Кровные вассалы Дома Молний

Дара начала просыпаться, ещё не открывая глаз. Потянулась, неспешно перевернулась на другой бок, уткнулась в Ли и, всё так же не глядя, поцеловала его в лоб, прикрытый прядями волос. А потом сознание догнало тело — она резко распахнула глаза и отстранилась, будто спохватилась, что позволила себе лишнее. Ли уже смотрел на неё — сонный, чуть растерянный. Он неспешно протянул руку, потянул её к себе, хотел поцеловать по‑настоящему. Дара дёрнулась в сторону — чисто по инерции, на автомате, — и поцелуй пришёлся в плечо. — Я не чистила зубы, — строго буркнула она, без оправданий и без паузы, и выскользнула из спальни в ванную. Ли откинулся на кровати, прикрыл глаза. Пусть утром началось холодно, — ночью‑то она прижималась к нему, гладила по волосам, дышала рядом. Этого ему сейчас хватало, чтобы не чувствовать себя отвергнутым. На часах — 06:15. Впереди дорога через весь город, потом дом, сборы — и к девяти быть как штык. Он ещё раз потянулся, цепляясь за остатки уюта, провёл ладонью по простыне: та всё ещё хранила их тепло, но становилась равнодушной, остывала. Лионель вздохнул и встал — пора было возвращаться в реальность. Из ванной выглянула Дара. Лицо спокойное, голос ровный, без лишних интонаций: — Твои рубашки — в шкафу. Свежие полотенца в ванной. Тапочек я не ношу. Если тебе нужно — скажи, куплю. Ли замер, не зная, как реагировать на эту сухую, чёткую заботу. Дара заметила его замешательство, но не стала ничего смягчать. Просто продолжила тем же тоном, будто зачитывала список дел: — Грязные рубашки я вытащила из твоей машины — у тебя там был целый склад. Всё, что там лежало, отвезла в химчистку. Сама не гладила: никогда этого не умела. Поэтому ничего не испортила. Иди в душ. Я тебе завтрак сделаю. Она уже собиралась скрыться, но на пороге ванной задержалась, будто вспомнила что‑то ещё, и кивнула в сторону шкафчика: — Зубная щётка, бритвенные принадлежности — там. Ещё взяла тебе домашний костюм и смену белья. Чтобы не метаться по утрам. Вот это и выбило Лионеля из колеи сильнее всего. Не сухие инструкции, а именно эти мелочи — продуманные, тихие, комфортные. Сначала он просто застыл, пытаясь уложить в голове, сколько всего она успела сделать, пока он даже не замечал. А потом внутри что‑то тихо щёлкнуло, встало на место — и он вдруг отчётливо понял: да, она держится на расстоянии, но о нём она всё равно думает. И делает это не для того, чтобы заслужить похвалу, а просто потому, что так надо. — Спасибо, — тихо сказал он, и в этом «спасибо» было больше, чем просто вежливость. Дара опустила глаза — будто принимать благодарность ей было так же неловко, как и проявлять заботу, — и ушла вниз, на кухню, закрыв за собой невидимую дверь: не хлопнув, не повысив голоса, просто обозначив границу: сейчас не время для объятий. Ли постоял ещё секунду, потом зашёл в ванную. В зеркале на него смотрел заспанный, небритый, но отчего‑то до смешного счастливый мужчина. Лионель Робертович Савиньяк сидел за большим мраморным столом — свежий, гладко выбритый, в накрахмаленной рубашке, будто и не было этих морально изматывающих ночей. Он задумчиво жевал кусок холодного мяса и ловил себя на том, что ему это нравится. Полгода назад он впервые остался ночевать в её доме на острове- Лионель отметил, как вкусно Дара делает эту заготовку: мясо су‑вид, нежное, точно выдержанное, нарезанное ровными ломтиками и аккуратно разложенное по контейнерам. Она умела так всё организовать, что одной такой заготовки хватало на неделю — и каждый день можно было быстро собрать тарелку, не теряя ни времени, ни вкуса. Рядом всегда были свежие овощи, хлеб, отварные яйца, какие‑то свои, проверенные сочетания. Дара делала эти заготовки не ради красоты или ритуала — а чтобы экономить силы. Чтобы в дни, когда наваливается всё сразу, оставалось хоть что‑то простое, надёжное, готовое. И ещё — чтобы быть готовой, если вдруг кто‑то придёт. Не ради показухи, не чтобы впечатлить, а просто чтобы человеку, который переступит порог, было чуть легче дышать. И сейчас, жуя этот