Кровные вассалы Дома Молний

В назначенный час Дара зашла в зал для совещаний — уверенно, будто возвращалась домой. Лионель шёл следом, тяжёлый и молчаливый. Девушка широко улыбнулась подскочившему Ротгеру и легко поцеловала его в щёку: — Привет, дорогой. Вальдес по‑кошачьи замурлыкал и отодвинул для неё стул, приглашая присесть. Дара скользнула на место, и в её улыбке было столько тепла, что Лионелю на секунду показалось — он слышит, как трещит по швам его собственная выдержка. Он молча обошёл стол, подошёл к Росио, пожал руку и привычно занял своё место рядом, тут же отвернувшись к панорамному окну. Ночной город мерцал внизу огнями, но Ли не видел ни улиц, ни фонарей — перед глазами стояло только это её лёгкое «привет, дорогой», брошенное не ему и так, будто между ними не было ни брака, ни ссор, ни пустоты последних дней. Его бесило, что всю дорогу сюда Дара не проронила ни слова, а теперь рассыпалась в улыбках для других. — Дара, — Росио сидел во главе стола, задумчиво глядя на свет сквозь бокал, потом медленно повернулся и расплылся в улыбке. — Не желаете вина? Или, может, вас чем‑то угостить? — Да, я хочу стейк! Желательно с кровью, но позже. Не хочу опошлить момент жеванием, — Дара рассмеялась, и этот смех, тёплый и живой, отозвался в Лионеле острой, почти физической болью. Но внешне Ли только поднес пальцы к губам, словно что-то вспоминая. Росио удовлетворённо кивнул. Ли даже не повернулся — продолжал разглядывать ночной пейзаж. Браслет был старательно спрятан в рукаве сорочки. Впрочем, Дара свой тоже прятала — и от этой одинаковой, почти синхронной привычки ему становилось только горше. — Тогда давайте начинать, — подал голос из‑за бара Эмиль. Он долго изучал винотеку, а вернулся с бутылкой виски и бокалами. Расставил по столу бокалы, разлил и сел рядом с братом. — Я не буду, — Дара мягко, но твёрдо отодвинула бокал. — Не люблю виски. Извините. — Я тебя научу, — Ротгер не умолкал ни на секунду. — Главное — пить его где? Верно, на борту яхты, глядя на алый закат. Тогда любой вискарь залетит. Да что там вискарь — даже кипяток. Дара снова улыбнулась, на этот раз молча, но бокал отодвинула ещё дальше. Ли резко повернулся к столу, схватил ближайший бокал, залпом осушил и уставился на Росио, качнув головой — мол, не получится. В воздухе повисла неловкая пауза, и Росио едва заметно приподнял бровь, будто отмечая про себя и эту поспешную выпивку, и то, как потемнели глаза Лионеля. Но вслух ничего не сказал. Суть нового проекта Юрия Анатольевича была проста: на базе кафедры, которую сейчас возглавлял Райштайнер, под руководством Лионеля для студентов академии ФСБ будут читать курсы. Эдакий проект «ФСБ внутри университета» — профильные лекции по экономической безопасности. Читать их предстояло Ли и Ойгену. А для некоторых студентов будут проводиться тренинги по автомобильной безопасности — совместно с кафедрой сервиса транспортных средств. То есть вести их будет Дара. Правда, не все будут знать, что на этих тренингах Дара на деле будет учить очень узкий круг своих подопечных создавать такие неисправности, чтобы машина не ехала, ехала плохо или не так, как надо. — Заниматься вредительством, — хмыкнул Бешеный, откинувшись на спинку стула. — А моя кафедра знает? — с сомнением протянула Дара, и в этом вопросе прозвучало не столько нежелание, сколько привычная осторожность человека, который не любит быть пешкой в чужих схемах. — Узнает, — хохотнул Эмиль, беззаботно махнув рукой. — Там сложностей ноль. Дара чуть нахмурилась, будто примеряя на себя эту роль, и Ли вдруг поймал себя на мысли: впервые за вечер он хотел, чтобы она посмотрела не на Ротгера, не на Эмиля, не на Росио — а на него. Но Дара смотрела или на Ротгера или на Росио. — Самое главное, — продолжил Юрий Анатольевич, чуть наклонившись вперёд, — что вам с Ли нужно немного посветиться