Кровные вассалы Дома Молний

На следующий день Дара не планировала появляться на «кафедре, которая не получилась». Но в университет ехать всё же пришлось: установочная сессия — дело несложное, но обязательное. Нужно было показаться всем преподавателям, узнать их электронные почты и, самое главное, выяснить, кто станет её научным руководителем. В списках магистрантов её ещё не было. Пробормотав чтото про документы, которые вотвот должны донести, Дара села в аудитории возле окна и попыталась вникнуть в то, о чём шла речь. Техническая магистратура ей была не нужна: в технической части она и так разбиралась. Ей хотелось экономики, управления проектами — того, что выделит её среди обычных механиков и сделает полноценным управленцем. Ну и того самого KPI кафедры, который она обещала подтянуть, если бы её взяли к «молодому оленю». Но договориться с Савиньяком не получилось. Дара владела базовыми знаниями и прекрасно понимала, куда попала, так что особо вникать не приходилось. Просто в одной аудитории собрали всех магистрантов университета. Девушка рассчитывала управиться максимум за тричетыре дня: она не любила надолго оставлять семью, дом и, главное, работу. У неё был свой бизнес, капитал и идеи, но она дала слово своей кафедре — взять курс по экономике. И вот теперь споткнулась о Лионеля Робертовича. Ей ведь все об этом говорили: его не уговорить. А даже если и удастся както склонить на свою сторону, нет никакой гарантии, что перевод всётаки состоится. Теперь эти предупреждения звучали в голове с горькой правотой. Лёгкая апатия потихоньку опускалась на плечи, словно тяжёлый, но привычный плащ: всё шло не так, как хотелось, и спорить с этим не было сил. Дара любила Владивосток — прожила в нём одиннадцать прекрасных лет. Но в какойто момент город перестал иметь для неё прежнее значение, и она уехала обратно на свой далёкий и холодный остров. И сейчас, сидя в душной аудитории, она вдруг почувствовала, что эта дорога — туда и обратно — стала чемто вроде замкнутого круга, из которого пока не находилось выхода. Окна аудитории выходили как раз на ректорский вход в университет и парковку преподавательского состава. Около половины десятого утра туда подъехал белый трёхсотый «Крузак». Из него вышел он… Дару аж затрясло от этой безупречности — от бордовых оттенков пальто, от идеально уложенной стрижки, от оправы солнцезащитных очков, в которой читалась не мода, а статус. В руках — кожаный портфель для документов, будто даже бумаги у него должны выглядеть дорого. Он шёл бодро, чётко — не маршем, но так, что чувствовалась вышколенная осанка, годами отточенная манера держаться. Не шёл — скорее шествовал, словно занимал пространство по праву, не спрашивая разрешения. Как человек, который с детства знал: на него смотрят, и научился делать так, чтобы взгляд не скользил мимо. Лионель поднялся по крыльцу, придержал дверь студенткам, выходившим навстречу, поздоровался сдержанным кивком и скрылся из виду. Дара стиснула зубы, глядя ему вслед. Она чувствовала, как внутри поднимается колючее раздражение — то самое, что рождается от ощущения полной несовместимости. Этот человек был не из её круга, не из её мира, где всё доставалось трудом и умением договариваться, а не фамильными связями и врождённой уверенностью. И бесила именно эта невозмутимая выверенность, этот вечный холод в глазах, будто эмоции — это чтото лишнее, недостойное его уровня. «Годами и поколениями отработанная осанка, манера, стиль, — пронеслось у неё в голове. — А я пробивалась туда, где каждый шаг приходилось выкупать ценой, которую ты даже не представляешь. И не потому, что я хуже. Просто у нас разные валюты. Она сжала пальцы в кулак, потом заставила себя разжать — не хотела, чтобы кто‑нибудь заметил, как сильно её это цепляет. В аудитории привычно гудел голос преподавателя, шуршали листы, кто‑то тихо смеялся на задних рядах, а для Дары весь этот привычный шум будто приглушился, оставив только эту звенящую внутри несогласованность. И тут в сознании жёстко, почти грубо, всплыла та самая