Кровные вассалы Дома Молний

Лионелю не очень нравился его новый кабинет в ректорате. Во‑первых, окна выходили на теневую сторону — из них открывался вид лишь на парковку и служебный вход для преподавателей. Во‑вторых, солнце вставало и садилось где‑то за зданиями: ни моря, ни даже проблеска света Ли не видел. Это угнетало: раньше он любил пить утренний кофе, любуясь горизонтом, а теперь его взгляд упирался в совещательный стол, закрытые жалюзи и глухую дверь. Полки с книгами, кофемашина — всё, что хоть как‑то оживляло пространство. Да, теперь у него был личный помощник: Ли перевёл на эту должность Селину. По факту она занималась лишь бумажной работой, но при этом умудрялась создавать в ректорате тот самый «флер» — густо растущие слухи, которые витали по коридорам, как осенний туман над бухтой. Ли понимал: вскоре придётся пожинать плоды этих разговоров. В чью пользу они обернутся — вопрос второстепенный. Главное — не дать им выйти из‑под контроля. Он окинул взглядом стерильные стены. Кабинет был современным, хорошо оснащённым — но в нём не было жизни. Ли мысленно прикинул: можно заказать живые растения, поменять освещение, повесить карту мира или гравюру с видом на море. Но тут же одёрнул себя. Сейчас не время для эстетики. Впереди — согласование бюджета на следующий год, переговоры с попечителями, аудит кафедр. Ошибаться нельзя: один неверный шаг и все, приплыли, господин командующий. Райнштайнеру можно было бы доверить обустройство пространства — у того был близкий к Лионелю вкус. Но поручать такое заведующему кафедры? Не по рангу. Да и не до того. Приморская осень брала своё: солнца всё меньше, световой день всё короче. Ли отложил бумаги, налил себе кофе из одинокой кофемашины и посмотрел на часы. Впереди — три совещания, два доклада и десяток решений, от которых зависело будущее университета. А кабинет… кабинет подождёт. Пока главное — не потерять почву под ногами в этой новой роли. Но планам Ли помешали. После требовательного и такого знакомого стука, не дожидаясь приглашения, дверь распахнулась. Чётким армейским шагом в кабинет зашёл Ми, высокий, широкоплечий, в слегка расстёгнутом пиджаке. За его спиной озадаченно мелькала Селина. Замыкал процессию Ойген. — Всё нормально, Селина. Вы можете идти, — Ли не повысил голоса, но в нём звучала привычная властность. Он дождался, пока за девушкой закроется дверь. — Ты мог бы пропустить даму вперёд, — нанёс первый удар Ли, взгляд оставался спокойным, почти бесстрастным. Он был воплощением линии Рафиано: холодный ум, безупречный контроль, ни тени лишней эмоции. В семье его давно прозвали Змеем — ещё с детства, за эту самую отстранённость. «Ненастоящий Савиньяк», — шутили родственники. Ведь все Савиньяки — эмоциональные, взрывные, живые. А Ли пошёл в мать. — Не нуди, братец, — Эмиль уже подтаскивал к столу стул, небрежно отбрасывая папку с документами в сторону. — Нельзя мне к тебе! И ведь глазами смотрит, и понимает, что меня не остановить, но, видите ли, — нельзя к тебе! — он хохотнул, плюхнулся на стул и тут же начал крутить в руках перекидной календарь Ли. — Селина просто выполняла свою работу, — вмешался Райнштайнер. — Лионель, я могу… — он вопросительно ткнул пальцем в кофемашину. — Да, конечно. В бюро сервиз, ты будешь? — Ли спросил у брата, кивая в сторону Райнштайнера. — Неа, — Эмиль махнул рукой, продолжая листать календарь. — Гиперактивный ты наш, — Ли оскалился, но без злости, скорее с усталой иронией, готовясь уворачиваться. Сколько предметов полетало в Ли от Ми за их совместную бурную молодость и юношество, было не сосчитать. Ми кидал в Ли за его длинный змеиный язык — кроссовками, сумками, телефонами, мячами и даже гантелями. Один раз был арбуз и головка изысканного сыра — за что оба получили от дядюшки Бертрама. На этот раз Ми не смог оторвать календарь от