Второй заход в реку

       — Я подержу тебе дверь, — сказал щегольски одетый мужчина парню в чёрном.       Господин в дорогущем по виду кашемировом пальто, с кашне на шее аккуратно придерживал дверь своего мерседеса и ласково улыбался, глядя на юношу в чёрном. Тот был одет на контрасте в молодежном стиле: в бомбер, широченные джинсы, глубокую панаму, скрывающую лицо.       Тэхён выходил из круглосуточного магазина недалеко от своей работы, когда застал эту совершенно обыденную сценку. Ким затормозил, задумчиво тыкая в телефон, и разглядывал пару неосознанно, без любопытства. Сколько таких седовласых папиков окучивают и усаживают в свои дорогие Мерседесы маленьких мальчиков, голодных до толстых кошельков. Тэхён хмыкнул, когда парень в черном протестующе замахал руками. Этот пока еще ломается, ага. Ничего, капля сопротивления набивает цену и разжигает огонёк ярче. Только когда из-под рукава бомбера мелькнула знакомая ладонь с хорошо изученными татуировками на тыльной стороне, с Тэхёна слетело презрительное равнодушие.       В машину садился Чонгук.       Где-то в животе скрутился клубок змей из омерзения, страха и протеста. Только не его Чонгук!       Нет, Чонгук давно не его. И де́ла не было до этого парня на протяжении последнего года, с тех пор как они расстались. Почти не было дела… Тэхён отогнал мысли, рассматривая, как хлопает пассажирская дверь за господином с посеребрёнными висками, как отъезжает шикарная машина, куда-то увозя Чонгука.       Во рту поселился вкус обиды и злости. Нельзя так, Чон! Продался за сребреники? Поменял юность на безбедную жизнь? С другой стороны, кто Ким такой, чтобы судить? А может, это любовь — всяко бывает, история знавала примеры.       И всё же внутри разлилось беспокойство, которое не тревожило долгих двенадцать месяцев. А теперь тренькало и раздражало. Хотелось написать Чонгуку что-нибудь ядовитое, злое, обвинить в том, что тот продался. В нервном ожесточении Тэ дошел до дома, в коридоре скинул обувь как попало, отметив про себя, что появление Чона просто на горизонте откатывает его опять к внешнему и внутреннему бардаку. За год, что Ким жил один, в квартире воцарились порядок и чистота. Как будто от обратного — вопреки несложившимся отношениям — Тэхён принялся структурировать, систематизировать и жизнь, и пространство.       Из принципа пытаясь доказать самому себе, что он сто́ит многого, что он ого-го, а не какой-то незаметный писака, Ким начал ходить на собеседования, чтобы сменить работу. И в итоге устроился ведущим на топовое радио Сеула. Сначала его взяли голосом на новости, которые выходили раз в час. Но руководство довольно быстро оценило тягучий баритон и умение красиво болтать, и скоро Тэхён сел за пульт дневным диджеем.       Он гордился собой и мысленно показывал язык тому Чонгуку из прошлого, который так равнодушно задел его фразой, что «он пишет новости какому-то олуху, а его самого так и не выпустили в эфир». Теперь Тэ в эфире. Утрись, Чон!       Тэхён заварил чай и с кружкой в руках стал бесцельно обходить пустую квартиру. Бесит… Бесит, что он снова думает про бывшего любовника. Тэ подобрал разбросанные в коридоре кроссовки и аккуратно поставил на полку.       Как тебе там, Чонгук, хорошо стонется на шёлковых простынях? Наверняка шёлковых, каких еще. Ким сжал зубы и зашёл в безмолвную спальню. Кровать, которая видела и испытала так много, стояла пустая, аккуратно заправленная. На ней за этот прошедший год не было никого, кроме Тэхёна. И …один раз Чонгука. Ким скривился от воспоминаний.       