Русская партия

      Порой в жизни многое начинает происходить невпопад, как в плохой песне. Вроде бы все ноты на месте, но либо звучат фальшиво, либо приобретают совсем не то звучание, на которое изначально рассчитываешь. Видимо, у Серафимы в какой-то момент ноты жизни стали такими сбивчивыми. Выходя из полицейского участка, сопровождаемая Аямэ с одной стороны и Хилковым с другой, салюки пыталась найти ответ на вопрос: «Почему из всех возможных зверей именно я оказываюсь бок о бок с жандармом, да ещё и с Хилковым?».              - И всё-таки, чем обязана вниманием со стороны главных охранников всего хорошего от всего плохого? – уже когда троица свернула за угол, нарушила странное молчание Серафима.       Хилков мельком оглянулся на неё, про себя усмехнувшись: последний раз, вроде, давно виделись, а привычкам не изменяет барышня. Вроде держится уверенно, тон спокойный, а подкол по поводу их взглядов вставила. Впрочем, акцентировать на этом ризеншнауцер не стал:       - Тем же, что послужило причиной нашей прошлой встречи, сударыня, – поправив фуражку, сказал он. – Вашим странным талантом притягивать к себе неприятности высшего порядка.              Аямэ чуть замедлила шаг, чтобы оказаться позади госпожи и загадочного пса в синем мундире. В Японии салюки освоила более тонкий контроль над своими эмоциями, но всё равно чувствовалось, что ей рядом с данным господином не вполне уютно. Может, от этого она упоминала его почти что вскользь?              Серафиму же не вполне конкретный ответ Хилкова не удовлетворил. Да, при городовом и околоточном подполковник выбрал максимально общие слова и обороты, прекрасно зная, что вероятность возражений крайне низка.       - Не хочу жаловаться, но у меня был странный и не слишком приятно окончившийся день, ваше высокоблагородие. – высказалась салюки, хотя недолюбливала подобные обращения как архаику. – К тому же, в число моих навыков не входит чтение мыслей, а гадать о ваших помыслах у меня нет настроения.              Выйдя к небольшому перекрёстку, Хилков ненадолго развернулся и пару шагов прошёл спиной вперёд. Всё равно кроме них да пары городовых напротив, заступивших в ночное дежурство, никого не было. За эту пару шагов Хилков успел заметить:       - Как говаривал один штабс-капитан в роте, где я служил: «В бой вступают по необходимости, а не по настроению», – после чего развернулся, продолжив ночную прогулку обычной походкой. – Вот и сейчас, Серафима Андреевна, такой случай. Уж не знаю, намеренно или нет, но вы привлекли внимание, скажем так, не слишком любящих внимание субъектов. Мы долго считали, что они существуют лишь в прибасёнках, но увы…       - Кажется, я начинаю догадываться, – бесцветно ответила Гранина. – Хотите подрядить меня на поиски очередных… как вы всё время любите приговаривать? «Марксистов-бомбистов»?       Хотелось бы, конечно, вставить и что-то в духе: «Внештатным агентом ОКЖ* работать не стану не при каких обстоятельствах», но Фима раздумала. Хилков же на секунду закатил глаза.       - Нет, этих пускай ловят прохиндеи из «охранки» и сыскной. Тут кто-то иной, и с вашей помощью мы надеемся узнать кто именно.              Серафима оглянулась в сторону Аямэ, словно надеясь найти в аките-ину какой-то поддержки, но ограничилась только скептическим взглядом в духе: «Ладно, поглядим, что ему ещё есть сказать».       - Ну а если это не народовольцы или кто-то в этом духе, то кто? – повернулась она к Хилкову.       - Как раз это мы и хотели бы узнать, сударыня. Единственное максимально близкое сравнение, какое могу подобрать – декабристы. Тоже тайное общество, тоже на государя нацелились, но с каким-то более мистическим уклоном. Хотел бы сказать больше, но не могу в силу отсутствия более точных сведений. Вы бы помогли их раздобыть.       «Всё-таки шпионить да наушничать склоняет» – невесело подумала Серафима. Хилков же разъяснил, что роза, выложенная чёрным камнем или чернёным металлом, появлялась в том или ином виде у предполагаемых конспираторов, так что это явно что-то вроде их метки или символа.              - Ну и раз уж вы как-то привлекли внимание этих субчиков, что они даже не погрешили на вас напасть, вы могли бы нам помочь, сообщая всё новое, что увидите или услышите.       - Уж не намекаете ли вы, что хотите поручить мне роль подсадной уточки? Да и внимание их привлекла скорее не я, а эта маленькая штучка. – салюки подбросила медальон в ладони.       - Это вполне решаемо. Дайте нам пару дней, мы снабдим вас копией. Остальные составляющие плана неизменны.              «Всё-то уже успели вызнать и выведать. – покрутив цепочкой медальона, помотала головой Серафима. Впрочем, от жандарма это вполне ожидаемо. Только более притягательной перспектива работать с ним Граниной не показалась. И, в отличие от многих, она не боялась высказать это напрямую:       - А если мне эта идея не кажется столь интересной? Я не из тех, кто вот так просто с приглянувшимися мне вещами расстаётся. Да и свои тайны мадридского двора вы как-нибудь сами наверняка разгадаете.              