кусок мяса, Лионель вдруг остро почувствовал: эти контейнеры с заготовками — такая же её забота, как зубная щётка в шкафчике или рубашки в шкафу. Не громкие слова, не клятвы, а тихая, упрямая готовность держать дом так, чтобы в нём можно было устоять на ногах. А сейчас она возилась с кофемашиной — щёлкала кнопками, прислушивалась к шипению пара, избегала смотреть на него. Говорить она не хотела. Ли и не пытался заводить долгих разговоров. Хотя, честно говоря, очень хотелось прижать её к столешнице и чмокнуть в шею, пахнущую свежесваренным кофе. Хотелось просто нарушить эту её собранную тишину каким‑нибудь дурацким, но тёплым жестом. — Ты в курсе, что у тебя сегодня первый день сессии и в одиннадцать ты должна быть на кафедре? — как бы между прочим заметил Лионель, стараясь, чтобы это прозвучало не как упрёк, а как обычное напоминание. Дара чуть не выронила кружку с кофе, которую как раз несла ему. На долю секунды в её глазах мелькнуло что‑то похожее на панику, смешанную с раздражением — будто он швырнул ей в лицо не факт, а обвинение. В голове у неё пронеслось: «Уронить горячий кофе ему на брюки сейчас было бы почти актом справедливости». Но она тут же отогнала эту мысль, сжала пальцы чуть крепче, аккуратно поставила чашечку перед ним и пошла за своей порцией. Налила молока в кружку, потом, будто выстроив невидимый барьер, стратегически осталась у кофемашины, облокотилась на столешницу и только тогда повернулась к нему. Было видно: она не просто молчит, а старательно подбирает слова — не чтобы сказать красиво, а чтобы не сказать лишнего. — Ты же в курсе, что я написала заявление об отчислении и передала его секретарю кафедры Райнштайнеру? — Дара старалась, очень старалась говорить спокойно, будто каждое слово она выкладывала по ледяной дорожке, чтобы не поскользнуться. А в голове тем временем крутилась одна-единственная фраза: «Ли, ты охуел?» — злая, прямая, честная. — В курсе. Но заведующий кафедрой не согласовал. Поэтому тебя не отчислили. Она резко вскинула взгляд — и тут же попыталась спрятать его за кружкой кофе, будто та могла служить щитом. Но Лионель успел поймать эту искру: дерзкую, острую, готовую сжечь дотла. Внутри у него разлилось тепло. Он обожал этот её взгляд — такой, что одним движением ресниц мог и пригвоздить, и рассмешить. Внешне он лишь чуть усмехнулся и отпил кофе, но взгляда не отвёл. Ему вдруг отчаянно захотелось сделать что‑то нелепое — например, показать ей язык. И, не удержавшись, он так и сделал: быстро, по-мальчишески, будто хотел сбить напряжение одним дурацким жестом. Дара на секунду замерла, а потом фыркнула — не от веселья, а от того, как нелепо это смотрелось на фоне всей этой серьёзности. — Я никуда не поеду. Отчисляй за неявку. — Поедешь. Ещё как поедешь. И будешь всем говорить, что на кафедре запустили новый курс для студентов Академии ФСБ. — Блин, — Дара тут же вспомнила вчерашнее совещание у Росио, и вся её бравада разом осела, как пена с остывающего кофе. — Это ты сейчас серьёзно? Лионель поставил чашку, наклонился чуть вперёд, но не давил — просто смотрел прямо, без увёрток. — Серьёзно. Ты сама в это ввязалась. Ты сама согласилась на этот проект, сама сказала, что справишься. И я не собираюсь помогать тебе от этого сбежать, даже если тебе сейчас хочется именно этого. Лионель встал, подошёл ближе, наклонился, чтобы поцеловать. Он обожал целовать её после кофе — в этом был свой, особенный вкус: горький, терпкий, только её. И ей это безумно нравилось — она сама не раз ловила себя на том, что чуть задерживает дыхание, когда он приближается. Но сейчас Дара инстинктивно отвернулась — не чтобы оттолкнуть, а будто сама себе запретила поддаться этому мгновению. Ли не стал настаивать. Чмокнул её в открытую шею — коротко, легко, как ставил точку в незаконченном предложении — и, уже на пороге, бросил через плечо, будто речь шла о чём‑то будничном, вроде покупки хлеба: — И добавь уже номер моей машины на пост охраны. Надоело каждый раз, как школьнику, просить пропустить к тебе. Или ксиву фсбешную Эмиля показывать.

