом совершенно непонятно, с чего всё это – из-за серебряной побрякушки, которой, если верить описанию Павла Эмилевича, трёшница красная цена?       Решив пойти по пути наименьшего сопротивления, пёс прямо и поинтересовался: может, нечего на ровном месте сложности устраивать, и просто достать этому вашему другу другой медальон, ещё и лучше прежнего? В городе полно лавок и ювелирных магазинов, серебра там – с половины мира. Однако Павел Эмилевич подобное предложение не оценил:       - Не умничай, не профессор университетский. Исчезни, подумаю пока, что с этой вашей Граниной делать.       Платон цокнул, про себя сплюнул – мутные же у господ дела, – но из кабинета удалился, спустившись в холл на первом этаже. Хотел бы снова отвести душу в чайной неподалёку, да кто знает, что ещё взбредёт Павлу Эмилевичу в голову. Степной кот же, совладав с подступившим раздражением, решил снова воспользоваться телефонным аппаратом, но набрать уже не посредника с «деловыми», а самого виновника кутерьмы. Сам попросил безделушку отправить – сам теперь за своё серебро отдувайся.       Ответил голос уже совершенно иной – без бахвальства и даже сквозь несовершенный телефонный динамик не казавшийся трескучим, а скорее важный, малость жёсткий, под стать вояке. Павел Эмилевич пересказал всё, что узнал от пса-подчинённого, от поимки вора до неудачи с выкупом из лавки Граниной.       - А потом вы удивляетесь, почему русских считают варварами. – из трубки послышался удручённый вздох. – Вечно вы полагаетесь на «авось». Что ж, придётся тогда действовать на более привычном вам языке – языке силы.       - И как прикажете это понимать? – Павел Эмилевич удивлённо вскинул бровь. – Прикажете эту Гранину ограбить?       - А хоть бы и так. Во-первых, это тот редкий случай, когда цель вполне оправдывает средства. А во-вторых, упомянутая вами мадемуазель сама отказалась от мирного решения вопроса. Или, если уж взыграла совесть, прикажите её припугнуть слегка. Может, хоть тогда возобладает благоразумие.       «Ну приплыли…» – только и смог подумать кот, повесив трубку и вернувшись к себе. Когда для получения желаемого приходится привлекать не мастеров убеждения или наблюдения, а мастеров намять бока, это значит, что что-то совсем не так. Но делать было нечего. Сказано – сделано. Снова был вызван Платон Константинович и поставлен перед фактом: разобраться с госпожой Граниной в иной манере, уже куда более грубой.       - Думаю, теперь понадобишься не ты, а кто-то ещё.       - Ну да, видела она меня, может заподозрить или сказать потом, кому не следует. А так… Дождаться, когда лавку закроют, пойдут к себе, там и шугануть как следует. Тут уж не до бахвальства будет.       - Только постарайтесь хоть в этот раз всё устроить по уму.       Чтобы «устроить всё по уму», пришлось посуетиться с поиском исполнителей под стать делу – двух братьев-косуль, Ростислава и Осипа. Слыли они как звери не слишком утончённые, работали грубо, но эффективно, всегда умудряясь оставить с носом любой наряд городовых, что делало честь любому хламиднику***.       Вот и решил Платон, что такие кадры будут в самый раз для такого дела. Сперва, однако, введение в курс дела: что за дама такая, как выглядит, какое впечатление составилось за их короткое знакомство.       - С ней ещё постоянно ошивается псинка желтовато-рыжая. Прислуга, стало быть, татарка наверное – бес их разберёт. Не из наших, одним словом. Вот и думаю, что парой всегда ходят, так что оба вы и понадобитесь.       - Всего-то делов? – хмыкнул Осип.       - А чего это дамочку понадобилось трясти, что за цацка такая особенная? – добавил Ростислав.       - Сам думал, – небрежно ответил Платон. – Но индюк, как говорится, думал да в суп попал. Так что не моего это ума дело.       - Ох и любят господа да благородия всё усложнять…