Хилков замедлил шаг, затем заложив руки за спину и сцепив на уровне поясницы. Чудо-женщина, как он думал, оказалась далеко не так внушаема, как хотелось бы. На то она и Чудо-женщина. Впрочем, и крепость Плевна в итоге сдалась, так что и тут ключик наверняка сыщется. Каким-то удивительным образом ризеншнауцер придал своему тону одновременно строгости и усмешки:       - Это самая интересная часть, Серафима Андреевна. Ваш вариант заманчивый, но далеко не самый осуществимый. Я, знаете ли, не по доброте душевной вам помог. А ну как господин околоточный надзиратель прознает, что разрешение на ваш чудесный «Смит-Вессон» недействительное, а то и вовсе подложное? Да и с теми молодчиками, что на вас покусились, вы явно перестарались.       - Хах, – с неприкрытой обидой хмыкнула Гранина. – Что же, было проще поднять руки вверх и дать себя обчистить? Или поступить как типичная кисейная барышня: истошно вопить и рыдать на всю улицу, пока не примчится доблестный городовой?       - Ну уж точно не устраивать поножовщину с риском для жизни. Самооборона, знаете, вещь такая – превысить разумный предел легко, – парировал жандарм.              Серафима хотела возмутиться в тот же миг, но лишь приоткрыла и закрыла рот. Догадалась она о замыслах Хилкова весьма быстро: раз не помог медовый пряник, так решил перейти к плетёному кнуту? За это Фима и недолюбливала подобных Хилкову, не только из-за своих идейных соображений. Тут, как в коммерции, в дело идут все средства – отец иногда о подобном рассказывал.       Не менее серьёзно возмутилась и Аямэ. В её глазах подобный шаг был нестерпимой наглостью, либо же великой низостью – в моменте выбрать было тяжело, но акита-ину всё же решилась вступиться за госпожу, не погнушавшись назвать ризеншнауцера «подлецом».              - К слову, с вами, сударыня-азиатка, тоже может разговор не из приятных возникнуть. – пусть и не столь же быстро, но Хилков нашёл, за что ещё может уцепиться. – Вы ведь, я так понял, у мадемуазель Граниной прислугой состоите?       Вместо Аямэ первой ответила Серафима:       - Если хотите формально, то служанка и телохранитель.       - Стало быть, для нелёгкого ремесла располагаете оружием? Здесь тоже могут возникнуть некоторые вопросы.              Взгляд жандарма в какой-то момент перестал выражать ту выдержку и железную решимость стоять на своём, но заручиться поддержкой барышень, однако Серафима не совсем поняла, что именно означала эта перемена. Да и в тот момент это было, возможно, не самым важным – того и гляди, приплетёт такого, что и на каторгу хватит. А менять место жительства с солнечной Одессы на холодный Сахалин в планы Граниной не входило.       Безусловно, Хилков симпатии у неё не вызывал. Раньше она хотя бы старалась держать себя с ним как равную, сейчас же его слова и действия вызывали у неё сильнейшее раздражение. На счастье жандарма, самоконтролю Серафима в своё время уделила не меньшее внимание, чем изучению истории или японского языка. «Когда твой противник носится без оглядки, не обращай на него внимания и сохраняй спокойствие. – вспомнила она изречение великого Миямото Мусаси из «Книги пяти колец»**. – Враг не должен влиять на тебя». Да, Хилков сейчас отнюдь не носился, но от того Фима не горела желанием просто взять и подчиниться.              Тем не менее, бросаться из огня да в полымя Серафима не стала. По ней было заметно, как раздражение и гнев сменяются сдержанностью и каким-никаким спокойствием, после чего салюки сказала:       - Быть по-вашему, ваше высокоблагородие, – обращение к чину она всё же показательно выделила голосом, демонстрируя явное отсутствие удовольствия. – Но не сразу. Уж сутки нам на раздумья, думаю, выделите?       Хилков немного помолчал, словно нагнетая саспенс или обдумывая, как распорядиться внезапной уступчивостью салюки. Раза два или три он провёл пальцами по своей бородке, неизменному признаку породы, прежде чем заключить:       - Думаю, что это можно устроить. Поразмыслите над всем, над чем сочтёте нужным, и чем хотели бы поделиться, а затем я нанесу вам визит.       - Не ко мне. Впереди выходные, смею напомнить, а в выходные у нас физические упражнения. Вы найдёте нас в гимнастическом зале при Мариинской гимназии.       - О как? Какие-то приятные воспоминания навевает место?       - Нет, просто нас туда на выходные пускают позаниматься.              К её удаче, больше сюрпризов Хилков устраивать не стал. Очевидно, самого главного – склонить к участию в расследовании салюки с неординарными дарованиями – он добился. Коснувшись козырька фуражки, он попрощался лаконичным: «Честь имею», и в этой простой фразе словно прозвучало некое дружелюбие. «Видимо, я совсем перестала разбираться в зверях. – попрощавшись в ответ, думала Серафима. – Мда, такая из тебя Чудо-женщина, Фима…».              