***

Утро вышло тёплым — хоть Дара и прятала эту теплоту за сдержанностью. А день будто нарочно решил быть сложным и молчаливым. Дара всё же приехала на кафедру — без опоздания, но измотанная ещё до начала: новая система парковки возле университета сбила привычный ритм. Пока она кружила в поисках места, нервы натянулись струной. И каково же было удивление, когда позвонил Райнштайнер — он увидел её машину из окна: — Все твои машины внесены в список. Можешь спокойно заезжать на преподавательскую парковку. Ты же сейчас ведёшь курс. Дара на секунду застыла, а потом выдохнула — будто кто‑то снял с неё лишнюю тяжесть. Спокойно припарковалась, зашла к Ойгену, получила новые бейджики. От кофе отказалась — в горле и так всё пересохло от напряжения — и убежала на пары. Лекции были установочными, почти формальными, но даже в этой рутине чувствовалась тяжесть ответственности. К трём часам дня усталость навалилась тяжёлым плащом. Дара мельком заметила на парковке машину Лионеля, но самого его не видела. Хотела написать ему пару строк — хотя бы «я тут, всё нормально» — но каждый раз опускала телефон. Понимала, как он напряжён, как старается всё держать под контролем. Сейчас она была бы лишней в этом его плотном графике, в этих важных делах, где нет места коротким «как ты?». Потом раздался звонок от Ойгена: в 16:30 — пресс‑конференция на кафедре, презентация проекта, ей обязательно нужно быть. Полтора часа до события тянулись бесконечно. Дара успела выпить кофе, поправить макияж, собраться с мыслями — и ровно к назначенному времени вошла в большую потоковую аудиторию возле ректората. Там уже кипела жизнь: рассаживали студентов, настраивали камеры, мелькали вспышки. За большим совещательным столом вместо кафедры - сидел ректор — собранный, внушительный, привычно владеющий вниманием зала. Росио улыбался, легко заигрывал с аудиторией, будто весь этот официоз был для него не более чем красивой декорацией. Райнштайнер деловито сновал туда‑сюда, поправляя детали, проверяя списки, следя, чтобы всё шло по плану. А Лионель… Дара заметила его сразу. Он сидел чуть в стороне, не в центре внимания, но именно от него будто исходила невидимая ось, вокруг которой всё вращалось. По его лицу она с первой секунды поняла: он чудовищно устал. Но держался ровно, смотрел вперёд— просто нёс эту нагрузку, как тяжёлый, но привычный груз. И при этом они так и не встретились взглядами. Ни разу за всё время. Будто между ними протянулась тонкая, но прочная нить молчания: каждый делал своё дело, каждый знал, что другой здесь, но сейчас не время было искать глазами друг друга. Презентация длилась примерно полтора часа. Ректор говорил долго и весомо, Росио добавлял лёгкости, Ойген вставлял нужные детали. Лионель почти не произносил слов — но по тому, как на него поглядывали остальные, было ясно: его молчание значило больше, чем любые речи. Дара устало поехала домой. На полпути к дому, ей позвонил Эмиль и попросил быть готовой к семи, т.к. нужно будет ехать на следующую презентацию. Каково же было удивление, что на машине Ли приехал Эмиль. Дара смотрела на Эмиля и всё никак не могла привыкнуть к этому сходству — и одновременно к тому, насколько они с Лионелем разные. Те же черты, тот же разрез глаз, но у Ми улыбка лёгкая, будто он каждую секунду готов рассмеяться, а у Лиона — строгая, собранная, будто улыбка — это роскошь, которую он позволяет себе редко. И оттого, что вместо Ли приехал Эмиль, внутри у Дары всё сжималось: значит, дела у Ли действительно тяжёлые, если он не смог вырваться даже на пару часов. — Ты серьёзно думаешь, что никто не догадается? — Дара покачала головой, прислонившись плечом к дверному косяку. — Я буду красиво молчать, — засмеялся Ми, быстро глотая еду. Он сидел на той самой кухне, где утром неторопливо завтракал его брат, и сейчас эта параллель отчего‑то кольнула. Ми был голоден как волк, но они торопились, и Дара усадила