в нужных нам тусовках и слегка попиарить этот курс. Мы будем очень чётко следить, кто на него пойдёт. Можно было бы вообще его не проводить, но раз уж объявили — лучше логически завершить. Дара, твоя задача — подготовить группу из пяти человек. Что они будут делать потом, мы прямо сейчас сказать не можем. Но задание у них точно будет. Эмиль должен всё успеть подготовить. В этот момент Эмиль отсалютовал бокалом, будто тост произнёс, и расплылся в широкой улыбке. — Всё понятно? Вопросы есть? — Росио обвёл взглядом стол, задерживаясь на каждом по очереди. У Дары вопросов было столько, что они теснились в груди, мешая дышать. Но ни один из них не был про курс, про студентов или про сроки. Ей не хотелось «светиться» с Ли. Не хотелось улыбаться рядом с ним на каких‑то тусовках, делать вид, что они — слаженная команда, а не два человека, между которыми выросла глухая стена. Она понимала, что ситуацию надо как‑то решать, но точно не через эти фальшивые тусовки. «Тусоваться — уж увольте», — пронеслось у неё в голове, и она сжала под столом пальцы в кулак, пряча эту вспышку раздражения за нейтральным выражением лица. Лионель даже не повернулся к столу. Он по‑прежнему сидел, уставившись в окно, будто весь этот разговор, все эти планы и роли его вообще не касались. Будто он был здесь не участником, а случайным прохожим, который просто доставил девушку и вот‑вот уйдёт. Росио чуть прищурился, скользнул взглядом по Ли, потом снова посмотрел на Дару — спокойно, без нажима, но так, что становилось ясно: он всё замечает. — Дара? — мягко позвал он. — Есть что‑то, что хочется прояснить прямо сейчас? Она на секунду замерла, чувствуя, как все взгляды в комнате будто стягиваются к ней. Ротгер смотрел с лёгкой, ободряющей улыбкой, Эмиль — с привычным весёлым любопытством, а Росио — с тем самым внимательным спокойствием, которое заставляло говорить правду, даже если не хотелось. Но правда была в том, что прояснять ей хотелось совсем не проект, а то, что творилось между ней и Ли. А этого она точно не собиралась обсуждать здесь, при всех. — Нет, — Дара покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё понятно. Группу подготовлю. Сроки выполним. Росио кивнул, принимая её ответ — не как капитуляцию, а как профессиональное «я возьму это на себя». — Отлично, — он откинулся на спинку кресла. — Тогда на этом пока всё. Детали пришлю позже. Пока остальные начинали неспешно подниматься, перебрасываясь короткими фразами, Дара осталась сидеть, будто приклеившись к стулу. Ей хотелось просто выдохнуть, остаться одной хоть на минуту. Ротгер тут же оказался рядом, привычно лёгкий и неугомонный, будто мог своей беспечностью разогнать любую грозу: — Ты как? Тебя же нужно накормить — пошли вниз, там можно поесть. Если хочешь, я могу просто помолчать рядом — тоже умею, честно. Дара слабо улыбнулась — искренне, без напряжения, и в этой улыбке наконец‑то не было ни льда, ни брони. — Спасибо, Ротгер. Есть мне перехотелось. Но бокал вина в твоей компании мне точно не помешает. Только потом отвези меня домой, пожалуйста… или закажи такси. Ротгер тревожно улыбнулся и невольно покосился на Ли — тот по‑прежнему сидел у окна, неподвижный, будто вырезанный из камня. Дара проследила за его взглядом и махнула рукой — резко, будто отбрасывала что‑то лишнее: — Ладно, обойдусь. Не надо. — Как можно, — Ротгер уже снова улыбался, легко и уверенно, словно не замечал её попытки всё отменить. — Всё сделаем в лучшем виде! И, взяв Дару под локоть — бережно, но твёрдо, как берут, чтобы человек не оступился на скользком, — повёл её к выходу из зала, а потом вниз по лестнице, в бар на цокольном этаже. Ли даже не шевельнулся, когда они уходили. Только пальцы чуть сильнее сжали ручки кресла — так, что побелели костяшки. Он слышал каждый шаг Дары, каждый её выдох, даже сквозь гул чужих голосов