Впрочем, и сам Хилков не чувствовал себя полностью удовлетворённым. Всё-таки не для того создавался жандармский корпус, да и аргумент силы – последнее, к чему должен прибегать любой слуга империи. Но действительность, как обычно, диктовала свои условия. Возвращаясь в участок жандармской команды, Хилков для возвращения решительного настроя прокрутил в голове запомненную ещё в армии фразу: «Грязное это дело – за правое дело бороться. Но если уж в драку ввязался, приходится иногда и замараться…». Пожалуй, придётся закрепить эффект самовнушения рюмкой припасённого на особые случаи коньяка «Сараджишвили».              Сюрпризы, приятные и не очень, закончились не только у Хилкова, но и у провидения – во всяком случае, так решила Фима, раз путь домой обошёлся без эксцессов. Хотя обычно она не переступает порог своей квартиры в два ночи. Любой другой наверняка уже валился бы с ног, но салюки всё же решила приказать Аямэ заварить себе и ей по чашке чая.       Аямэ, обычно немногословная и говорящая в большинстве случаев только в ответ на чьё-то обращение, сейчас решила высказаться:       - Госпоза, вы зе не думаете в самом деле согласица на союз с этим о́ни? – судя по тому, что у акиты, наполнявшей чашки, вновь пробился акцент, она либо занервничала, либо была недовольна сложившейся ситуацией.       Серафима сперва улыбнулась: даже в отношении Хилкова она как-то удерживалась от сравнений его с демоном из японских мифов, клыкастым и с канабо, огромной железной палицей с шипами. «Видимо, я всё-таки слишком скромна, чтобы так яро демонизировать сторонников старого» – решила салюки, ответив затем на вопрос верной подруги.              - Я думаю, что ситуация неприятная до жути, и что господин подполковник хочет втянуть нас в какую-то мутную игру. Но если думать дальше, выбор у нас невеликий.       Тут акита снова её удивила, только в менее приятном смысле. Аямэ с решимостью самурая заверила, что лучше отправится в заточение – в тюрьму или на каторгу – чем позволит оказаться там госпоже. Не хватало только встать с места или хлопнуть по столу.       - Скажешь нечто подобное ещё раз, и я за себя не отвечаю, – пригрозила ей Фима, удержавшись от более суровых угроз. – Да, господин Хилков решил играть, мягко говоря, не по правилам. Но и те, кому нужно это, – она кивнула на лежавший с краю стола медальон. – Явно не проявят себя джентльменами, что усложняет нам жизнь ещё больше. – она слегка скривилась, но не от очередного глотка чая, а от собственных мыслей. К счастью, ещё один глоток отогнал наиболее неприятные из них. – Так что тут придётся-таки немного пойти на попятную и сотрудничество с Хилковым. Тут я воспользуюсь одной пословицей, усвоенной, кстати, благодаря тебе. – и следом произнесла по-японски. – Не бойся немного согнуться, прямее выпрямишься.       - Только тут придётся согнуться побольше, чем «немножко». – чуть погодя, признала Аямэ, сделав большой глоток.       - Лучше и не скажешь.              Чашки опустели, можно было наконец-то отправиться в объятия Морфея. Поглаживая лёгшую рядом Аямэ, Серафима поймала себя на мысли, что такую заботу и поддержку, какую показывала и показывает самоотверженная акита, ей вряд ли оказали бы даже родные. Впрочем, узнай Ольга Гранина, что дочь угодила в историю, по накалу страстей не уступающую «Последнему делу Холмса», наверняка грянулась бы в обморок в тот же момент.              Новый день, в теории, должен был уйти на означенное Хилковым обдумывание их сотрудничества. Но раз Гранина и Юкито уже обговорили сложившуюся ситуацию по возвращении домой, в свой выходной они решили заняться кое-чем другим. К тому же, Серафима пришла к выводу, что раз по их душу явился Хилков, просто так от этой истории им не отвертеться, и вспомнила японскую пословицу: «Если проблему можно решить, не стоит о ней беспокоиться. Если проблему решить нельзя, о ней беспокоиться бесполезно».              За утренним чаем Серафима попутно разобрала утреннюю корреспонденцию, в числе которой было и письмо от отца. Андрей Аронович справлялся о делах дочери, как идут дела в лавке, предлагал помощь. Какую именно, глава семейства не указывал, но Фима догадывалась, что финансовую.       Отдельно от родителей Серафима стала жить четыре года назад, когда в 1895 году вернулась из своего самого памятного путешествия, уже в компании верной Аямэ. Родители без восторга восприняли факт, что сердце дочери занято её служанкой из чужих краёв, а не завидным молодцем из видной семьи. Но Андрей Аронович предпочёл действовать согласно мудрости: «Худой мир лучше доброй ссоры».       С тех пор они пересекались по большей части на днях рождения членов семьи и на особо почитаемых в семье праздниках, главными из которых были Новый год и Рождество.              Пока салюки дописывала ответное письмо, Аямэ закончила упаковывать пару деревянных мечей, боккэнов, а также ещё несколько вещей, в специальный чехол, похожий на чехол для ружья. Ведь выходные Серафима и Аямэ неизменно посвящали тренировкам – прежде всего по дзюдзюцу и кэндзюцу, владению мечом. Бывало, конечно, и так, что для второго типа занятия брали и висевшие на стене реплики катаны и вакидзаси, но тогда можно было потратить немало времени на объяснения слишком дотошному городовому.              