его со словами, что десять минут ничего не решают, и сварила кофе. — Не торопись, мы не в армии, — она поставила перед ним кружку и улыбнулась — тихо, но искренне. — Как сказать, — Ми снова тепло улыбнулся, обхватив кружку обеими руками, будто хотел согреться изнутри. — Нам сегодня проехать по двум мероприятиям. Пресс‑релизы уже разосланы, так что просто немного поулыбаемся и уедем. — Ты главное с этим «поулыбаемся» не переусердствуй. А то поймут, — Дара скрестила руки на груди, но в голосе не было упрёка. Она и сама понимала, что ввязалась в новую авантюру — и теперь оставалось только держаться ровно, не выдать ни волнения, ни того, как сильно ей хотелось, чтобы рядом был Ли. Ми будто прочитал эти мысли: чуть наклонил голову, посмотрел внимательно — не так, как Ли, без этой тяжёлой, давящей собранности, а по‑другому, мягче, будто старался увидеть всё сразу и ничего не упустить. — Он не смог приехать, — тихо сказал Ми, будто извиняясь за брата. Ему нужно быть в другом месте. Знаешь, а ведь в юности мы часто так делали. Ах да, совсем забыл! Там в машине тебе подарки от Ли. Только ты сразу их не выкидывай. Там правда красивое, - беззащитно улыбнулся Ми. - Ну хотя бы не пачки денег, уже приятно, - Дара улыбнулась. Но тревога внутри нарастала. А потом они ездили по мероприятиям. Эмиль молодец: сдержанно здоровался, чуть улыбался, все дружно фотографировались — и они ехали дальше. Так прошли три дня. Дара не видела Лионеля. На второй день она не выдержала и коротко написала: «Как ты?». Ответа не последовало. Ровно через сутки добавила: «Надеюсь, у тебя всё хорошо». И перестала слать сообщения. Дара ходила в институт. Кроме машины на парковке — слава богам, место менялось, а значит, машина ездила, а не стояла всё это время на одном месте, — больше она ничего не видела. Ли был где‑то тут. Но больше ничего не было известно. Прямо во время лекции зашёл Ойген, тихо извинился перед группой и позвал Дару в свой кабинет. В коридоре он шёл чуть впереди, деловой, собранный, будто весь университет держался на его расписании. В кабинете он сразу протянул ей распечатанную программу семинаров — листы чуть помялись в его пальцах, будто он не раз их перелистывал. — Тут ничего сложного, а нюансов — куча, — сказала Дара, быстро пробегаясь глазами по темам. Строчки сливались, и она усилием воли заставила себя сосредоточиться. Ойген чуть склонил голову, будто оценивал не слова, а то, что за ними пряталось. — У тебя ещё месяц, может, чуть меньше. Можешь не торопиться. Но лучше начать с малого: выбери две темы, которые тебе ближе, и набросай план. Не для отчёта, а для себя. Чтобы почувствовать ритм. Дара кивнула, сжимая листы чуть крепче, чем нужно. Ей хотелось спросить: «Где Ли? Ты ведь что‑то знаешь». Но она запретила себе даже думать об этом в его присутствии. Ойген не из тех, кто станет скрывать правду, но и не из тех, кто будет утешать пустыми словами. — Если чувствуешь, что темы слишком громоздкие — режь их на куски. Пусть будет не идеально, но пусть будет. Студенты чувствуют, когда преподаватель сам верит в то, что говорит. А верить проще в маленькое, но своё. Ойген выпрямился, глянул на часы, привычно поджал губы — знак того, что время вышло и впереди ещё сто дел. — Тогда я скину тебе на почту ещё пару документов. Если будут вопросы — пиши. Или заходи. Дара взяла папку, чувствуя, как пальцы снова становятся тяжёлыми от напряжения, и молча вышла из кабинета. Листы чуть шуршали, будто даже бумага ощущала эту натянутую тишину внутри неё. Из‑за того, что её машина была припаркована на преподавательской парковке, Дара шла к ближайшему от ректората выходу. По дороге она мельком глянула в сторону преподавательского кафе — и замерла. Не резко, не так, чтобы кто‑то заметил, а просто на секунду перестала дышать. За столиком у окна сидел Лионель. Как всегда безупречный: рубашка идеально отглажена, воротник ровно под