После их расставания прошло три месяца. Это было время собеседований, поиска работы, неуверенности в себе. Отношений не хотелось. Более того, и секса-то толком не хотелось. Как будто Чон отбил вообще всякое желание. Один раз Тэхён подцепил какого-то мальчика в клубе, тот сходу засунул в него язык, и от этого поцелуя буквально затошнило: чувствовался вкус дурных больных зубов, рот был мокрым и слишком слюнявым, тело пахло чуждо, отталкивающе. Ким не хотел вспоминать и сравнивать, но в голове всплывали поцелуи с Чонгуком, от которых его продирало током от макушки до пяток. Тот был свежим и вкусным даже по утрам, до зубной щетки и душа.       Он не хотел Чона обратно. Точно нет. Последние месяцы совместной жизни были невыносимыми, тягостными, раздражающими. Тэхен чувствовал облегчение, почти эйфорию, когда они расстались. Никто не бурчал, никто ничего не требовал, не выводил на ссоры, не провоцировал подколками и язвительными фразами. Они расстались вовремя, пока их отношения еще не успели перейти во взаимную ненависть. Тэ был благодарен Чонгуку, что тот не тянул и собрал вещи на том этапе, пока между ними остались хоть крохи уважения.       Но спать с кем-то другим так и не получалось. В буквальном смысле все другие люди казались Киму неприятными. Оттолкнув мальчика из клуба, Тэ пошёл надираться за барную стойку. Хотелось продезинфицировать рот после невкусного поцелуя с чужаком. Сколько он выпил, знал только бармен. Почему на выходе из клуба его поджидал в такси Чонгук — по всей видимости, знал тоже только бармен, который (Тэхён этого не помнил) нашёл в избранных контактах телефона имя Чона и позвонил.       По правде говоря, воспоминания о том вечере почти не сохранились. Тэ отголосками ловил только то, как Чон буквально на себе втащил его в квартиру, довел до спальни, а пьяный Ким завалил бывшего любовника на кровать и впился поцелуем. Дальше был какой-то туман. Но факт был в том, что когда Тэхён проснулся утром с диким похмельем, его бывший безмятежно спал рядом на кровати. «Фиаско, братан», — прошептал сам себе Тэ и поклялся больше не напиваться.       — Убери мой номер из списка избранных, — пробурчал Чонгук хмуро чуть позже, когда быстро собрался и уже стоял на выходе из квартиры. — Я не буду приезжать по первому звонку, чтобы вытащить тебя из клуба и слушать твои пьяные бредни.       — Принято.       Раздражение старой/новой волной разлилось между ними. За три месяца они еще больше отдалились друг от друга. Чонгук отстраненно оглядывал обои, на которых так хорошо знал рисунок, царапки и места потертостей. Вдыхал знакомый аромат этой квартиры, которая пахла парфюмом Тэхёна, теперь уже без примеси его собственного. Настороженно смотрел на разлохмаченного, с новым зеленым цветом волос Тэ, который наскоро оделся и теперь виновато мялся посреди коридора. Чон хотел сказать что-то еще, но сглотнул и заткнул сам себя, потом быстро вышел и захлопнул дверь.       Господи, каким идиотом чувствовал себя Ким еще несколько дней! Почему-то дико важно было понять, был между ними секс или нет. Никаких следов он на постели и в комнате не заметил: ни смазки, ни презервативов, ни салфеток. Значит, Чонгук побрезговал, не захотел с ним даже переспать. От этого было еще хуже.       Но эпизод затерся в хороводе событий того времени. Ким нашел новую работу, тонул в объеме новых впечатлений, быстрого карьерного роста, он заводил новые знакомства, налаживал отношения с коллегами. С одним только никак не получалось.       Вот уже несколько месяцев он работал дневным ведущим, а вечером его сменял самый популярный диджей Сеула — Шуга, в миру Мин Юнги. Загадочная личность, прям медицинский пример диссоциативного расстройства! Шутник, весельчак, острослов в эфире — и угрюмый, нелюдимый медведь в жизни. Тэхён искренне пытался познакомиться в те короткие перерывы, что они пересекались, но Шуга молча проходил мимо, уткнувшись в телефон, что-то неразборчиво мычал, не поднимая глаз, и на контакт не шёл.       — Не обращай внимания, он всегда такой, — очень громко и очень выразительно говорил, прихохатывая, Чон Хосок.       Этот задорный худой парень был, как и Тэ, дневным ведущим. Они менялись через день, но виделись регулярно. J-Hope — так в эфире звался Хосок — был близким другом буки Мин Юнги. Эта дружба, на взгляд Тэхёна, была поистине удивительной. Диджеи были как небо и земля, огонь и вода. Чрезмерно жизнерадостный балагур J-Hope и его антипод — мрачный, хмурый, с тёмными мешками под глазами Шуга.       — Я хотел пригласить всех посидеть вечером, поесть мяса, выпить соджу, — нервно дергая руками, объяснял расстроенный Ким. — У него в воскресенье вечером как раз нет смены, я проверял. Но он даже не потрудился ответить.       Корпоративные пьянки были не просто национальной традицией, а почти негласным законом. Тэхён устои нарушать не собирался и придумал достойный повод выпить — отметить его девять месяцев на радио. Предложение с восторгом приняли все коллеги. И только Шуга зыркнул на него тяжелым взглядом и неласково отодвинул плечом, проходя мимо.       — Он не ходит на пьянки, — Чон Хосок похлопал Тэ по плечу и тут же достал из кармана пачку «скитлс». — Съешь конфетку и не грусти, мой мальчик.       «Воскресный вечер определённо удался», — думал Тэхён, когда стоял на улице у мясного ресторанчика в попытках проветрить голову и хоть немного протрезветь на ноябрьском ветру. Шумная улица, на которой расположились многочисленные забегаловки, кафе и рестораны, кипела бурной жизнью выходных. Бары мигали вывесками, повсюду курили и хохотали веселые компании, нетрезво вываливаясь из дверей.       Коллеги Кима приканчивали уже непонятно какой по счету заказ, но Тэ решил на эту тему не переживать. На радио неожиданно неплохо платили, а связи и хорошие отношения стоят дороже. Мелькнула неприятная мысль про Юнги, но он тут же забыл об этом, потому что…       Потому что из кафе на противоположной стороне улицы вышли двое. Тэхён замер сусликом, вглядываясь в хорошо изученную фигуру Чонгука, и, черт подери, в уже знакомое лицо его сопровождающего. Всё тот же элегантный господин средних лет, Тэ теперь рассмотрел его пристальнее — лет пятидесяти, красивый, породистый, «дорогой». Чонгук улыбался как-то смущенно, отпивая кофе из бумажного стаканчика, и отрицательно махал головой на обращение к нему. Мужчина искрил глазами и то ли уговаривал, то ли просто рассказывал что-то забавное, потом положил руку на спину Чона, похлопывая и направляя в сторону небольшой парковки. Тэхён быстро огляделся и увидел знакомый чёрный мерседес. От мысли, что Чонгук сейчас снова сядет в машину к господину с серебряными висками, стало тошно.       А Чон, будто почувствовав едкий, настойчивый взгляд, развернулся и вздрогнул. Он как-то по-детски виновато приоткрыл рот и распахнул глаза, когда увидел на противоположной стороне улицы насмешливого и разочарованного Тэхёна. Тот улыбнулся широкой злобной улыбкой, поднял руку ко лбу и каким-то похабным движением отдал честь. Вся эта пантомима не осталась незамеченной спутником Чонгука. Тот непонимающе нахмурил брови, разглядывая лицо юноши рядом с собой: там сейчас менялась сложная гамма чувств — стыд, злость, неловкость… Потом мужчина перевел глаза на парня с яркими зелеными волосами на другой стороне улицы.       