Серафима решила возобновить подхваченные в Стране восходящего солнца практики, когда разрешились вопросы с новым жильём и открытием антикварной лавки. К счастью, руководство гимназии, где она когда-то училась, пошло ей навстречу и позволяло барышням пользоваться гимнастическим залом в свободное от занятий время.       Переодевшись в кэйгоки, специальный тренировочный костюм, девушки начинали с небольшой медитации, чтобы приблизиться к состоянию «равновесия ума» и укрепить контроль над дыханием. Как поняла Фима, в японской борьбе именно контроль над дыханием был наиболее важен.              Уже после медитации начинали драться без оружия. Проходи кто-нибудь мимо зала в тот момент, точно не нашёл бы слов для описания столь странного зрелища: две с виду представительные и милые девушки то норовили приложить друг дружку руками, то начинали драться ногами, дико вскрикивая и при этом со свистом рассекая воздух. Иной раз салюки, войдя в кураж, могла так смачно припечатать акиту в грудь, что бедняжка едва не отлетала в стенку, но при этом, что удивительно, не лишалась чувств и кидалась в контратаку, успешно давая сдачи. Сопровождалось всё это чудаковатое зрелище обилием выкриков и команд на понятном лишь дерущимся тарабарском наречии.              Новыми красками наблюдаемая картина начинала играть, когда от поединка голыми руками девушки переходили к поединку с применением оружия. Если Серафиме удавалось выпросить из гимназических запасов пару обрезков досок, оставшихся, например, с ремонта, она не упускала случая потренироваться со своими любимыми нунчаками.       Два деревянных стержня, соединённые стальной цепочкой, с необычайной быстротой и изяществом мелькали в руках Серафимы, а потом обрушивались на обрезок доски, превращая его в два. Серафима испытывала какую-то особую тягу к этому оружию, даже при том, что в освоении оно было крайне тяжёлым, а зачастую и травматичным. Но выдержки и терпения у салюки было не занимать, так что она не только заправски изничтожала мишени-доски, но и с ловкостью змеи обезоруживала нунчаками Аямэ, атаковавшей тренировочным мечом.              Прервавшись ещё на одну короткую медитацию, девушки или продолжали отработку прошлого упражнения, или переходили к новому, например, к поединку только на мечах. Либо Аямэ показывала чудеса ловкости в обращении с кунаями, которые на время тренировки тоже заменяла на деревянные.              Ещё через день на территорию гимназии, сообразно уговору, явился и Хилков. Персонал ощутимо напрягся при виде столь высокопоставленного гостя из жандармского корпуса и почти сразу стал строить предположения, кто из гимназисток мог навлечь на себя гнев властей. Когда Хилков спросил, как ему пройти к гимнастическому залу, наверняка появился повод для пересуд и про Чудо-женщину – многие из преподавателей уже знали, что в это время в зале занималась лишь Гранина.              Войдя непосредственно в зал, ризеншнауцер застал знакомых барышень за очередной тренировкой. Но поскольку Гранина никогда не посвящала его в детали своих упражнений, картина перед жандармом предстала ещё более чудаковатая. Вот Гранина с занесённым для удара деревянным мечом, перед ней её спутница-японка, стоящая абсолютно неподвижно и не сводящая с госпожи взгляда. Сделав полшага вперёд, Серафима обрушивает удар мечом, но Аямэ с редкой невозмутимостью выбрасывает вперёд и вверх свою руку, и меч останавливается с глухим стуком. Только сейчас Хилков увидел, что кисть акита-ину опоясывал браслет, на ладони дополненный стальной пластиной с загнутыми шипами. Меч останавливался пластиной, а засчёт шипов не мог опасно срикошетить в сторону.       «Ловкость рук и никакого обмана, – покрутил головой ризеншнауцер. – Раз за разом думал, что всякое повидал, а попадаются вещи всё чудесатее и чудесатее».              - Ловко вы, – Хилков первым нарушил молчание, выступив навстречу Граниной.       - Ямэ! – скомандовала Серафима, и японка тут же опустила тренировочный снаряд и прижала к боку, изображая убранный в ножны меч. – А вы, как обычно, умеете вовремя появляться.       Поправив фуражку, Хилков свёл ладони за спиной, как это часто любил делать.       - Издержки профессии. Надо же уметь появиться где надо и когда надо, чтобы предотвратить недоброе.              Серафима только закатила глаза. Не столько из-за пафоса сказанного, сколько из-за мысли: «Знаю я, что для вас “недоброе”», но не дала этой мысли хода.       - Любопытная вещь. – Хилков кивнул в сторону Аямэ, снимавшей те самые браслеты с защитной пластиной. – Никогда не видел таких.       - Шуко называется, – показательно сдержанным тоном ответила Фима. – Но вы здесь явно не для лекций о японских защитных средствах?       Если Хилков в тот момент и улыбнулся, то бородка не дала это понять. Зато по взгляду жандарма можно было понять, что он в приподнятом настроении.       - Вы исключительно правы, уважаемая. Итак, каков будет ваш положительный ответ?       