***

      Вскоре после ухода на редкость настойчивого спаниеля в «Лавку чудес старины» вернулась будничная рутина. Даже клиенты тянулись за антиквариатом как будто неохотно. Разве что довелось поторговаться за набор монет эпохи Павла I с одним полноватым сусликом, а другому, чёрному барашку в пенсне, объяснять, что керамическая курильница не из Китая привезена, а из Японии. «Когда ж в наших гимназиях да университетах начнут нормально географию преподавать» – то и дело вздыхала Серафима, про себя иронизируя, что если бы ей или Аямэ каждый раз давали хотя бы копеек двадцать пять, путая Японию с Китаем, они бы уже давно на пенсион вышли.       - Если ступили на тропу войны, так деритесь как самураи, – заметила вслух Аямэ, переключившись на какую-то заметку с обсуждением итогов Гаагской конференции, прошедшей в прошлом месяце.       - А лучше не деритесь в принципе, судари-монархи, – ответила Серафима. – Просто одно дело запасаться штыками да саблями при подготовке к защите, но ведь сейчас полно тех, кто оружием хочет решать ещё и вопросы политики. И вот это как раз до добра не доведёт.       Дискуссия на эту и некоторые другие темы изрядно скрасили остаток дня. Фима даже малость удивилась: вроде только был нудный тягучий полдень, а вот уже и небо розовеет с приходом вечера, время закрывать лавку.       Пересчёт прибыли, составление товаров в шкап под замок до утра, поворот ключа в замке – всё это Фиме и Аямэ показалось обычной частью обычного рабочего дня. А вот что из этой череды устаканившихся действий выпадало – так это две подозрительные фигуры, явно мелькавшие чуть поодаль. Сначала салюки не придала этому значения: приостановилась у витрины одной из лавок по пути и краем глаза заметила в отражении двоих косуль, тут же замедлившихся. Один прислонился к ближайшему столбу и закурил, а второй стал всматриваться куда-то в противоположную сторону. Бывает, подумала было Серафима, не став предупреждать Аямэ, но передумала, когда через некоторое время в отражении витрины обувного магазина мелькнули те же двое из ларца. Только один старательно делал вид, что наклонился завязать шнурки.       - Не оборачивайся, – перейдя на японский, вполголоса произнесла Серафима и продолжила идти. – За нами увиваются два каких-то соглядатая. Надеюсь, что ошибаюсь, но лучше имей ввиду.       Словно ощущая её беспокойство, акита-ину, обыденно помотав хвостом, столь же тихо спросила:       - Всё-таки за этим украшением пришли?       - Одно из двух: либо да, либо просто кто-то хочет обогатиться за наш счёт. Надеюсь на второе, их просто отпугнуть будет достаточно.       В такие моменты Серафима очень бы хотела ошибиться: пусть лучше ей померещилось, на ровном месте возникла небольшая мания преследования или что-то в таком духе, но ошибочное. Однако новоявленные филёры, неясно кем направленные, по-прежнему мелькали позади и понемногу сокращали дистанцию. «Ну почему я не ошиблась, – сокрушалась про себя Серафима, поправив цепочку с уже вполне злосчастным медальоном. – И всё-таки, что же в тебе такого особого, серебро да оникс?».       Ответа на этот вопрос, однако, пришлось подождать. Чуть далее улица уходила под уклон и в сторону, как излучина небольшой речки. Здесь-то один из косуль даже умудрился ввести Серафиму в некоторое замешательство, поскольку возник не сзади, а где-то спереди и справа. «Срезал, видимо, чертила в дерматине» – ядовито заметила Серафима, когда Аямэ сместилась так, чтобы идти между госпожой и новоявленным попутчиком, явно затевавшим неладное.       Серафима замедлилась, сделав вид, что решила что-то посмотреть в сумочке, и боковым зрением заметила второго преследователя. А ещё то, что он как-то странно завёл правую руку за спину. «Тоже тот ещё кадр. За поясом револьвер, либо же нож какой» – промелькнуло в голове наряду с осознанием, что сейчас что-то произойдёт.       И это что-то произошло. Косуля, шедший ближе, начал резко выпрямлять запущенную в карман руку, но Аямэ, до этого запустившая ладони в рукава, среагировала с быстротой, сделавшей бы честь любому мангусту. Вероятно, попутчик решил притормозить «барыню», выставив на уровне её шеи нож, но вместо этого выдвинувшийся с щелчком клинок его стилета лязгнул о вынутый Аямэ кунай, японский нож с листообразным клинком.       - Абунай! – воскликнула акита, «Берегись», а затем другой рукой ударила врага в бок, прежде, чем тот вновь встанет в стойку для нанесения удара.       Серафима почти сразу развернулась, поймав в поле зрения второго оленя. Надо было предотвратить удар со спины. С не ожидавшим такой прыти «филёром» Аямэ вполне могла совладать сама.       Теперь уже вор-косуля явно был в замешательстве: обычно дамы в новомодных англицких или французских нарядах при одном лишь виде направленного в их сторону ножа застывают на месте или же принимаются истошно вопить. А тут на те – не только не голосит, но ещё и смотрит с таким вызовом, будто только и ждёт следующего шага. Серафима же перед этим самым новым шагом успела порадоваться, что утром решила-таки надеть брюки – иначе как бы ей сейчас было в платье или юбке избегать острия ножа.       