Тэхён не слышал голосов — слишком шумно было вокруг — да и по губам читать не умел, но и без слов было понятно, что господин в дорогом пальто озабоченно спрашивал о чем-то Чонгука, а тот, кидая короткие взгляды на Кима, отнекивался и даже беспорядочно размахивал руками. И все его жесты говорили, что «ничего, ничего!». Потом Чон заторопился уходить, но повел спутника не к машине, а куда-то в сторону ресторанов.       — Намджуни-а, — пьяно тянул Тэхён тем же вечером, развалившись на диване в квартире старшего брата. — Хён, как он мог? Это же всё равно что трахаться за деньги.       — Ну, во-первых, ты не знаешь подробностей, а делаешь выводы. Во-вторых, чего ты к нему привязался? Вы расстались год назад, это его жизнь, — Намджун был полностью посвящен в их историю и пытался рассуждать здраво, по-взрослому.       — Да не привязался я! Просто они мне всё время попадаются. Хён, у них разница в возрасте лет двадцать! Ну давай, расскажи мне про великие чувства.       — Прагма, — глубокомысленно изрёк Намджун и отхлебнул пива из горла бутылки. Потом поймал непонимающий и слегка раздраженный взгляд брата и продолжил: — Ну, помнишь, я тебе рассказывал про семь разновидностей любви у древних греков, Платон там, все дела? Прагма — это тоже любовь: рациональная, рассудочная, иногда по расчету. Один ищет тело, другой ищет денег или надёжного тыла.       — Хён… — младшего скривило.       — А ты не страдай. Прагматичность и комфорт тоже нужны. Взгляды в паре должны совпадать. А то, например, представь: один любит спать в палатке на скале, другой только в пятизвездочном отеле. У них модели мира разные, и смысл вместе мучаться? Прагма — тоже любовь.       — Такое себе, — пробурчал Тэхён.       Его не отпускали мысли о Чонгуке. Несколько раз он хватал телефон, открывал и проглядывал их старую переписку, которую так и не стер. В последних сообщениях были только претензии или короткие сообщения по делу. Но если отмотать назад, то можно было найти и откровенные фотографии, и горячие фразочки, от которых даже сейчас приподнимались волоски на руках. Сколько между ними было похоти! Судя по переписке, они хотели круглосуточно. Тэ сглотнул. Год у него не было секса с живым человеком. Новая работа отнимала силы и энергию, а встреченные парни, которые были совсем не прочь, не вызывали никаких эмоций, кроме лёгкой брезгливости. От них не так пахло, они не так улыбались, не так одевались — всё было не так.       Волей-неволей на ум приходил Чонгук. Но тот не так дышал, не так говорил и не так думал, и в целом безумно раздражал. А теперь еще и начал вызывать чувство какого-то разочарования.       Но прошла неделя, потом другая, а мысли о Чоне не выветрились, наоборот, будто застряли в голове, зацепились крючками и царапали.       Тэхён заходил в магазин, и у лотка с зелёными яблоками его прошибало воспоминаниями. Вот Чонгук откусывает блестящий бок фрукта, а потом целует Тэ, передавая чистый искрящийся вкус и кислинку.       Ким приходил домой и, перестилая постель, не мог не представлять, что они творили вот на этих самых простынях. И как им было хорошо.       В тумбочке он нашёл завалившуюся бутылочку со смазкой, которую покупал еще Чон, и теперь вспоминал, как крепкие пальцы в татуировках с характерным щелчком открывали крышку, как густое содержимое с хлюпаньем выплёвывалось на ладонь, какие чавкающие, вульгарные звуки следовали за этим. От этих мыслей при взгляде на лубрикант загорелось в паху. Тэхён неосознанно начал трогать губы, обводя их по контуру, задышал неровно и закрыл глаза, погружаясь в мечты. В тот вечер смазка пригодилась снова. Трижды. Всё потухшее и засыпанное пеплом стало разгораться, будто на угли подул ветерок. Он кончал и кончал со знакомым именем на губах, злясь на себя, стесняясь мыслей, но возбуждаясь вновь и вновь.       Но серое утро расставило все по местам. Мрачная погода принесла угрюмые воспоминания о реальном Чонгуке, а не только о его теле и способностях в постели. Тэхён встряхнулся, изгоняя наваждение, и нырнул в настоящее, в котором ему было комфортно одному.