держателя, а кидать одним, хоть и скомканным в кулак огрызком, он не стал. Вместо этого он показал брату язык и улыбнулся. Лионель едва заметно сжал губы. Как он хотел показать ему язык в ответ! Но Лионелю такого делать было нельзя — Змей не может вести себя как мальчишка. Он лишь чуть приподнял бровь, давая понять, что оценил выходку. — Вообще‑то, змеиный мой братик, — Эмиль достал из внутреннего кармана пиджака конверт с судебным постановлением и протянул его Ли, — мы пришли к тебе по делу. Райнштайнер, справившись с кофе, сел напротив Эмиля за совещательный стол. Деликатно поставил чашечку, аккуратно сложил руки перед собой, ожидая развития событий. — Тут постановление на «вышку» — твоего Андрэ Фонтена, — Эмиль тянет брату пухлый конверт, в котором лежат сложенные втрое судебные документы. — И не просто так, а с отягчающими: растрата, злоупотребление, подлог. Весь букет. — Забавное совпадение, — поддерживает Ойген. — Он ходил на твои семинары, ты в курсе? — Райнштайнер вопросительно посмотрел на Ли. Тот в ответ только пожал плечами: — На этих семинарах народа всегда битком. Я не помню и четверти людей. Говорить о том, что я его знаю… Это слишком. Тут в приёмной раздался какойто шум, крики. Мужчины синхронно повернулись в сторону двери. — Я посмотрю, — кивнул, вставая, Райнштайнер, но тут дверь отворилась, и Селина железным тоном вопросила: — Лионель Робертович, к вам тут… студентка, по неотложному, в её понимании, делу. — Селина, с вами всё хорошо? — Ойген уже оказался на пороге и заглянул Селине в глаза.— Да, конечно. Просто немного громко получилось, извините. — Хорошо, пусть заходит. Селина, идите выпейте кофе и успокойтесь. Мы справимся без вашей помощи, — Лионель механически взял конверт , все еще лежавший на столе и, не опуская на него глаз, скинул в верхний ящик. Райнштайнер так и остался стоять на пороге, когда в кабинет зашла студентка третьего курса Гизелла Фок Дахе. Она впорхнула в комнату — резкими, нервными движениями, будто каждая секунда промедления причиняла ей физическую боль. Вся в черном, крупные кольца в ушах покачивались, как маятники. Лицо — будто маска: тщательно уложенные брови, сжатые пухлые губы, нарочито драматичная мимика. Ногти, длинные и острые, блеснули металлом, когда она вскинула руки. — Лионель Робертович, вы понимаете, что вы творите! Вы ломаете человеческую судьбу! Причём не одну, а сразу две! — девушка картинно заломила руки. — Присядьте, — спокойно сказал владелец кабинета, указывая на стул, — и объясните всё по порядку. В чём ваш вопрос? Гизелла опустилась на стул, но заламывать руки не перестала. Молчала, видимо, собиралась с мыслями — или ждала, что мужчины заговорят первыми. Лионель терпеливо ждал. Он окинул девушку взглядом: да, всё как он и подумал. Искусно сделанное лицо, нарочитая эмоциональность, показная драма. Такие, как она, привыкли добиваться своего криком и слезами. Но с ним этот номер не пройдёт. Главное, что бы не вспыхнул Эмиль. Райнштайнер, соблюдая субординацию промолчит точно. — Как вы могли так поступить с Андрэ?! Он заслуженный работник института, закончил тут кафедру, ходил на ваши семинары! Работал в департаменте! Вы его оболгали! Именно с вашей подачи завели это уголовное дело, и его могут посадить на 25 лет! Это рушит нашу с ним судьбу! — Уже посадили, — Лионель смотрел прямо и пока не повышал голоса. — И не по моей «подаче», а по результатам проверки. — Проверка — это фикция! Ее подстроили! — Гизелла вскочила со стула. — Андрэ никогда бы не стал воровать! Он благородный, честный, он… — Он перевёл 12,7 миллионов университетских средств на офшорный счёт, — перебил Лионель ровным тоном. — Использовал поддельные накладные, маскировал расходы по фиктивным контрактам. И да, он ходил на мои семинары. Именно там я заметил, что его вопросы выходят за рамки учебной