мысль, которую она обычно гнала прочь, но сегодня она не желала прятаться: «То, что тебе повезло прикоснуться к деньгам и не самым приятным способом заработать свой капитал, не меняет сути: ты всё равно останешься бродяжкой, думая, что минет — не повод для знакомства…» Дара перевела взгляд на преподавателя и с поддельным интересом начала слушать — кивала в такт словам, делала вид, что конспектирует, хотя строчки на странице всё равно сливались в одну серую полосу. Примерно через сорок минут в аудиторию зашёл куратор группы, подошёл к преподавателю, показал какие‑то документы и попросил обновить списки на портале. Даре стало любопытно, и она незаметно достала телефон, чтобы проверить, в какой группе отображается её профиль. «Вы серьёзно?!» — телефон чуть не выпал из рук. В графе направления чёрным по белому значилось: «Магистратура Института международного бизнеса, экономики и управления». Значит, можно через три дня, как закончится установочная сессия, лететь домой. Сердце на секунду подпрыгнуло, а потом ухнуло вниз — смешанное чувство облегчения и странной неловкости. «Сделал, не подвёл, ледышка ты снобская! А я‑то с тобой уже попрощалась, а тут придётся учиться. Или ему действительно нужен этот KPI?» — мысль пронеслась колючей искрой. Куратор коротко познакомился с группой, а в самом конце, будто между делом, попросил Дару зайти на кафедру и забрать оригиналы документов. «Чёрт», — это в планы абсолютно не входило. На кафедре она планировала появиться примерно никогда, а при изменившихся обстоятельствах — ну, скажем, через полгода. Улыбнувшись так, чтобы улыбка выглядела искренне, девушка пообещала, что обязательно зайдёт, и тут же отвернулась к окну, пряча внезапную растерянность. После третьей пары она пошла тем же коридором. Но не по вечернему и пустому университету, как было прошлым вечером, а днём, когда здание будто дышало на полную: в коридорах сновали студенты, звенели голоса, хлопали двери, из аудиторий доносились обрывки лекций — всё жило, спешило, сталкивалось. Дара любила этот гул своего универа — тут была её любимая техническая кафедра, где всё было понятно: формулы не лгали, расчёты не играли в молчанку, а задачи либо решались, либо нет. Тут она чувствовала себя на своём месте. Но жизнь сложилась иначе: пришлось получать экономическую ступень, будто её пересадили из уютного, привычного купе в вагон с незнакомыми попутчиками. Постучав в дверь, она зашла в уже знакомую аудиторию. Первым делом взгляд невольно метнулся к самой дальней двери — в кабинет заведующего. Она была приоткрыта, и Дара невольно усмехнулась: будто приглашала войти, хотя на деле скрывала за собой совсем не гостеприимство. На кафедре кипела обычная будничная суета: кто‑то стучал по клавиатуре, кто‑то шуршал папками, кто‑то тихо спорил по телефону. — Добрый день, — громко сказала девушка, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не как просьба о пощаде. — Мне нужно забрать оригиналы документов после перевода. Где я могу это сделать? В помещении все на секунду повернули головы к ней — как волна, которая набегает и тут же откатывается обратно, — и сразу же продолжили заниматься своими делами. Только взрослая дама лет пятидесяти, с «боевым» маникюром и примерно таким же макияжем, восседавшая у самой двери Лионеля, подзывающим жестом, словно собаку, поманила Дару к себе. — Фамилия? — спросила она, не поднимая глаз, будто уже знала ответ и он ей заранее не нравился. Дара назвала. Цербер, охраняющий врата в это царство, был подобран отменный: тучная фигура будто нарочно загораживала проход, а взгляд обещал, что просто так баррикаду не пройдёшь. Дара мысленно усмехнулась: «Савиньяк явно знает толк в обороне. Интересно, он её сам выбрал или она досталась от предыдущего владельца? И сколько студенток и студентов сбежали отсюда в слезах, так и не добравшись до кабинета?» Тем не менее «тётушка» церемониться не собиралась. Наконец подняла глаза на девушку и самым противным, нарочито спокойным голосом отчеканила: — На эту фамилию оригиналов нет. — Возможно, тут