***

       За Чонгуком ухаживали. Ухаживали трепетно, старомодно, изящно. Он терялся от ненавязчивых приглашений на кофе, от тонких фраз, на которые непонятно как реагировать, от неоднозначности ситуации. Каждый раз Чон спрашивал себя: может, он надумал? может, ему показалось? это просто учтивость или все-таки что-то большее?       Терять новую работу, которая обещала ему так много и такой прорыв не только в карьере, но и в жизни, ужасно не хотелось. Но пугало то, что он, совершенно очевидно, приглянулся начальнику. Не просто начальнику, а генеральному директору крупной консалтинговой компании, куда устроился всего полгода назад.       Его терзания мог бы развеять сам генеральный, сорокасемилетний Шин Огюн, но тот предпочитал сохранить в тайне историю о том, как обычный сисадмин из заштатной конторки вдруг прошел отбор на место бизнес-аналитика с плюшками в виде предварительного обучения.       Высотка, в которой трудился Чон Чонгук, вмещала в себя десятки разных организаций. Несколько верхних этажей занимала крупнейшая в стране консалтинговая компания. Небожители — со вздохом думал Чон, но традиционно нажимал в лифте цифру «7», именно на этом этаже ютилась небольшая конторка, в которой он просиживал штаны сисадмином. В последнее время раздражение из-за того, что он не на своём месте, выливалось в сплошную прокрастинацию.       — Джин, я выучился на инязе, я свободно говорю, по меньшей мере, на четырех языках, а знаю и понимаю еще больше. Но работаю на первой линии поддержки, — ворчал Чонгук, когда сбросил очередной звонок. Он скопировал собственный голос, которым только что разговаривал с очередной барышней: «А Вы пробовали выключить и потом снова включить компьютер? Отлично! Работает? Ну вот видите!»       — Ты ноешь, — бурчал в ответ Джин, потому что этот разговор повторялся почти каждый день. — Размести резюме, выбери компанию, которой нужны переводчики, и вали.       Чонгук не знал, что в тот день звезды сошлись на небе по его поводу. Он критически оглядел и чуть подправил собственное резюме перед тем, как отправить его на сайт крупнейшего в стране кадрового агентства.       Чонгук не знал и даже не заметил, как в лифте буквально застыл, глядя на него, взрослый и дорого одетый господин, который нажал на цифру «40» и затем вышел на этаже, где располагалась принадлежащая ему консалтинговая компания.       Не знал Чон, что уже через пару часов данные и резюме были найдены по приказу Шин Огюна. Тот запомнил имя на бейджике парня из лифта — Чон Чонгук. Остальное было просто формальностями: собеседование, на котором юноша безумно волновался (зря — его приняли в обход мнения HR-специалиста); подписание контракта на предварительное обучение на должность бизнес-аналитика; знакомство с начальством на большой планёрке.       Чонгук не знал и не подозревал, когда забился в самый дальний угол конференц-зала, что вся эта планёрка с генеральным была выдумана ради него самого. Сотрудники подобострастно кланялись — главный не каждую неделю и даже не каждый месяц собирал всех вместе. После того, как обсудили актуальные вопросы, Шин Огюн внезапно захотел лично поприветствовать новых сотрудников, которые пришли в компанию за последние два месяца. Таких было всего трое, и каждый коротко здоровался и что-то невнятно бормотал о себе. Чонгук тоже лепетал. Как не лепетать под взглядом слишком внимательных, прямо-таки впивающихся глаз генерального директора.        