программы. Слишком много интереса к бюджетным потокам. Гизелла побледнела, но быстро взяла себя в руки: — Вы просто завидуете его таланту! Он был лучшим! — Был, — согласился Лионель. — Пока не решил, что правила не для него. Университет не благотворительный фонд. Деньги студентов, преподавателей, попечителей — не игрушка для личных амбиций. Девушка сжала кулаки, губы задрожали, но она сдержалась. Вместо этого выпрямилась, поправила кольцо и бросила: — Вы ещё пожалеете. — Возможно, — кивнул Лионель. — Но не об этом решении. — И, Гизелла… постарайтесь впредь выбирать аргументы получше. Эмоции — не доказательство. Она убралась, громко хлопнув дверью. Эмиль, до этого молча наблюдавший за сценой, хмыкнул: — То есть ты его ещё и вычислил? — Я выявил нарушения, сообщил куда следует. Остальное — работа следствия. Спасибо Жермону, он знает, что делать в такие моменты. — Ну конвертик, ты уже можешь и не читать, всё, что до тебя имеет место быть, данная дама уже сообщила. 25 лет строгача, — Ми наконец оторвал календарь от подставки, но резона кинуть в брата уже не было. Эмиль грустно приделал конструкцию на место. — Ты всё ещё думаешь, что я слишком жёсткий? — Лионель слегка повернул голову к брату. — Да нет, — Эмиль пожал плечами. — Просто я бы сначала попытался поговорить с ним по‑дружески. Убедить вернуть деньги… — И дал бы ему время замести следы? Это не дружеская разборка, Ми. Это деньги университета. Эмиль помолчал, потом усмехнулся: — Змей ты и есть. Но, как всегда - прав. — Принципы либо есть, либо их нет, — твёрдо произнёс Лионель. Райнштайнер, все время стоявший у двери, осторожно сел на стул: — Лионель Робертович, может, стоит подготовить заявление для прессы? Чтобы пресечь слухи вокруг дела Фонтена. — Верно. Составьте черновик к завтрашнему утру. Подчеркните: университет не покрывает нарушения, независимо от статуса сотрудника. — Будет сделано. Лионель кивнул, открыл ноутбук и углубился в документы. Эмиль тихо постучал ладонью по столу: — Ладно, брат. Но хоть иногда будь чуть человечнее. — Я и так достаточно человечен, — не отрываясь от экрана, ответил Лионель. — Просто не позволяю эмоциям мешать делу. Эмиль покачал головой и направился к двери. Ойген молча поднялся. Лионель остался за столом — впереди ждали отчёты и решения. Он знал: в рабочих моментах он поступает правильно.

***

Вечер, Владивосток, начало подозрительно тёплой осени — будто природа решила напоследок устроить пляжную вечеринку перед зимой. Трудовой день подходил к концу. Ли устало растёр шею. Он уставился в экран смартфона. Приложение послушно показывало: Дара всё ещё в мастерской. Уже три часа. «Ну хоть не у Бешеного», — подумал Ли с облегчением, которое тут же сменилось лёгкой досадой. Он вытянул руки на заднем сиденье своего авто, размял плечи и мысленно повторил заготовленные фразы для разговора. Потом мысленно же их забраковал. Потом придумал новые. Потом снова забраковал. В общем, типичный предразговорный мандраж — спорт высших чинов. Забавляло то, что в рабочих вопросах Ли редко нервничал. С Дарой все часто шло не по плану. То, что Лионель практически силком пересадил Дару на тот самый «Хариер», который она полгода назад готовила для «клубных покатушек», радовало его до глубины души. Он даже пару раз за день открывал приложение просто ради удовольствия — проверить, где она. Нет, не из‑за ревности к клубам: ночи они проводили вместе — до недавнего времени. Проблема была в другом: Ротгер. Дара как‑то обмолвилась, что Ротгер — её идеальный типаж. «Очень удивительно, что у нас не сложилось», — добавила она с задумчивым вздохом. А потом ещё и добила: «Блондинов я никогда не любила». Лионель тогда поспешно укусил ее за мочку уха. Потому что блондин он. И муж. И ревнивец. Куда девалась холодная расчётливость, Ли не понимал. Завтра нужно привезти