Вопрос явно был задан с вызовом, но Серафима осталась невозмутимой. Хотя и не без досады подумала: «Явно же улыбается под этими своими усами, опричник». Салюки ответила простым: «Да, ответ таков».              - Вот и чудесно, – кивнул Хилков. – Можем же понять друг друга, когда хотим.       - Или когда приходится находить понимание. – осадила его Гранина. – Надеюсь, вы не возразите против обсуждения деталей нашего… Эм… сотрудничества? Сами понимаете, просто так я в этих ваших тайнах мадридского двора участвовать не стану.       Хотелось сперва предложить прогулку до ближайшего ресторана, чтобы обсуждение не самого приятного мероприятия скрашивала чашка чая и немного сладкого, например, пирожное с марципаном. Но потом салюки решила, что уж больно велика честь будет приглашать Хилкова на променады до культурных мест. Судя по темляку на шашке (о том, за что даются те или иные награды, Фима имела поверхностное представление из газет), ризеншнауцер побывал в куда менее приветливых местах, так что с него не убудет.              Жандарм согласился в своей сдержанной манере. Желание уязвлять Гранину колкостями в духе «положительного ответа» и дальше у него изрядно притупилось. Во-первых, было бы не слишком профессионально, а во-вторых, он уже поиграл с огнём вчера, склонив Серафиму к сотрудничеству, считай, угрозами.       Вся троица переместилась на поставленную вдоль стены скамью. Аямэ, предварительно бросившая на Хилкова предупредительный взгляд (мол, «Ты мне не слишком нравишься, они»), присела за спиной госпожи, а Хилков и Гранина, таким образом, оказались подле друг друга.              - Наши требования, Серафима Андреевна, далеко не астрономические, если можно так выразиться. – первым начал Валентин Савич, сняв свою фуражку. – Поскольку вы уже явно успели привлечь внимание искомых субъектов, делитесь с нами информацией: приходил ли в вашу лавку кто-то подозрительный, проявлял ли кто-то ещё интерес к медальону, всё таком духе.       - Погодьте, погодьте, – выставив вперёд ладонь, притормозила его Гранина. – Ишь, разогнались. В штат к вам я, слава Богу, ещё не записалась, так что и я кое-что от себя затребую. Прежде всего, полную открытость и обоюдное доверие. Я говорю всё, что видела и слышала, и вы тоже говорите всё, что знаете.       - Разумеется, Серафима Андреевна. Только если речь не зайдёт о государственной тайне.       - Валентин Савич… – закатив глаза, на секунду нахмурилась Фима. – Не перегибайте.              - Такие вещи не располагают к перегибам, шуткам и иже с ними.       - Допустим. Полагаю, время от времени будете кого-то направлять ко мне, вызнавать, что выяснила я?       - Да, тут не нужны какие-то сложные схемы в семь приёмов. Отрядим кого-то служащего из нашего ведомства. Переоденется в статское, наведается к вам и, пока будет удовлетворять своё любопытство по поводу одного из товаров лавки, узнает у вас последние новости. Только без увиливаний и задержек.       - Не волнуйтесь, ваше высокоблагородие, подобное не в моих привычках.              Хилков не подал виду, но от чего-то ощущалось куда меньше напряжения, когда Гранина обращалась к нему по имени-отчеству. Куда приземлённее, что ли. Впрочем, выбор обращения он оставил на усмотрение самой салюки.              Выдержавшая паузу Серафима повернулась к служанке, после увиденного ставшей в глазах Хилкова не только тихой, но и боевитой. Гранина что-то торопливо приказала Аямэ, на что ризеншнауцер недоверчиво прищурился – уж больно непривычным казался его уху язык страны Восходящего Солнца.       - А что с этой штуковиной делать? – вновь перейдя на русский, спросила Фима, когда Аямэ передала ей злосчастный медальон с ониксовой розой на крышке. – Из-за неё, вернее, из-за её содержимого весь сыр-бор.       Хилков пару раз провёл пальцем у брови, словно почесав её от задумчивости, и взял побрякушку из рук Граниной. Достаточно рассмотрев медальон, он запустил другую руку в свой карман, и через пару мгновений снова послышалось тихое звяканье металла. «Дубликат» – сразу поняла Серафима, когда Хилков достал полную копию «Чёрной Розы». Лишь при тщательном рассмотрении бросалось в глаза, что металл копии чуть более новый.       - На всякий случай снабдим вас копией, Серафима Андреевна.       - Наш пострел везде поспел, – салюки даже слегка улыбнулась. – Когда успели?       - Когда я наведался за вами в участок, меня сопровождал мой помощник, который сделал слепок в мастике. Ну а пока вы думали, напрягли наших мастеров. Пришлось, конечно, заставить их поработать в темпе вальса, но эти кудесники не зря свой хлеб едят.              Подбросив оригинальный медальон, он ловко обмотал его цепочку вокруг ладони, после чего поинтересовался, есть Серафиме что-то ещё сказать по поводу содержимого безделушки. Очевидно было, что медальон, хоть и выделялся красивой ониксовой отделкой, вряд ли бы мог стать причиной истории, за которой взялся жандармский корпус.       - Хорошо, что вы не успели его убрать, Валентин Саввич. Самое интересное скрыто внутри. Позвольте показать.       Жандарм вытянул руку с оригинальным украшением, и салюки быстренько открыла потайную крышечку, достав из неё записку с шифром.       - Этим вашим негодяям явно нужнее это, чем «роза».       - Определённо, Серафима Андреевна, определённо… – вполголоса ответил Хилков, разглядывая теперь уже спрятанное послание. – Есть предположение, что это за отверстия?       - Не знаю, я пыталась понять. – пожала плечами Фима. – Дырочки эти слишком разнесены друг от друга, не получается ни какой-то аккуратной фигуры, ни какой-нибудь, прости господи, пентаграммы. А то кто знает, может, это вовсе не злокозненный заговор, – она на секунду заговорила с театральным пафосом. – а скорее какие-то сектанты?       Хилков, однако, быстро нашёл, чем парировать теорию Граниной.       - Сектанты, которые владеют немецким. А впрочем… ходила одно время теория, что среди них мог быть и подданный кайзера, но это вилами по воде писано…              Здесь Хилков всё же допустил не самую профессиональную поблажку, сказав Серафиме чуть больше того, что ей следовало знать. Версия о том, что за всей этой историей стоит немецкий подданный, в самом деле была, но салюки это знать не следовало. Подполковнику оставалось только незаметно прикусить кончик языка и пожурить неуступчивую совесть – видимо, это она так ему припоминает недавний выбор аргумента силы.              Умей Серафима читать мысли или эмоции, она бы, возможно, и оценила подобный жест откровенности, пусть и непреднамеренный. Однако салюки в тот момент чем-то похожим ответить не решилась. Она вообще не была уверена, насколько откровенным может быть профессиональный ищейка, в буквальном и переносном смысле.       Она недоговорила, что распознала в наборе цифр и букв латиницей шифр, который ей не дался. Акцент Фима сделала лишь на фразе про ожидающих рая и познающих горе.       - Может, это какой-то пароль и отзыв на него, – предположила салюки. – Либо предназначенный для них, либо эти нехорошие звери хотят куда-то проникнуть и вызнали кодовые слова. В общем, пока это сравнимо с гаданием на кофейной гуще.              Хилков какое-то время молчал, и Фима уже начала рассматривать вариант, что её небольшая недосказанность разоблачена, однако ризеншнауцер сказал, что больше сведений на текущий момент они вряд ли выудят. Некоторое удивление Граниной жандарм парировал, сказав: «Ну, в нашем деле не каждый день натыкаешься на Клондайк с уликами, которые выведут сразу к атаману шайки взломщиков или лидеру контрабандистов».       - В таком случае, буду ждать от вас известий. – встав со скамьи, напоследок сказал Валентин Савич. – И ваших новых положительных ответов.       Гранина скрестила руки на груди, помотав головой.       - Имейте совесть, Валентин Савич, – хмыкнула салюки.              И опять же: Серафима не спешила записывать Хилкова в недруги, но когда жандарм скрылся за дверью зала, ощутила прилив спокойствия. Всё-таки и приятным спутником она его вряд ли назвала бы. Впрочем, от этих мыслей салюки быстро дистанцировалась, когда в раздевалке вокруг неё вовсю сновала старательная Аямэ.       - Была б твоя воля, я бы просто могла стоять по стойке «смирно» с раскинутыми в сторону руками, а ты бы с меня всё снимала, а потом одевала, – улыбнулась Фима. Вроде бы уже не раз высказывала служанке мечты подобную мысль, а почему-то никак не надоедало.       - Госпожа заблаговолит – сделаю и так, – решительно заявила Аямэ, когда салюки закончила поправлять блузку и пригладила блумерсы (сегодня выбор снова пал на них).       «Хех, надо же, ещё и словечко какое подучила. Чудо, да и только, – улыбнулась Фима. – Вроде с такой помощницей совсем недолго размякнуть, но куда мне теперь без неё».              Неторопливо шагая по привычному маршруту, Серафима жалела только о том, что не взяла зонтик или шляпу с полями пошире. Перед выходом из дома салюки несколько раз выглядывала в окно, подбирая одёжку по погоде. Вроде бы и нагнало облаков, солнце не так изводило Одессу жарой, но сейчас снова подгоняло идти в тени домов и деревьев, если таковые попадались.       Попадались, однако, и более приятные вещи. Тем же лоточникам, продающим мороженое, жаловаться приходилось куда меньше. Завидев очередного торговца прохладительной сладостью, Фима уже подумывала ещё раз потратиться, но затем призадумалась.              - А может, для разнообразия пройдёмся до кафе «Фанкони»? – предложила Гранина. – Я бы не отказалась от лимонада. Либо же можем просто кофе попить.       - Если будет миндальное печенье, я не откажусь, – Аямэ заметно оживилась. Большой тягой к сладкому она, как и Фима, не слишком выделялась, но если уж выпадал шанс себя побаловать, не упускала его.       - Это ж «Фанкони», у них такое точно найдётся. Только чур не увлекаться – не хочу отказываться от ужина в твоём исполнении.       - Безусловно, моя госпожа. Я недавно купила риса, так что можете ждать ваши любимые онигири на ужин.              