Чонгук не ведал, что Шин Огюн прямо сейчас был готов положить кусочек мира к ногам этого черноглазого робеющего мальчишки. Генеральный разглядывал и впитывал облик нового сотрудника, и в этот момент его сердце трепетало от схожести с призраками прошлого. Те же большие круглые глаза, те же чуть выступающие вперед крупные зубы, такое же красивое крепкое тело.       Такой же. Другой, конечно, совсем другой. Почти на двадцать лет младше. Но так похож. На того, кого любил, кого отпустил, кого потерял.       — Чонгук! Переведи!       — Чонгук! Что тут написано?       — А где Чонгук? Только он поймёт абракадабру.       — Дайте Чонгуку составить это письмо.       Через несколько непростых месяцев обучения на должность бизнес-аналитика Чонгук стал в компании не просто своим, а незаменимым. Его удивительные знания языков в какой-то момент вышли на первый план, когда компания заключила несколько договоров о сотрудничестве с иностранными клиентами. Английским владели почти все, но оказалось, что заказчики куда как лояльнее, когда с ними говорят на их языке. Чон уже побывал в нескольких зарубежных командировках, работал с крупным французским клиентом и карьерно рос без какой-либо помощи.       А еще … А еще терялся от ухаживаний генерального директора. Поначалу Чонгук даже и не понял, что происходит. Он зарылся в обучение и в работу, выгрызая себе место под солнцем. Когда его впервые позвали «на ковёр», он искренне думал, что где-то накосячил. Однако в приёмной у генерального ему предложили кофе, потом вежливо провели в кабинет, где Шин Огюн разговаривал свойски, человеческим языком, хвалил профессиональные навыки и закончил тем, что велел собираться в командировку.       — Нам сильно пригодится твоё владение языками. На каком ты свободно говоришь? — генеральный с трудом заставлял себя сосредоточиться на работе, потому что поездка и правда была не за горами и действительно важна для компании. Но он видел перед собой черные глазки оленёнка и терял нить беседы.       — Я говорю на английском, немецком, китайском и японском. Но хорошо понимаю романскую группу — итальянский, испанский и французский, — Чона потряхивало от волнения перед взором большого начальства.       — Тогда готовься, через несколько недель едем в Европу, там будет крупная выставка и соберутся все наши потенциальные заказчики. Твоя задача слушать и рассказывать мне, что говорят вокруг. Английский я и сам понимаю, мне нужно остальное. Делай выводы, анализируй, собирай информацию. В общем, работай.       Ни в одной из поездок — а их стало много — Шин Огюн ни разу не намекнул своему помощнику/переводчику, что мечтает о чем-то большем. Но Чонгук отовсюду чувствовал какую-то незримую заботу: его опекали, спрашивали об удобстве в номере, интересовались, когда он ел и пил, куда хочет сходить в свободное время. Чон хмурил брови, робел, удивлялся. И чувствовал каким-то краешком сознания, что это более чем покровительство, но повода отказаться или взбрыкнуть не было, и он осторожно принимал всё это ненавязчивое внимание.       До Чонгука дошло окончательно, когда он снова поехал с генеральным на очередную неформальную бизнес-встречу. Партнёры из Италии предложили обсудить работу за обедом и чашкой кофе. «Это их извечное «il dolce far niente», — ворчал Шин, но и сам улыбался, потому что с этими партнёрами было легко. Улыбка его сошла в тот же миг, когда он понял, что один из будущих заказчиков откровенно засматривается на молодого переводчика, предлагает ему вина и «может быть десерт?». Шин Огюн из фразы по-итальянски понял только слово «десерт», которое прозвучало двусмысленно в сочетании со сладким взглядом партнера, и напрягся. Он внезапно понял, почему так легко было получить этот заказ — Чонгук отлично способствует международным связям.        — Я подержу тебе дверь, — сказал Шин, когда они вышли из кафе и усаживались в машину.       Чонгук тогда протестующе замахал руками, смущенный вниманием вокруг себя. То настойчивый итальянец соблазняет десертом, красиво сплетая слова, то его собственный начальник ухаживает за ним как за… девушкой, придерживая дверь мерседеса. За всеми этими событиями Чон и не заметил, как провожали его ошарашенные глаза Тэхёна, который в тот момент вышел из магазина напротив.       Зато их следующую случайную встречу Чонгук не пропустил. И снова это были деловые посиделки, на которых чрезмерно восторженные французы знакомились с традиционной корейской кухней, пряча за улыбками и притворным восхищением слезы от остроты блюд. Чона снова взяли на встречу партнёров, где он был и переводчиком, и аналитиком, и — он сам себе с ужасом признавался — негласной парой генерального. Шин Огюн откровенно подкладывал кусочки мяса в тарелку своего переводчика, спрашивал о самочувствии, а затем предложил отвезти домой. На шумной улице, наполненной ресторанами, Чонгук пытался отдышаться и спрятаться за стаканчиком с кофе. Ситуация страшила и будоражила одновременно. Особенно, когда он почувствовал тяжёлую руку на своей спине.       И в этот самый момент растерянный, блуждающий взгляд Чона остановился на яркой шевелюре парня на другой стороне улицы. Эти искривлённые в странной, презрительной усмешке губы Тэхёна мерещились ему потом из-за каждого угла. А жест рукой, когда Ким, издеваясь, отдал честь, стал символом потери той самой чести.       В то воскресенье Чонгук торопливо увел своего начальника подальше от внимательных и насмешливых глаз бывшего любовника, и в тот же вечер состоялся достаточно откровенный разговор.       — Не пугайся, Чонгук, — спокойно проговорил Шин Огюн, когда они присели в тепле небольшой кофейни, скрываясь за огромным фикусом. — Я не сделаю ничего лишнего в отношении тебя, пока ты сам не дашь для этого повод.       Чон прятал свои расширившиеся от волнения глаза, руки его тряслись от откровенности этого сложного разговора. В ответ он лишь неразборчиво мычал, допивая свою четвертую чашку кофе. Хотелось утопиться в кофеине, а лучше вообще исчезнуть.       — Конечно, ты понял и заметил, что небезразличен мне. Но я не собираюсь пользоваться положением, не бойся, — Шин хмыкнул, раздумывая, что сказать дальше, чтобы объяснить свои сложные чувства к этому парню. — Всё, что мне хочется — это уберечь тебя и помочь.       Чонгук недоверчиво и удивленно вскинулся на этих словах. Он мрачно ждал перехода к постели и готовил ответную речь.       — Ох, какой ты …— сорокасемилетний мужчина нервно побарабанил пальцами по столу и заставил себя продолжить: — Ты безумно похож на одного человека из моего прошлого. Прости, что говорю это тебе. Но, когда я гляжу в твои черные детские глаза, то ловлю себя на мысли, что разговариваю вовсе не с тобой. Ужасно, да? Это очень странные, смешанные чувства. Я не смог уберечь его, и теперь пытаюсь компенсировать всё с тобой.       — Этот человек. Он… С ним что-то случилось? — Чонгук аккуратно подбирал слова, потому что мужчина перед ним внезапно стал выглядеть полностью разбитым и враз осунувшимся.       — С Намги? Нет! — вырвавшееся из прошлого имя было произнесено с болью и с испугом. — Нет, нет, с ним всё в порядке теперь. Да, в порядке. Он в Америке, вроде бы женат. Уже не знаю, я не видел его четырнадцать лет. Дело не в этом.       