и звяканье бокалов. И когда дверь за ними закрылась, в комнате стало слишком тихо. Росио, до этого будто нарочно занятый бумагами, медленно поднял взгляд. — Тяжко, — не спросил, а констатировал он, глядя на Ли спокойно, без жалости. — Но ты сам знаешь, что хуже всего — когда человек рядом, а до него не докричаться. Ли стиснул зубы, не отрывая взгляда от тёмного стекла, в котором отражался пустой зал. — Раньше бы я сказал, зачем мне такой человек, до которого не докричаться? Но я докричусь, —глухо произнёс он. — Просто… не теми словами. — Иногда и молчание — слово, — тихо заметил Росио. — Главное, чтобы она услышала. Ли знал: Дара устала от его слов. Все тщательно подобранные фразы звучали пусто, а она смотрела сквозь него, будто он был невидимкой. Она ушла с Ротгером — не ради него, а потому, что ей нужно было хоть немного живого тепла. И это ранило сильнее всего: с другими она смеялась, откликалась, жила, а с ним — молчала. Зал был выстроен по-испански: тёмное дерево, кованые светильники, будто сошедшие со стен андалусских таверн, и повсюду — тонкие акценты: веера на колоннах, плитка с орнаментом, глубокие бордовые и золотые оттенки, которые в приглушённом свете казались почти живыми. Пространство делилось на зоны: внизу — танцпол, где сейчас пульсировал ритм, знакомый каждому, кто хоть раз жил во Владивостоке; наверху — VIP‑ложи, приватные, но не глухие, с видом на движение зала, как на собственное маленькое представление. Несмотря на будний день, свободных столиков практически не было. И танцпол, что удивительно, тоже не пустовал. Ещё бы — играли все владивостокские «нетленки»: от «Владивосток 2000» до «Белые Найки», и эти песни здесь звучали не как ностальгия, а как пароль, по которому зал узнавал своих. Дара уже бывала тут. Ей нравился этот клуб за то, что он умел быть разным: днём — уютным рестораном с прекрасной винотекой, ночью — местом, где можно спрятаться от всего мира и при этом почувствовать себя живой. Они с Ротгером разместились в VIP‑зоне. Отсюда было видно и диджейский пульт, и зал, и при этом сюда не долетала оглушающая волна баса — только ровный, плотный ритм, который можно было чувствовать кожей, а не терпеть. Грамотная акустика делала своё дело: в зоне можно было спокойно разговаривать, не срываясь на крик. Дара выбрала салат, а Ротгер — морских гадов и бутылку красного вина. Но когда Бешеный уже собирался налить, Дара неловко улыбнулась и чуть приподняла руку, будто останавливая мгновение: — Можно мне бокал белого? Ротгер замер с полуоткрытой бутылкой, потом хмыкнул, не зло, а с той самой тёплой иронией, которая всегда немного сбивала с неё напряжение: — Закатные твари… Ты и вино такое же пьёшь — вы просто созданы друг для друга. — Вальдес! — Дара прикрикнула, но в голосе не было настоящей злости. В этой VIP‑зоне музыка не била по ушам, тут можно было спокойно разговаривать, и оттого его подначки звучали не как шум, а как нарочно преувеличенная забота. — Молчу, молчу, — он поднял руки, сдаваясь: — Белое, значит, белое. Пусть будет так. Дара снова улыбнулась — на этот раз чуть свободнее, будто маленький выбор, сделанный вопреки ожиданиям, вернул ей капельку контроля. И в этой улыбке уже сквозило предвкушение: вино, музыка, вечер, который, возможно, наконец позволит ей выдохнуть. На секунду повисла пауза — лёгкая, без напряжения. И вдруг Дара резко улыбнулась, так, будто сорвала с себя невидимую застёжку. — Хочу вина и танцев, — сказала она, и в этих словах было столько жажды, что Ротгер даже перестал улыбаться. — Так в чём проблема? — спокойно спросил он. — Я не танцую в клубах, — Дара ушла куда‑то вглубь себя, взгляд скользнул по огням танцпола и снова вернулся к бокалу. — У тебя тут целый закрытый кабак, где нет ни одного лишнего или мимо идущего посетителя, свой диджей, который включит всё, что ты захочешь, и