галстуком, волосы уложены так, будто он только что вышел из кабинета стилиста, а не из трёхдневного рабочего марафона. Но Дара знала его слишком хорошо. Она видела то, чего не замечали другие: чуть завалившиеся глаза, будто он не спал нормально уже несколько суток; обострившиеся черты лица — не от злости, а от усталости, которая въедается под кожу и делает даже самые привычные черты резче; лёгкую тяжесть в движениях, которую он старательно маскировал под сдержанность. Он крутил телефон в руках, иногда отвлекался, что‑то печатал — будто пытался удержать на плаву сразу сотню дел, и каждое требовало ответа прямо сейчас. А напротив него сидела девушка — старшая дочь проректора по науке. Дара не знала её имени, но сразу поняла, кто это. Пышные формы, не полные, а именно «сочные», как сказал бы Эмиль. Кудрявые чёрные волосы, большие голубые глаза, пухлые губы. Над её стаканом кофе высился холм взбитых сливок с какой‑то липко‑сладкой посыпкой. Она что‑то рассказывала, отчаянно жестикулировала, смотрела на Лионеля так, будто пыталась втянуть его в свой яркий, шумный светский мир. Дара стояла под таким углом, что её не было видно из кафе. И это давало ей право на одну короткую, горькую секунду слабости. В голове пролетела только одна фраза: «Значит, ответить тебе на моё сообщение некогда». Она чуть поджала губы, будто этим можно было удержать внутри всё, что рвалось наружу: обиду, ревность, усталость. Ревность подобралась тихо, как кошка: мягкая, тёплая, но с острыми когтями. Хотелось развернуться, подойти, сказать что‑нибудь резкое, показать ей браслет с оленем, чтобы эта красивая, уверенная в себе девушка исчезла, освободила место. Хотелось, чтобы Ли посмотрел на неё так же внимательно, как сейчас слушал проректорову дочь. Но Дара запретила себе это. Это не ее методы решения проблем. Сейчас важно участие в проекте Росио. А Ли… Ли делал ей больно не в первый раз. Больно он делал не тем, что сидел напротив красивой девушки, не тем, что слушал её, отвечал, крутил в пальцах телефон. Больно было от самой простой, самой будничной вещи — от того, что можно было просто предупредить. Раньше он тоже пропадал. Только раньше они не были женаты. Девушка поспешно пошла дальше, к выходу на парковку. Она села за руль, закрыла дверь, отрезав от себя шум коридора, гул голосов, этот бесконечный университетский день. Сжала руль так, что побелели костяшки, и на секунду опустила голову, позволяя себе эту маленькую слабость — почувствовать, как внутри всё сжимается от этой горькой, до оскомины простой правды. Через два дня Лионель приехал. На этот раз предупредил заранее — назвал точное время, будто ставил дедлайн: будь готова, мы едем на важную презентацию, а после — на светскую тусовку в ночной клуб по случаю выхода новой модели авто. Дара не пыталась понять, как вообще эти два мира — презентация новой модели авто и ночной клуб — уживаются в одном предложении. Платье она выбрала тщательно: красивое, но не кричащее. Оно удачно подчёркивало фигуру, не переходя грань, и рукава нужной длины идеально прятали браслет — так, что никто не догадался бы о его существовании. Это была её маленькая броня: выглядеть достойно, но не выставлять напоказ то, что касалось только их двоих. На улице моросил дождь, мелкий и упрямый, оседавший на плечах и стекавший по стёклам. Лионель вышел из машины с зонтом, зашёл в дом, плотно прикрыл за собой дверь, отрезая улицу, сырость и весь остальной мир. На секунду он замер, окинув Дару взглядом, — и в этом взгляде проскользнуло то, чего он никогда не позволял себе показывать слишком явно: ему понравилось. Очень. Но уже через мгновение он снова стал собранным, жёстким, тем самым Лионелем, который не терпел ни промедлений, ни неточностей. — Почему нет украшений? — спросил он, и в голосе уже звенела та самая натянутая струна, которая означала: он на грани терпения. Серьги с голубыми камнями, которые Дара носила