Блумерсы были удобны ещё и наличием карманов, в одном из которых у Серафимы лежал револьвер – не слишком маленький, но и не огромный «Смит-Вессон» на пять патронов. Но салюки не спешила хвататься за оружие, а приняла наиболее удобную для отражения атаки позу – не даром за время пребывания в Японии не только языку новому выучилась, но и искусству боя дзю-дзюцу.       - Сударыня, вы бы лучше подобру-поздорову отдали бы, что поценнее, да мы и отстанем, – попытался сначала прельстить косуля, заправски покручивая ножичком. Салюки такие вольты словно не заметила.       - Лучше сразу подобру-поздорову и идите, пока худо не стало.       Но косуля оказался слишком настырным для переговоров, вместо ответа двинувшись вперёд и нанеся размашистый удар. Кончик лезвия с характерным звуком рассекал воздух, но Фима резко отпрянула в сторону, не спуская с противника взгляда. Тогда тот двинулся снова, но во второй раз салюки не стала просто отступать. Она чуть сдвинулась в сторону, чтобы не оказаться на пути клинка, поймала его запястье и локоть, с какой-то змеиной гибкостью проскользнула ему за спину и начала заламывать за неё руку, вдобавок развернув и толкнув не успевшего остановиться недруга в его товарища.       «Отлично, оказывается, я ещё что-то помню» – похвалила себя салюки, вновь занимая оборонительную стойку. В этом была сама суть дзюдзюцу – уступать натиску противника, направляя его действия и силу против него самого.       - Зенки разуй и не мешай! – зло прошипел Осип, толкнув прилетевшего откуда-то сбоку Ростислава.       - А ты гуторь меньше. – огрызнулся Ростислав, покручивая пострадавшую от захвата ладонь. – Тут вон барыни-сударыни помахать ручками оказались горазды.       - А вы не слишком много ответственности на себя берёте? – усмехнулась Серафима, для удобства заведшая сумку себе почти за спину. Бросила бы, да вдруг не уследит в горячке схватки.       Несколько раз перекинув нож-наваху из руки в руку, Осип снова двинулся на Аямэ, но японка с лёгкостью избегала его выпадов, оказываясь то слева, то справа, а потом тем же манером, что и Серафима, заламывала руку за спину, добавляя удар по уху стальным кольцом в рукояти своего оружия словно маленьким кастетом.       «Ух, косоглазая дурында! – про себя ругнулся косуля, перекатом по земле отпрянув на метр в сторону и резво вскочив на ноги. – Ну ничего, и не таких сковыривали».       Однако напористость приводила лишь к новым оплеухам как его, так и Ростислава. Последний рывком сократил расстояние до Серафимы, полагая, что салюки устрашит вид несущегося на неё вооружённого зверя, но Гранина лишь снова отпрянула в нужный момент в сторону, избежала взмаха клинком, ещё и как следует ударила косулю в нос. При повторной атаке Фима не только перекрутила косуле руку, но ещё и пнула в подколенную чашечку, так что Ростислав рухнул на одно колено, после чего снова так закрутила косуле руку и повалила его на спину.       Однако косуля не желал всухую проигрывать какой-то кисейной барышне, и смог найти уловку, как ему отыграться. Кое-как извернувшись, он резко выбросил ногу в сторону и сделал Серафиме подножку, выбив её из равновесия. Уже падая на спину, салюки успела отправить в собственный адрес короткий упрёк – подставилась, недооценила врага, – прежде, чем рухнуть на спину.       А почувствовавший, что чаша весов может склониться в его сторону, Ростислав на этом выпаде не остановился. С поразительной быстротой он вскочил на ноги, на мгновение опередив Гранину, чего ему хватило для нанесения ощутимого удара в нос. Всё равно стало предельно ясно, что церемониться тут – себе дороже.       - Накося выкуси! – прошипел косуля, озираясь из стороны в сторону в поисках выпавшего из рук ножа.       На какой-то момент показалось, что ситуация в завязавшейся потасовке может повернуться с ног на голову. Осип оказался оппонентом куда более крепким, чем могло показаться, и Аямэ избрала вполне разумную тактику: наносить несколько ударов, отпрянуть в сторону, не подставляться под нож. Но вид поваленной навзничь Серафимы произвёл эффект выплеснутого в лицо ведра холодной воды. «Не уследила!» – молнией пронеслось в голове акиты, ринувшейся было на выручку.       - А ну, куды припустила?! – рявкнул за спиной косуля, успевший выбросить вперёд руку и схватить её за рукав. В свете фонаря сверкнуло лезвие навахи – не первый раз с начала потасовки, но в этот раз Аямэ не хватило реакции или сноровки. Секундный треск рассекаемой ткани, правый бок словно пронизало раскалённой стальной нитью, а перед глазами Аямэ вспыхнул каскад искр.       Акита разразилась короткой тирадой японских ругательств, с разворота ударила недруга ногой в живот и рванула в сторону, высвободившись-таки их захвата. На какой-то момент показалось, что порвётся рукав её блузы. Обошлось без этого, но Аямэ рефлекторно прижала ладонь к саднящему и крайне неприятно щиплющему порезу.       - Умф! – зло выдохнул уже Ростислав после очередного неудачного выпада. Подобрав оружие, тот ринулся было к Серафиме, полагая, что та ещё не пришла в себя, что можно будет поднять её за шиворот и приставить-таки клинок к горлу. Серафима в самом деле не полностью отошла от удара, под носом ощущался солоноватый привкус от выступившей крови, но сознание было достаточно ясным, чтобы оттолкнуть недруга ногой в живот и сделать кувырок назад.       Пострадавший нос и полученный Аямэ порез явно давали понять, что испытывать удачу далее – плохая затея. Хоть грабители только с ножами, с дзюдзюцу не знакомы, но упорствуют, а это уже чревато. Поэтому Серафима решила, что пришло время для более серьёзного, чем кулаки или кунай, аргумента.       Стремительным движением запустив руку в карман, салюки вынула револьвер. Когда жизнь на волоске – а сейчас такое, без всякого пафоса, очень могло быть – время словно притормаживает ход. Серафима видела всё как будто в замедлении: вот ближайший к ней нападающий останавливается при виде оружия, но второй, схлестнувшийся с Аямэ, явно слишком увлечён и уже заносит руку для повторного выпада. Поэтому в следующий миг Серафима решилась нажать на спусковой крючок.       Тишину летней ночи нарушили два последовавших один за другим хлопка, похожих на громкий щелчок кнутом. Стрелять на поражение Серафима не собиралась, но первая пуля просвистела прямо над головой у Ростислава, а вот вторая угодила его брату в кисть.       Стоявший ближе к стрелявшей Ростислав с выпученными глазами попятился назад и ухнулся на задницу, начав что-то неразборчиво причитать, а Осип, отшатнувшийся в сторону, выронил наваху и схватился за будто ужаленную пчелой руку. Повезло ещё, что пуля оказалась не самой большой, 32-го калибра, а то как пить дать остался бы без пары пальцев. Но даже этого оказалось достаточно, чтобы и Серафима оказалась под впечатлением. Всё-таки одно дело – стрельба по тарелочкам в тире, а совсем другое – по живым мишеням.       - Вот и пригодился ты, к сожалению, – прошептала она, утерев второй рукой кровь под носом, после чего уже куда громче добавила: – Ещё желающие будут?       Однако выяснить, осталась ли у братьев-косуль прыть требовать что-то ещё, не удалось: Фима только успела дважды перевести взгляд и оружие с одного на другого, как с нижнего конца лестницы донеслась пронзительная трель полицейского свистка. Всего через минуту после выстрелов компании уже подбежало две фигуры в тёмных кителях, один из которых при виде у Фимы револьвера, тут же выхватил свой «Наган».       - Ни шагу более! – рявкнул один из городовых, взяв салюки на мушку. – Оружие из рук долой!       Не лишённая здравомыслия, Серафима ответила коротким «Хорошо-хорошо», повернулась в его сторону, и, держа револьвер за ствол, передала городовому. Его напарник, уже державший руку на рукояти сабли, требовал разоружиться и Аямэ. Та бросила взгляд на госпожу и, получив настоятельный кивок, временно рассталась с кунаями.       - И как прикажете это понимать, сударыня? – не убирая «Нагана», но опустив дуло вниз, отчеканил представитель закона, суровой наружности русская гончая.       - Как самооборону при попытке ограбления, – на удивление спокойно ответила ему салюки.       Тут же подошёл и второй городовой, показав отданные Аямэ ножи (откуда простым городовым знать такое диковинное название, как «кунай») необычной модели. И на самопальный непохож, но и не самый распространённый. Да и у хозяйки её тоже – и не «Маузер» какой, и не простенький дамский пистолетик.       «Вопросы? Вопросы требуют ответов» – лишь покачал головой гончий, приказав надеть косулям наручники, а Серафиме и её боевитой спутнице проследовать в участок для полного выяснения. Гранина закатила глаза, но быстро взяла себя в руки. В конечном итоге, что ей было скрывать?       Куда больше напряжения вносило то, что Аямэ почти всю дорогу причитала и откровенно посыпала голову пеплом. Мол, я допустила ошибку, и за тобой, моя госпожа, не уследила, и сама подставилась. Серафима лишь качала головой: всё-таки не избавилась её милая спутница от японской ментальности в духе «Лучше сама доблестно погибну, но с госпожи и шерстинки не упадёт».       - Да Господи, не казнись ты так, Ямэ, – пыталась вразумить её салюки уже в приёмной комнате полицейского участка, ожидая прихода фельдшера из имевшегося при участке лазарета.       - Если я не справляюсь с тем, на что сама вызвалась, от меня толку не больше, чем от катё-э с цветущей сакурой, – хмурилась Аямэ. – Красива, но не более.       Серафима лишь вздохнула. Она была готова сколько угодно называть свою пассию красивой, но никогда не признала бы бесполезной.       - Ну тогда нам нужна силушка как у Ямато Такэру – чтоб от первого же удара наши недруги падали без чувств. В противном случае так и так урон будет обеим сторонам, – парировала Фима.       Визит полицейского фельдшера тоже оказался меньшей из бед: порез, как и предполагалось, болезненный, но не смертельный, достаточно простой обработки перекисью водорода, наложения шва, чтоб не раскрывался постоянно, да пожеланий доброго здоровья.       А вот когда девушек пригласили пройти в кабинет околоточного надзирателя, снова пошла морока, от которой у Серафимы едва не разболелась голова. Проблема ещё была в том, что они попали не в участок, отвечающий в том числе за их улицу, а в соседний. Так что до господина околоточного хоть доходили слухи о Чудо-женщине, сам он то и дело глядел на Гранину исподлобья. Если расспрос переключался на Аямэ, акита отчего-то начинала запинаться, в ответах начинал сквозить акцент. Требовалось пересказать всё: что требовали напавшие, как всё дошло сначала до кулаков и размахивания сталью, а потом и до применения оружия, как у сударыни Граниной оказался револьвер. А то мало ли, в каких кругах обретается боевитая барышня.       - Купила на абсолютно законных основаниях в оружейной лавке «Лазарев и сыновья», факт наличия заверен в участке по адресу проживания, – последовательно отвечала Серафима. – Как и наличие оружия у моей телохранительницы. Господин околоточный только помотал головой: не хватало ещё, чтобы прислуга начала расхаживать при оружии. Как будто и так проблем у одесской полиции мало.       Он уже хотел было отправить одного из подчинённых с письменным запросом в соседний участок, подтвердить слова Граниной, так что салюки уже мысленно готовилась проторчать с малоприятным господином до самого утра. Но не тут-то было: городовой уже было ступил за порог начальничьего кабинета, когда из коридора послышался строгий запрос:       - Где она?       - Кто?       - Особа именем Серафима Гранина, многими называемая также «Чудо-женщина». Где она?       Серафима чуть повернула голову в сторону двери и насупилась: она припоминала этот голос, знала, кому он принадлежит, но совсем не предполагала, что услышит его вновь. А уж учитывая обстоятельства встречи, всё становилось ещё более странным.       Не решившийся спорить городовой отшагнул в сторону, уступая дорогу, и в кабинет вошёл рослый господин – ризеншнауцер в двубортном тёмно-синем сюртуке с голубым воротником и красными кантами, при шашке с алым аннинским темляком. Околоточный почти сразу выпрямился, откозырял и представился скороговоркой.       - Жандармского корпуса подполковник Хилков, – назвался в ответ, но уже без всякой спешки, неожиданный визитёр. После секундной паузы он опустил взгляд на продолжавшую сидеть Серафиму. – Ночи доброй, Серафима Андреевна. Вот уж не ожидал, что снова понадобится с вами увидеться.       Серафима еле слышно выдохнула через нос, почувствовав приток плохого предчувствия. Визит жандарма – определённо не к добру. Но салюки спокойно встала, повернулась и обменялась с Хилковым тем же сдержанно-испытывающим взглядом.       - И вам не хворать, Валентин Савич. – сказала она, заложив руки за спину. – И чем же могу в этот раз помочь?

Листья плюща…

Отчего-то их дымный пурпур

О былом говорит.