какое‑то недопонимание, — Дара старалась говорить ровно, но слова выходили чуть скомканными, будто она сама не верила в то, что говорит. — Мне на первой паре куратор сказал, что всё готово и нужно подойти забрать. — Значит, ещё не готово! — фраза прозвучала как финальный аккорд, после которого любые возражения были лишними. Дара на секунду замерла, чувствуя, как внутри поднимается привычная волна упрямства — хотелось спорить, доказывать, требовать, чтобы кто‑нибудь наконец посмотрел на неё не как на строчку в списке, а как на человека. Но она сдержалась. Кивнула, будто принимая этот сухой отказ как должное, и уже собралась идти к выходу. В проёме кабинета возник Лионель Робертович. Холодным, почти неживым взглядом скользнул по Даре и секретарше — будто видел не людей, а помехи в кадре. Швырнул папку на стол, развернулся и захлопнул дверь — чётко, без лишнего шума, но так, что воздух будто заледенел. Повисла тишина. Дара растерянно моргнула: — Вот и готовы документы… Секретарша, едва моргнув, буднично бросила: — Их нужно заверить. Через два дня заберёте у куратора. Дара кивнула, сжимая ремешок сумки. Теперь она точно знала: этот лёд не растопить ни улыбкой, ни слезами. Она снова посмотрела на закрытую дверь, за которой сейчас был Лионель Робертович, и тихо выдохнула. Коридор снова поглотил её, смешал с толпой, спрятал среди чужих разговоров и спешных шагов.

***

Лионель любил свой кабинет — за тишину, за порядок, за то, что здесь всё подчинялось его правилам. И особенно — за окно на восток. Пусть отсюда не было видно моря, зато были рассветы: солнце било в стёкла, заливая комнату тёплым светом, и город внизу просыпался, начинал свою суетливую гонку. Он обожал свой утренний ритуал: чашка кофе, пять минут покоя, когда можно просто стоять и смотреть, как жизнь течёт мимо. За закрытой дверью грозно звучал голос секретаря: «Сейчас нельзя, занят!» — и это тоже было частью порядка. Вот и сейчас он стоял у окна, вдыхая прохладу приморской осени, которая всё ещё хранила летнее тепло. Студентки в лёгких нарядах спешили по тротуару, смеялись, что‑то показывали друг другу в телефонах. Сонные ребята вываливались из автобуса, сбивались в кучки у центрального входа. Всё как всегда — привычная, почти убаюкивающая рутина. И вдруг взгляд зацепился за знакомое: бордово‑винную юбку‑карандаш. Она врезалась в память не только цветом — тот самый оттенок, который мама любила и который преследовал его с детства, — но и тем, как эта девушка её носила. Тогда — с каблуками и пиджаком, сейчас — с футболкой и кроссовками. «Как можно юбку с кроссовками?» — мысль скользнула по краю сознания, не раздражая, а скорее удивляя. Дара шагала быстро, прижимая к себе планшет; сумка билась о бедро в такт торопливым шагам. Подбежала к белому «Гелендвагену», ловко села за руль, бросила короткий взгляд в зеркала. Движения чёткие, уверенные, без лишней суеты. Выехала с парковки и умчалась вверх по улице Гоголя — быстро, но не безрассудно. Лионель чуть задержал взгляд на удаляющейся машине, потом медленно отступил от окна и вернулся к столу. Поставил чашку, сел в кресло, привычно проверил почту. Всё как обычно. Только где‑то на периферии сознания осталась эта деталь — бордово‑винная юбка, кроссовки, уверенная посадка за рулём. Не эмоция, не всплеск — скорее тихий щелчок внимания: «Интересно». Не потому, что она пыталась его впечатлить. А потому, что делала всё по‑своему — и при этом не ошибалась в мелочах. Он открыл папку с её документами, пробежал глазами по строчкам, задержался на расчётах по транспортной нагрузке. Потом чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то внутри, и тихо, почти беззвучно, произнёс: — Посмотрим, что ты сможешь сделать с этим KPI. И снова вернулся к работе — ровно, спокойно, без суеты. Но теперь в этом спокойствии был новый вектор — не холод, а ожидание. «Ну и машины у них там, на транспортной кафедре», — подумал Лионель Робертович. Кофе пить уже не хотелось. Хотелось узнать, как смотрится на кожаных сиденьях «Гелендвагена» эта бордовая юбка.