каждый день, были в ушах. На этом все. — Я не люблю украшения, — ответила она коротко, без оправданий, без лишних слов. Просто констатация факта, сухая, как этот осенний дождь за окном. Лионель чуть нахмурился, будто столкнулся с чем‑то необъяснимым, с нарушением привычного порядка. — Я же присылал тебе с Ми комплект. Он идеально сюда подойдёт. Дара кивнула в сторону прихожей, где на полке всё ещё стояли неразобранные пакеты — невысказанный упрёк, тихий, но тяжёлый. — Я не смотрела, что там, — сказала она ровно, не повышая голоса, но в этой ровности было больше холода, чем в любом крике. И тут Лионель начал закипать. Не взрывался, не кричал — он вообще редко позволял себе срываться на крик. Его злость была другой: она собиралась внутри, стягивалась в тугой узел, отражалась в потемневших глазах, в том, как жёстко сжималась линия челюсти, как пальцы чуть крепче сжимали зонт - внешне Лионель становился проще и говорил тише. Это означало верхнюю точку его кипения. — Я не хочу, чтобы моя женщина… — начал он тяжело, слова давались ему с усилием, будто каждое приходилось выталкивать из груди. — Оу, ты об этом вспомнил, — Дара криво усмехнулась, и в этой усмешке не было ни веселья, ни лёгкости — только горечь, накопившаяся за эти дни молчания. — Что я твоя женщина. Через сколько? Неделю? Но я иду туда не как твоя женщина, а как скромный преподаватель института. Лионель дёрнулся, будто она ударила его по самому больному. Его глаза метали молнии, но он сдерживался — сжимал эту ярость в себе, не позволяя ей выплеснуться наружу. И от этого становилось только хуже: эта сдерживаемая сила пугала и злила одновременно. — Надень украшения, — повторил он уже тише, но от этого не менее твёрдо. — Они очень тебе подойдут. К этому платью, к тебе. Это ручная работа. Я старался, выбирал. Камни везли из Европы, их очень долго изготавливали. В этих словах было не просто требование — в них была попытка оправдаться, показать, что для него это не пустая формальность, что он вложил в это усилие, время, внимание. Она молча протянула Лионелю пакеты, не открывая их, даже не глядя внутрь. Потом повернулась к нему спиной — ровно, без театральности, просто как ставят точку в разговоре, который не хотят продолжать. — Надевай сам, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в этом «сам» было всё: и усталость, и обида, и молчаливое послушание, которое даётся тяжелее любого отказа. — Мне всё равно, что это будет. Главное, чтобы ты был доволен. Лионель застыл на секунду, будто эти слова ударили его сильнее любой вспышки гнева. Он медленно взял один из пакетов, раскрыл, достал подвеску — тонкую, изящную, с камнями, которые в полумраке прихожей вспыхивали холодным красным светом. Его пальцы чуть дрогнули, когда он застёгивал замочек на её шее, и Дара почувствовала это лёгкое, едва уловимое движение — как будто даже в этой злости он боялся сделать ей больно. Когда он закончил, он тихо, почти шепотом сказал: - Вдень серьги сама. Дара послушно все выполнила. Девушка не обернулась, не посмотрела в зеркало, не проверила, как это выглядит. Просто опустила руки вдоль тела и тихо сказала: — Готово. Можем ехать. И в этой покорности, в этом тихом «можем ехать» было столько невысказанного, что Лионель на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь удержать внутри то, что рвалось наружу: и злость, и раскаяние, и понимание, что он снова сделал не так, но сейчас уже не было времени всё исправить. Он молча взял зонт, открыл дверь, пропуская её вперёд. Дождь всё так же моросил, размывая очертания города, и Дара шагнула под эту серую завесу, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, смывая с неё остатки этой тяжёлой сцены. Она шла вперёд, ровно и спокойно, будто ничего не произошло. А Лионель шёл следом, и между ними висело то самое молчание — тяжёлое, колючее, полное невысказанных слов, которые сейчас было уже поздно произносить.