***

      Уже не первый раз во всей этой истории словно срабатывал неписанный закон вселенского равновесия: «Если у кого-то что-то прибывает, то у кого-то что-то убывает». Пока Серафима и Аямэ увлечённо выбирали варианты ужина, в своём офисе Павел Эмилевич железно уверился, что вскоре изрядно потратится на аспирин. От текущего развития дел головная боль норовила стать перманентным явлением. Или же раздражение.              - Найдутся ли ещё колкости, чтобы описать этот идиотизм во всей красе? – задавался риторическим вопросом степной кот, то крутя в руке, то сильно сжимая карандаш. – Сколько ещё зверей понадобится, чтобы просто передать маленький серебряный медальончик по нужному адресу?              Слушавшему подобные пространные изречения Константину Платоновичу, оставалось только развести руками. Его сложившееся положение приводило в не меньшую досаду, особенно после новостей, что Гранина не только не спасовала перед уговорами, но и каким-то образом выстояла против двух маститых «фартовых». Спаниель не был знатоком японских пословиц, но тоже начинал склоняться к мысли, что проблема приобретала характер неразрешимой, и лучше бросить её решение от греха подальше.              Однако объяснить это Павлу Эмилевичу едва бы удалось.       - Наверное, столько же, сколько совладает с этой вашей антикварщицей, – при ответе Константин, собственно, и развёл руками. – Это ж вроде Чудо-женщина. Был вроде такой слушок. Если это она и есть, такого происшествия стоило ожидать.       Вместо ответа послышался сначала треск, а потом резкий щелчок, после чего карандаш в руке Павла Эмилевича переломился на две неравные половинки. Слишком уж сильно кот надавил на него большим пальцем.       - Друг мой, когда Рамзес Великий – был такой египетский царь – опустошил Сирию, это было происшествие, – скривился Павел, проговорив наигранно спокойным тоном, а затем обрушившись короткой тирадой: - А вот вы – полная катастрофа! Как две женщины без всякой помощи со стороны могли не испугаться двух вооружённых зверей и ещё дать им отпор? Твои удальцы, вроде как, уже видят небо в клеточку.       - Ручками отбились, Павел Эмилевич, – зло бросил спаниель. – Меня там не было, но я уже готов поверить во всякое.              - А в то, что нам головы скоро поотрывают, ты тоже готов поверить?! – кот едва не хлопнул по столу. – Первый раз – ещё ладно, такие казусы в самом деле могут случаться. Второй раз – уже повод подумать, доверять ли вам снова, но три – это же полная катастрофа…       Константин Платонович и был бы рад сказать что-нибудь в свою защиту, да только чем теперь парировать-то. Либо у владельца этой серебряной побрякушки какое-то затмение мыслей, раз Павел Эмилевич теперь такими карами грозит, либо само изделие какое-то совсем исключительное, чтобы из-за него разводить такие страсти. Чёрт их разберёт, как и Гранину эту, неведомо откуда взявшуюся…              Степной кот, раздражённо что-то протянув, наклонился, чтобы убрать упавший под стол обломок карандаша, а затем начал массировать пальцами виски, пытаясь как-то совладать с неимоверной злостью.       - Что ж теперь с вами со всеми делать… – вздохнул он. Уверенный, лощёный и вполне преуспевающий, он был в шаге от того, чтобы не поплыть, как варенье в банке. Или чтобы не огреть кого-нибудь письменным набором.       Константин Платонович выдал только протяжное «Хм…», вдобавок почесав за ухом.       - На месте того, кому эта вещица принадлежала, я бы уже лесом послал. Да, это серебро, все дела, но так и совсем нахлобучить могут. Если не эта Гранина, так кто-нибудь ещё поопаснее.              Павел Эмилевич, не поворачивая головы, недобро глянул на подчинённого, но не от того, что тот сморозил глупость. Проблема как раз была в том, что его предложение имело место, но отнюдь не избавляло от всех проблем, и степного кота это жутко выводило из себя.       Его подчинённый уже был готов к новой волне гнева и в какой-то мере её получил. Правда, сначала Павел Эмилевич выложил на стол и толкнул в его сторону серебряный четвертак.       - Всё, уйди лучше, бога ради… – устало вздохнул кот, отвернувшись в сторону и снова стал массировать виски.       Видимо, уже совсем ситуация хорошего зверя довела до ручки, решил Константин, переведя взгляд с начальника на двадцать пять копеек, потом ещё раз. Монета в итоге отправилась в карман спаниеля. Причин отказываться у него не было, а по части злосчастной побрякушки он считал, что перепробовал все возможные методы, и кнут, и пряник. Пусть дальше начальство изыскивает решения и носится с медальоном, как с писаной торбой.              