Дару на совещание к Росио. Новый проект. Зачем там она — загадка. Юрий Анатолич умеет заворачивать свои планы в такую многослойную обёртку, что до начинки добираешься, только когда фейерверк уже запущен. Как ее порадовать, может сережки ей подарить? Если она вообще захочет с ним говорить. Хотя с ней сережками не обойдешься, ей сразу «Феррари». «Автомобили и ФСБ? Серьёзно?» — мысленно хмыкнул Ли. По плану он должен был стать парадным генералом — тем, на кого стянут всё внимание, пока Ми с Росио провернут свои дела под шумок. Но потом Росио осенило, планы переиграли, а Ли остался с задачей «помириться» — или, как он изящно формулировал, «установить контакт заново». — Едем к Даре, в бокс на кунгасный, — бросил, старший из страших сыновей Артлетты, водителю. Тот молча кивнул — за годы работы он научился не удивляться странностям начальства. Когда Ли зашёл в автосервис, Дара сидела по‑японски, на коленях, перед машиной, будто возносила ей подношение. Ли на мгновение замер: сцена выглядела почти ритуальной. Он осторожно обошёл сбоку — девушка усиленно подгоняла по размеру бронепровода и колпачки, полностью поглощённая процессом. — Привет, — сказала Дара, не отрываясь от своего дела. — Как ты меня нашёл? — Ехал мимо, — Ли осмотрелся вокруг. В боксе ещё четверо человек, но все были усиленно заняты своими делами — будто специально не замечали его присутствия. Он почувствовал себя незваным гостем на чужой территории. — Ясно, — Дара по‑прежнему не отрывалась от работы. Разговор стремительно улетал в тупик. Ли сделал шаг вперёд, потом шаг назад. Руки пришлось засунуть в карманы. Обычно он держал ситуацию под контролем, но здесь, в этом пропитанном маслом пространстве, где каждый жест Дары говорил о том, что это ее территория, а он не понимал даже половины терминов, — он чувствовал себя школьником на экзамене по физике. — Нам нужно поговорить, — произнёс Ли, и голос прозвучал чуть тише, чем он рассчитывал. Дара что‑то подкрутила, отложила инструмент, но не подняла глаз: — Да, конечно. «Конечно» повисло в воздухе, как приговор. Ли поймал себя на мысли, что разглядывает её — как лежат волосы, собранные в высокий хвост, как сосредоточенно сведены брови. Ему нравилась эта покорная поза и не поднимающийся взгляд. Интересно, в такой позе связывают в шибари? Ли одёрнул себя мысленно. Это не то, о чём сейчас следовало думать. Дара закончила своё дело, очень легко поднялась из своей позы и полезла под открытый капот. — Обжимные подай, — попросила она Лионеля и протянула руку, по‑прежнему не глядя на него. — Что подать? — Ли впервые в жизни запаниковал рядом с Дарой. Он растерянно огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, какой из десятков инструментов на верстаке может быть «обжимным». — А, ладно, так сделаю, — девушка опять пропала под капотом авто. Несколько мгновений Ли стоял, чувствуя себя абсолютно бесполезным. Он — проректор университета, человек, привыкший к уважению и чёткой иерархии, — сейчас был просто лишним в этом мире точных механизмов и умелых рук. Дара вынырнула, посмотрела на свою работу и улыбнулась — искренне, без тени насмешки. Взяла тряпку и начала вытирать руки. — Всё, поехали, — сказала она. — Там и поговорим. Сейчас только переоденусь. Она наконец посмотрела на Ли — и на мгновение ему показалось, что сейчас последует та самая улыбка, которую он знал и любил: тёплая, чуть лукавая, предназначенная только ему. Но нет. Дара улыбнулась — искренне, открыто, но эта улыбка была направлена в никуда, словно адресована самой победе над упрямыми проводами. Она светилась удовлетворением от завершённой работы, и Ли отчётливо понял: он тут ни при чём. — Подожди меня на улице, — добавила она, уже разворачиваясь к стеллажу с одеждой. Ли успел сосчитать до четырёхсот, когда ворота бокса плавно поползли вверх. Через пару