Чонгук отчаянно не хотел слышать продолжения, понимая, что сейчас речь снова пойдет про него. Он хмурил брови, кусал губы и сцепил руки на груди, ища защиты у самого себя. Десятки мыслей теснились в голове, и главная — что ему придётся снова искать работу. Это буквально повергало в отчаяние.       — Сколько тебе сейчас — двадцать четыре? Ох, юный птенчик… — Шин остро чувствовал разницу в возрасте и смущенно улыбался сам себе. — Я не принуждаю тебя, не потащу в постель. Не надумывай там себе. Уже вижу, как ты судорожно в мыслях меняешь работу. Не думай даже! Наоборот, учись, бери по-максимуму всё, что я тебе даю. Хочешь свои проекты — предлагай, действуй, я помогу. Нужны командировки — говори, я устрою. И считай, что я делаю это не для тебя. Это моя компенсация моему прошлому.       — Я с трудом понимаю, — наконец выдавил из себя Чонгук, который запутался и почти не поспевал за мыслями своего начальника.       — Я плачу́ своему прошлому, Чонгук, — Шин Огюн резко поднялся с места. — Доберешься сам? Думаю, сейчас тебе надо подумать. Мой тебе совет — будь чуточку прагматичнее. Бери, что дают.       Быть прагматичным. Надо быть прагматичным. Чонгук повторял себе это как мантру, приходя на работу. С его воспитанием и характером «золотого», хорошего мальчика это было трудно. Его растили правильные родители, которые делали упор на честь и совесть. Юность и общество изрядно потрепали вбитые установки, но совсем с колеи сойти было трудно. Фактически сейчас он использовал чувства своего начальника, чтобы двигаться вверх по карьерной лестнице. Шин Огюн больше не намекал и не говорил о своей симпатии, но она чувствовалась в мелочах. Чонгука протежировали, обучали, чаще других делали выговоры и драли с него три шкуры лишь затем, чтобы дать больше возможностей для роста.       Было тяжело. Чон ведь не слепой, и нежность генерального всё равно замечал. Тот часто приходил в отдел аналитиков, справедливо делил внимание между всеми работниками поровну, но только физически и всем телом всегда был направлен на Чонгука. Огонь любви взрослого мужчины не горел ярко, обжигая или опаляя — скорее теплился и вырастал в густую и плотную безнадёжность по типу «Фараоновой змеи». Любовь Шин Огюна тлела, как та самая подожженная таблетка глюконата кальция, увеличиваясь в объеме, забивая сердце серой и мёртвой массой безответности.       В этот холодный ноябрьский день Чонгук носил в себе ощущение чего-то неизбежного: тянуло под ложечкой, рождало тревогу из ничего. Сегодня он делал презентацию перед «своими», чтобы потом показать её потенциальным заказчикам. Чон готовился и знал, что все будет хорошо. Но также держал в уме, что генеральный непременно зайдет оценить его работу. Муторно. Муторно видеть и без желания принимать эту довлеющую симпатию, которую он не просил, но получал.       — Если хочешь, могу закинуть тебя домой, — предложил Шин вечером, когда Чонгук прекрасно выступил и получил одобрение коллег. С этой презентацией ему теперь лететь в Европу, добывать и очаровывать новых партнеров.       — Я … — Чонгук замялся, пытаясь найти повод отказаться и не садиться в знакомый черный мерседес. Его задний карман брюк внезапно подал тихий голос, наигрывая мелодию звонка. — Простите, пожалуйста, я отвечу.       Чон с удивлением смотрел на высветившийся номер и имя: на дисплее значилось «Ким Намджун». Даже когда они встречались с Тэхёном, старший Ким не обременял его звонками. Тем удивительнее было услышать его сейчас.       — Привет, Намджун-ши, — осторожно начал Чонгук. Очевидно, что брат бывшего любовника не позвонил бы просто так.       — Чонгук-и, прости, что беспокою тебя, — из динамика загундосил практически неузнаваемый голос Намджуна — хриплый, больной, обрывающийся. — Тут такие дела. Съезди, пожалуйста, к Тэхёну.