Павел Эмилевич, когда закрылась дверь в кабинет, ещё какое-то время провёл неподвижно, как статуя, устремив полный непонимания взгляд в произвольную точку пространства. Раз за разом всплывал один и тот же вопрос: в какой момент такое простое дельце зашло в такой тупик. И сразу ещё один: зачем он вообще дал себя в это втянуть? Должно было выйти даже быстрее, чем блиц в шахматах, а получается какой-то перманентный мат.       Нет, наверное, прав всё-таки псовый коллега: пускай заказчик сам идёт с этой своей розой к истокам эволюции. Если даже банальная курьерская доставка выливается в такой геморрой, то кто знает, что ещё могут поручить потом. Нет, пусть лучше попозже, подкопив, отдохнёт в Кисловодске, например, чем сейчас сорвёт обещанный куш и отдохнёт в Ницце.              Дойдя до телефона и набрав уже знакомый номер, кот вдохнул поглубже, избавляясь от колебаний в мыслях. А они несомненно будут при не самых дружелюбных ответах с той стороны линии.       - Говорите, – скупо протрещал динамик.       - У нас неприятности. Вернее, теперь уже у вас, – заявил Павел Эмилевич.       - В каком смысле?       - В прямом. Доставка не состоялась, а все попытки вернуть требуемое окончились ничем.       - Вы ведь понимаете, что наш общий знакомый не будет в восторге. Как и то, какая важность кроется в розе.       - Могу представить, – кивнул кот. – Но игра явно не стоит ни моих сил, ни, тем более, времени. Аванс свой пускай себе оставляет, а с меня хватит.              Он бы не удивился, если бы где-то в архиве сейчас сгорело предписание по деловой этике, но порой возникают такие ситуации, что даже очень терпеливые звери теряют терпение. Это явно была одна из них.              - Ну ладно. Прискорбно, конечно, наше сотрудничество обещало быть плодотворным.       - Польщён, но это делу вряд ли поможет. Я всё сказал.       И повесил трубку. Если от предыдущих его высказываний руководство по этике не воспламенилось, то ещё и не самое лицеприятное действие точно бы обратило его в пепел. Впрочем, теперь уже Павел Эмилевич об этом не думал. Ослабив воротник, он решил спуститься в буфет при редакции. Лишь бы там осталось хоть немного квасу, а то никакого спасения от этой духоты…              

***

      Для старшего городового Винокурова очередной день поначалу ничем не выделялся из череды десятков таких же. В разгар лета даже Одессу, некогда «штаб» Соньки Золотой ручки, словно размаривало от зноя, так что течение жизни ощутимо замедлялось.              Да и ему самому явно не было резона нестись куда-то как паровоз: он, степенный и представительный серна, уже поднялся по служебной лестнице на верхнюю ступеньку. Дальше двигаться некуда, офицером ему не быть. единственная радость – съём собственного угла у многодетной семьи на последнем этаже доходного дома.              В остальном – служба по десять часов, выходной раз в месяц, в мороз и жару. Ни будущего, ни света, ни радости, тяни лямку и головы не поднимай. Винокуров не вспоминал, что призван защищать общество и закон. Просто жил, как мог. А потому брал там, где мог, и с кого только мог. Старший городовой потихоньку откладывал денежку, добытую по-всякому, и мечтал об одном: купить домик в деревне, жениться, а в самом утопическом случае открыть небольшую винокурню. Тогда бы фамилия говорящей стала.              Но это всё сладкие грёзы, а в мире простых смертных приходилось сталкиваться с чем-то более скучным и невыразительным. Например, со степным котом, что разлёгся на близлежащей скамье. Мда уж: одет вроде в приличный костюм-двойку, может даже английского сукна, а растянулся как иной гуляка, перебравший с горячительным на вчерашней попойке.       Серна устало выдохнул, подошёл к господину и, натянув доброжелательную улыбку, потряс за плечо. Ответа не последовало. Тогда Винокуров повторил попытку, но уже более напористо.       - Уважаемый, лучше не наглейте, крайне не хотелось бы… – прокашлявшись, стал напирать городовой, но завершить предупреждение не успел. От очередного толчка степной кот безвольно завалился на бок, так что быстро стало понятно – жара или крепкое спиртное тут не при чём. Более того, когда городовой бросил взгляд на его спину, то вскорости обнаружил у поясницы небольшое бурое пятнышко и ещё меньший прокол ткани в этом месте.       - Хоспаде всесвятый… – сорвалось с уст Винокурова, отшатнувшегося на шаг в сторону.              Но как быстро его охватила оторопь, так же быстро вернулось самообладание, и серна быстро достал свисток, нарушив тишину округи протяжной трелью. По свистку общей тревоги он собрал всех постовых, что были в округе.       - Как можно живее оцепить место на десять шагов, – торопливо инструктировал серна. – Кто будет любопытствовать, тех спроваживайте прочь, газетчиков – тем более.