секунд в боксе громко завелся двигатель той самой машины, с которой возилась Дара. Машина медленно выехала из бокса. Дара остановилась, громко натянула ручник и вышла из машины — закрыть ворота. После быстро нырнула опять в машину и махнула рукой Савиньяку. Тот нехотя подошёл к машине и вопросительно поднял бровь. — Да садись уже! — Дара открыла пассажирскую дверь, вытягиваясь в салоне. — Я на этом не поеду, — процедил Ли. Но двигатель работал так громко, что девушка не могла это услышать. — Ну садись, это не больно. Тебе понравится, — Дара дерзко подняла подбородок. Ли в который раз подумал о том, что хочет оторвать ей голову — но скорее в восхищённо‑раздражённом ключе. Салон был маленьким, машина — очень низкой, старой и японской. Ли сел, вытянул ноги. Ему было неуютно. Спортивные «ковши» оказались жёсткими, будто отлитыми специально против его комфорта. — Ремни накидывай, — девушка ткнула пальцем в кучу непонятных ремней. — Ли, пожалуйста, побыстрее. Она помогла ему продеть руки, ловко застегнула большую металлическую бляшку в районе пупка. Движения — быстрые, точные, привычные. — А теперь бери и затягивай, — Дара показала движение, которым сама затянула ремни на себе. Лионель молча послушался и понял, что ему нечем дышать. Грудь сдавило так, будто он оказался в тисках. — Сильнее! Это до первого поворота неудобно, потом на ходу не подтянешь. — Куда мы…? — Ли попытался собраться с мыслями. Дара закатила глаза: — Ты хотел поговорить? Вот сейчас у нас будет время. Но мы опаздываем. Ли ещё раз дёрнул за лямки, затягивая гоночные ремни. А потом она тронулась с места — нежно, плавно. Мотор ревел, хоть ехали они не быстро. Да и куда гнать по территории мастерской? Дара выехала на дорогу, ловко вписалась в поворот, переключила передачу с чётким, почти музыкальным щелчком. Ли невольно залюбовался: каждое движение девушки было наполнено уверенностью, которой ему сейчас катастрофически не хватало. Он огляделся: минималистичная приборная панель, руль обмотан изолентой, на зеркале — дополнительные индикаторы. Всё здесь кричало: это её мир. Мир, где важны не регалии и должности, а умение чувствовать машину, предугадывать повороты, доверять инстинктам. — Ты с охраной? Или тачка там одна осталась? — не оборачиваясь, спросила Дара.— С водителем, — Ли кое как выдохнул, всё ещё трудно было дышать.— А, ну значит, играем в салочки. Ты им напиши, что мы через мост, и с Патрокла на Седанку. Пусть догоняют. Естественно, написать Ли ничего не успел. Дара резко добавила газу, машина рванула вперёд, встроилась в поток. Она вела легко, играючи — будто танцевала с машиной, а не просто ехала. Ли вжался в сиденье, пытаясь совладать с дыханием и осознать: он впервые видит Дару такой — полностью в своей стихии. Когда выехали на объездную, Дара наконец‑то нажала на педаль газа — дышать стало легче. После первого поворота на полном газу ремни казались вообще незастёгнутыми: настолько боковые и поперечные нагрузки вжимали в сиденье. Лионель невольно вцепился в боковую ручку двери. Скорость, рёв мотора, вибрация руля — всё это обрушилось разом, выбивая почву из‑под ног -это была полная потеря контроля. Лионелю нужно было или согласиться, что он сторонний наблюдатель, или вообще не садиться в авто. Но рядом Дара улыбалась, и это было отчётливо видно в тёмном салоне автомобиля. Мягкие огни вечерних фонарей кидали блики на её лицо — в них читались азарт и абсолютная уверенность. Газ в пол, довести до нужных оборотов — сцепление и лёгкий толчок переключения на следующую передачу. Старая японка вела себя достойно, отзываясь на каждое движение хозяйки. Удивляло и то, что в зеркале заднего вида Лионель не видел своего водителя и своего же современного, быстрого и надежного автомобиля. «Значит, серьёзно отстали», — мелькнула мысль. Они молча неслись по объездной