целая рота мужиков, которые готовы тебя защищать. Она усмехнулась, в этот момент Марсель Валме, стоявший за вертушками, заметил её и помахал рукой — коротко, по‑свойски. Дара слабо махнула в ответ. Марсель чуть наклонил голову, будто понял всё без слов, и через пару секунд ритм слегка изменился: бас стал мягче, мелодия — узнаваемой «Ты такая нереальная у меня тебя уведут». Нужно было просто позволить себе качаться в такт. Ротгер проследил за её взглядом, кивнул Марселю и тихо сказал: — Он всё понял. Дара позволила себе выйти на танцпол. Сил больше не было — впрочем, как и вина. Дара покосилась на пустую бутылку, нервно прыснула — смех вышел сухим, без веселья, — развернулась на пятках и хотела выйти из зоны на танцпол, будто надеялась, что там, в ритме, растворится эта давящая тяжесть. Но не успела сделать и шага — её схватили за руку. Ловко, уверенно, ровно за то запястье, где под кожей бился пульс, и так точно, что обручальный браслет больно впился в кожу, оставив на коже тонкую, жгучую полосу. Дара резко подняла глаза. Перед ней стоял Росио. Он мягко потянул её на себя и коротко бросил на ухо: — Поговорим? То, что Росио всё понял, Дара не сомневалась. Либо сам догадался, либо Ли ему сказал. От этой мысли внутри всё сжалось — не от злости даже, а от ощущения, что её границы снова кто‑то перешагнул, не спросив. Теперь о браслете знал ещё и друг Лионеля. Ещё один человек в этом тесном, сплетённом узлами мире, который смотрел на неё чуть иначе, считывал чуть больше, чем ей хотелось бы. Они снова сели за столик. Росио склонил голову набок, наблюдая за ней с той спокойной внимательностью, которая иногда пугала сильнее крика. Дара, не глядя на него, полезла в сумочку, достала какую‑то таблетку, проглотила без воды, поморщившись от горечи, и, подняв глаза, твёрдо сказала: — У меня такси уже подъезжает. Проводи меня. Там и поговорим. Они вышли в прохладу осенней ночи. Море шумело где‑то рядом, низкий, ровный гул накатывал волнами и тут же откатывался, будто пытался что‑то сказать, но не находил слов. В ночной тиши здание — вернее, крепость Росио — выглядело зловеще: тяжёлые стены, тёмные провалы окон, шпили башен, будто готовые проткнуть небо. Дара заворожённо смотрела на эти шпили, как будто пыталась прочесть в их силуэтах ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. — Знаешь, — сказала Дара совершенно трезвым голосом: во‑первых, начала действовать таблетка, во‑вторых — ночная прохлада стягивала кожу, смывая хмельную пелену. Девушка не отрываясь от созерцания башен, — я ведь была тут раньше. Только сейчас поняла и вспомнила. Росио молчал, только вопросительно поднял бровь — жест, который в темноте всё равно никто не увидел бы. Дара и не смотрела на него. Она снова утыкалась взглядом в шпили, будто цеплялась за них, чтобы не упасть внутрь собственных воспоминаний. — Меня сюда привозили. Мой Эр, лет пять назад. Да и в зале для совещаний была сессия, — последнее слово девушка растянула, просмаковав каждый звук, будто пробовала его на вкус и не могла решить, горький он или солёный. — Я там узнала много нового. И ты там был, Росио. Был, — она наконец повернулась к нему и усмехнулась — не зло, а так, будто пыталась спрятать за этой усмешкой дрожь. — Твоя манера смотреть вино на свет, через бокал. Оценивающе. Так же оценивающе ты смотрел на меня. Спасибо, что ты меня не тронул в тот вечер. Тогда мне было слишком много всего… В памяти всплыло только сейчас. Я тогда так же засмотрелась на шпили. Только тогда меня выносили. Идти я не могла. На секунду повисла тишина, в которой слышно было только море и далёкий, одинокий гудок судна где‑то за пределами бухты. — Тогда ты была прелестна, — спокойно произнёс Росио, подняв голову вверх и тоже начав разглядывать собственное здание, будто видел его сейчас впервые, будто пытался разглядеть в