дороге, пока не уткнулись в развязку на Седанке. Лионель чувствовал себя как после хорошей пробежки — будто вынырнул из проруби. Адреналин отпускал плавно, волнами: сначала отпустило плечи, потом руки перестали судорожно сжимать ремни, дыхание выровнялось. Это был адреналин чистой воды. Это было не страшно, он понимал, что они не разобьются, что девушка понимает абсолютно, что делает. Ли с трудом признался себе, что ему понравилось. Дара снизила скорость и плавно встроилась в ряд. Несколько секунд она молчала, глядя в зеркало заднего вида, потом бросила быстрый взгляд на Ли. — Говори, что ты хотел, — в голосе была сталь. Говорить с Ли ей не хотелось абсолютно. Она переключила передачу, поправила зеркало и добавила чуть тише: — У нас минут пятнадцать. Используй их с умом. — Ты нужна мне в новом проекте Росио, — Ли не стал юлить. — Без тебя он не имеет смысла. Дара лишь хмыкнула, не отрывая взгляда от дороги. Её пальцы легко скользили по рулю — так же нежно, как когда‑то скользили по его руке. Ли сжал челюсти, стараясь удержать голос ровным. Его бесило, что она так улыбается машине, так внимательна к каждому звуку мотора — и так холодна с ним. — Опять очередная схема, где я — расходный материал? — бросила она. — Спасибо, уже проходили. — Это не схема, — голос Ли стал жёстче, сдержаннее. — Это проект. Но я не знаю деталей. Всё завтра расскажет Росио. Нам нужен человек, который разбирается в технике не на уровне отчётов, а на уровне железа. Ты. Она чуть наклонила голову, будто взвешивая каждое слово, но смотреть на него по‑прежнему не спешила. Ли невольно скользнул взглядом по её запястью — и тут же заставил себя отвести глаза. Обручальный браслет был скрыт под манжетой куртки. Дара прятала его. И от этой мелкой, почти незаметной детали внутри у Ли всё сжималось. Он сам прятал свой браслет, особенно, когда нужно было выглядеть безупречно беспристрастным — но сейчас это казалось предательством. Будто они оба договорились не напоминать друг другу о том, что значат друг для друга слишком много. Он глубоко вдохнул, возвращая себе привычную маску собранности. — Я сам тебя завтра привезу, — сказал он неожиданно твёрдо, пресекая любые варианты отступления. — Не на твоей машине, со мной, мы поедем вместе. Дара резко глянула на него — в этом взгляде смешались удивление и раздражение. — Ты что, меня конвоируешь? — процедила она. — Не конвоирую, а гарантирую, что ты доедешь. И что тебя выслушают. Если после встречи скажешь «нет» — я отвезу тебя обратно. Без споров. Без давления. — Удобно, — наконец бросила она, и в голосе прозвучала усталая ирония. — Сначала «ты нужна», потом «я сам привезу». Ты уже так делал: давил ровно до той секунды, пока не понял, что переборщил. Но не об этом, ты реально веришь, что кто-то может отказать Росио в проекте? Ли закусил губу. Она была права. Они молчали какое-то время. Дара чуть крепче сжала руль, будто искала в нём опору. Машина вписалась в очередной поворот, и на мгновение Ли показалось, что он слышит, как она тихо выдыхает — будто борется с собой: — И что я получу? Очередной долг за «случайно» разбитую машину? — Дара произнесла это уже без прежнего напора, скорее по инерции, будто сама устала от этой фразы. — Кто и когда просил тебя вернуть деньги? Это только твои идеи, причём не самые лучшие, — Ли начинал закипать, но в этом гневе было больше горечи, чем ярости. Его бесило, что Дара пытается от него откупиться — будто деньгами можно закрыть то, что между ними нагромоздилось за эти дни. Она пожертвовала собой, отвела от него подозрения, а теперь ещё и деньги хочет вернуть, словно они чужие люди, едва знакомые, которым нужно строго свести дебет с кредитом. — Я скоро отдам, Ли. Скоро отдам. Я сломала — я возместила. По‑другому быть не должно, — повторила она упрямо, глядя в боковое стекло, где мелькали огни фонарей. И от этой её упрямой, почти механической правоты Ли становилось только больнее: она выстраивала между ними стену из принципов, за которыми пряталась от него самого. Он на секунду прикрыл глаза, сжал пальцами переносицу, будто хотел выдавить эту глухое, тянущее бессилие. Как разговор перетек к деньгам? — Дара, — голос его прозвучал неожиданно тихо, почти устало, — никто не ждёт от тебя этих денег. Ни я, ни кто‑либо ещё. Ты не должна ничего возмещать. Ты уже отдала столько, что никакими цифрами не измерить. Она чуть дёрнула плечом, будто отмахнулась от его слов, как от чего‑то лишнего, ненужного. — По‑другому не умею, — бросила она, не поворачиваясь. — Если сломала — исправляю. Это просто… правильно. Ли стиснул зубы. «Правильно» — вот оно, её главное оружие. Холодное, безупречное «правильно», перед которым все его попытки объясниться рассыпались в пыль. — Завтра нас ждут вместе на собрании, — он снова заставил голос звучать твёрдо, хотя внутри всё ныло от бессилия. — И мы вместе туда приедем. Даже если сейчас тебя придётся связать и принести к Росио в мешке. — Какие у вас интересные игры с Росио, — пробормотала она, и Ли вдруг остро почувствовал, как далеко она сейчас — не физически, а там, внутри. — Я считаю это положительным ответом по поводу участия в проекте? — Лионель смотрел на девушку в упор. Они как раз остановились на красный, и в тишине салона слышно было только, как щёлкает реле поворотника — ритмично, безжалостно. Дара медленно развернулась, посмотрела на этого высокого, красивого блондина, который по совершенно дикому стечению обстоятельств был её законным мужем. Правда, об этом никто не знал. Она смотрела на него — и в этом взгляде не было ни злости, ни страсти, только горькое, усталое признание: да, он красив, да, он важен, но сегодня между ними не пробиться ни словам, ни чувствам. — Я приеду, адрес знаю, — тихо сказала она и тут же отвернулась. Взгляд её потух, словно кто‑то выкрутил лампочку. — Нет, мы приедем вместе, — в глазах Лионеля метали искры, но голос звучал ровно, как лезвие по стеклу. — И никак иначе. Дара устала спорить с ним. Сил не осталось даже на раздражение. Она механически мотнула головой, глядя куда‑то мимо него, в темноту за стеклом: — Как скажете, Лионель Робертович. Ещё пару минут они ехали молча. Тишина давила, тяжёлая, как мокрый бетон. Дара смотрела вперёд, не моргая, будто пыталась удержать на дороге всё, что рассыпалось внутри. И вдруг в зеркале заднего вида мелькнул знакомый силуэт — белый «трёхсотый» крузак Ли, который наконец-то догнал их в медленном городском трафике. — Я остановлюсь вот тут, на остановке, — Дара не поднимала глаз на Савиньяка. — Твоя машина сзади. Извини, у меня сегодня ещё пара встреч. Завтра жду сообщения — ко скольки мне быть готовой. Она молча остановила автомобиль, щёлкнула ручником и отвернулась к окну. Говорить им было больше не о чём. Стена, возведённая вчера, стала ещё больше и крепче. Словно кто‑то облил её водой, чтобы от ночного мороза она покрылась льдом — гладким, зеркальным, непробиваемым. Ли молча вышел из машины. Холодный ветер ударил в лицо, но он его не чувствовал. Внутри всё кипело, хотелось крушить, ломать, кричать — но кричать было бесполезно. Он захлопнул дверь чуть сильнее, чем нужно, и, не оборачиваясь, пошёл к своему внедорожнику. В салоне крузака пахло кожей и кофе — безликий запах его безупречного мира, который сейчас казался Ли пустым. Он сидел, не шевелясь, и смотрел, как старая «хонда» растворяется в вечернем потоке, увозя Дару прочь. Сегодня он ничего не смог исправить — эта мысль бесила. Он достал телефон, быстро напечатал: «Завтра в 20:15 буду у тебя. Будь готова» — и сунул его обратно, не дожидаясь ответа. Засыпать одному не хотелось до отвращения: тишина собственной квартиры казалась ему невыносимой.