нём тот самый вечер, спрятанный между кирпичами и тенями. Дара дёрнулась, будто от пощёчины, но не от обиды — от несоответствия. Для неё тот вечер был грязным, липким, стыдным, но он был. И она наконец-то могла об этом говорить. Легче, чем рассказывать Ли. Потому что Росио не давил, а давал сказать. Про тот же вечер Росио, он говорил о нём так, словно это был просто опыт. Словно можно было сложить прошлое в коробку, подписать «было и прошло» и жить дальше. — Прелестна, — повторила она, пробуя слово на вкус, и оно показалось ей чужим, не её. — По мне, это было… грязно. — По мне — это было честно, — тихо ответил Росио, не споря, просто ставя рядом другую правду. — Ты не притворялась. Не пыталась казаться кем‑то другим. Ты была измотана, растеряна, напугана, ты выдержала все — и в этом была своя красота. Не глянцевая, не удобная, но настоящая. И я не тронул тебя не потому, что пожалел. А потому, что видел: ты уже на грани. Ещё один шаг — и ты бы сломалась. А ломать я не люблю. Они молчали некоторое время. Каждый по‑своему вспоминал тот вечер: Дара — как тугое, болезненное переплетение страха и странной, отчаянной свободы, когда, даже едва держась на ногах, ты всё равно остаёшься собой; Росио — как момент, когда он впервые увидел в ней не просто красивую женщину, а человека, который держится из последних сил и всё равно не сдаётся. Не меняя позы, он спросил Дару: — Тебя можно поздравить? — Это тебе Ли сказал? — Дара обернулась на подъезжающее такси, а потом снова повернулась к Росио, и в её взгляде была не злость, а усталость, будто сама мысль о поздравлениях казалась ей нелепой, как праздничный бант на разбитой вазе. — Да. Он переживает. Она горько усмехнулась, но не в сторону Росио — скорее в сторону всей этой ситуации, которая никак не хотела складываться в понятную картинку. — Я тоже. Переживаю. Только не так, как он. Я не знаю, что с этим делать и куда это прикладывать. Брак, Ли, всё это… Я смотрю на себя и думаю: а вдруг я вообще не создана для этого? Для «вместе», для «навсегда». Девушка, не дожидаясь ответа, пошла в сторону такси. Росио опередил её, подхватил за руку: — Опуститься до такой пошлости, чтобы отправить тебя домой на такси, я не могу. — А опуститься до такой пошлости, чтобы отвезти меня домой к мужу — можешь, — парировала Дара. Росио рассмеялся — коротко, горько, будто сам не верил, что в этой ситуации вообще есть место смеху: — Вот за это он и не может без тебя ни дня. Стой тут. Он быстро дошёл до такси, протянул водителю купюру и отпустил машину. — Пойдём. Я отвезу тебя туда, куда скажешь. Но, прости, — Ли поедет с нами. Росио с ними не поехал. Они уехали на машине Ли — и поехали к Даре. Она считала это своей маленькой победой. Молодожёны ехали в полнейшей тишине. Слова будто рассыпались по дороге, терялись где‑то между фонарными столбами и тёмными дворами, и собрать их обратно уже не получалось. Когда приехали, Дара молча прошла в спальню. Приняла душ, смывая с себя вечер, клуб, чужие взгляды, неловкие фразы — всё, что налипло за эти часы. Потом, чудовищно уставшая, легла спать. Ли всё это время что‑то печатал в столовой на ноутбуке. Огромный обеденный стол служил им обоим рабочим местом — в этом доме не было отдельного кабинета ни для неё, ни для него. Как будто само пространство намекало: здесь негде спрятаться по отдельности. Через какое‑то время, когда Дара уже проваливалась в тяжёлую, вязкую дрёму, она почувствовала, как рядом лёг Лионель. Он прижался к ней, упёрся лбом в её лопатки, обнял за бёдра и тихо выдохнул — будто из него разом ушла вся напряжённость дня. Дара провалилась в сон, зная, что её ледяная глыба рядом. Вроде шаг навстречу сделан, но стена никуда не делась — просто в темноте её не видно. И от этого становилось и легче, и горше одновременно: они были рядом, но по‑прежнему каждый в своей тишине.