О необходимости брать в поход перекись водорода, хлипких стульях из «Декатлона» и системе кровообращения отдельно взятого мальчика шестнадцати с небольшим лет

Если Лешка и не любил что-то в своей жизни сильнее, чем походы с палатками, то это было… ах, да — ничего. Ничего он так терпеть не мог, как сначала переть на собственном горбу рюкзак литров на сорок, потом помогать отчиму ставить палатки на всю семью, потом помогать матери готовить, потом отбиваться от комаров, которых не способен был убить даже аромат Диминых носков после двух часов на машине и десяти километров пешком, потом… потом… В общем, походы Лешка просто ненавидел и всегда старался пересидеть дома. Блаженное одиночество в пустой и чистой квартире, вдали от родителей и четырех братьев — одного старшего и троих младших — вот, что ему действительно было по душе. Благо, с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, родители перестали силком таскать его за собой. Так что прямо сейчас он старался не радоваться слишком сильно, с напускным безразличием наблюдая, как мать пакует вещи, а самый младший брат Виталик, планомерно разносит квартиру, предоставленный собственному СДВГ. Краем уха Лешка слушал, как мать с отчимом решали, сколько пакетиков каши понадобится на каждый из завтраков, тащить ли с собой нормальные подушки или младшенькие обойдутся походными — они то сами, ясное дело, обойдутся, — закидывать ли Виталика драминой или пусть лучше проблюется пару раз за двухчасовую поездку, чем уснет и потом спит до вечера… А потом отчим сказал нечто странное. Лешка напрягся, еще не до конца осознавая, что его смутило, и, смешно вытягивая шею, выглянул в прихожую. Там его отчим Дима упаковывал в рюкзак две огромные бутылки коньяка, пока мать сверлила его взглядом. — Не волнуйся, Региночка, милая, нам с Егором это, — и отчим кивнул на коньяк, — как слону дробина. Лешка нахмурился и развернулся, чтобы посмотреть на своего десятилетнего брата Егора, зависшего в телефоне, задаваясь вопросом, когда же тот начал пить коньяк в таких количествах. Еще и с отцом родным. А потом до него дошло. Лешка никогда так быстро не собирался. Тем более в поход. Мама обрадовалась, что он едет с ними, и захлопала в ладоши. Драмину Виталику было решено не давать, а вот Леше в руки дали пакетик, на самом деле целых три, все три и пригодились. Но поездка на маминой машине в компании младших братьев не испортила ему настроения. И тяжеленный рюкзак, который он теперь тащил по лесу, — тоже. И мошки, роем облепившие голову, — тоже. И потная рука гиперактивного Виталика в его руке — тоже. И гундосивший справа от него вечно всем недовольный Егорка — тоже. Потому что впереди, шагах в тридцати от них, он видел тугую светлую косу, змеей лежавшую на красном рюкзаке, и думать больше ни о чем не мог. На автопилоте Лешка, как и всегда в походах, вбивал в землю палаточные колышки, накачивал надувные матрасы вместе с братом Женькой, чистил картошку и насаживал шашлыки на шампур, а сам все косил глазами в сторону — туда, где в нескольких палатках расположились родственнички — бабушка Алиса и ее дети Эдик, Егор и Лена. Сколько же они не виделись уже? С Рождества, пожалуй. От воспоминания у Лешки все перевернулось внутри. Печень оказалась на месте легких, мочевой пузырь, кажется, застрял в горле, а сердце ухнуло куда-то в пах. Лешка его поцеловал. Поцеловал Эдика тогда, на Рождество, прямо у всех на глазах! Ладно, не совсем поцеловал, так — мазнул губами по губам случайно. Это должен был быть поцелуй в щеку. Дурацкая традиция — целоваться под омелой, даже не русская вообще, но Ленка притащила омелу и подвесила, и Лешка под ней некстати оказался, и потом рядом некстати оказался дядя Эдик, а потом, когда они оба, недовольные и неловкие, согласились на поцелуй в щеку, Эдик некстати повернул голову и… Лешка пропал. Вот говорят, что в такие моменты кровь, мол, отливает от мозга и приливает к члену, ага, ха-ха-ха. Какой член! У него жизнь перед глазами проносилась! А кровь, кажется, вся в уши ушла. Их залепило, точно пробками, и не слышно было ему ни веселья за столом, ни музыки, которую врубили, чтобы потанцевать, ни звона бокалов, ни разговоров. Еще у Лешки с глазами что-то случилось — ему вдруг стало ничего не видно, ну как ничего — ничего, кроме Эдика. Дядя Егор тогда подошел к нему, всмотрелся тревожно и выдал: — У тебя, Лешенька, сосуд в глазу лопнул. Может, и лопнул. Он уже не помнил. А сейчас, вот сейчас, точно лопнул. Потому что смотреть, как Эдик вкручивает колышки в землю, широко расставив ноги и подставив солнцу зад, обтянутый короткими шортами цвета тиффани-блю, было смерти подобно. Тут не только сосуд в глазу лопнет, тут целый инсульт можно ждать. На шампур вдруг упала капля крови, и Лешка понял, понял все наконец — в его организме просто было слишком много крови, и иногда она искала выход. Вместе с кое-какой другой телесной жидкостью, конечно, о чем он предпочитал не думать. Это даже удавалось, но только, когда Эдика не было рядом. Если Эдик был, и уж тем более стоял так, будто нет тут ни одного поклонника его горячей задницы — действительно, с чего бы ему об этом переживать! — все, чего Лешке хотелось, это… — Господи, у тебя кровь! — мама вскрикнула так, что он чуть шампуром себе в глаз не зарядил. — Дима, мы перекись забыли. Я знала, знала, что-то обязательно забудем. — Мама, ну какая перекись, — перебил Лешка раздраженно, потому что Лена и Алиса уже пялились на них с другой стороны полянки. — Ерунда, подумаешь, капля крови. — Алиса-а-а-а-а! — заорала во все горло мать, и кровь устремилась к ушам и щекам, впрочем, не переставая капать из носа, — перекись у вас есть? — Э-э-э-ди-и-и-ик, — заорала бабушка Алиса, — перекись у нас есть? — Да какая перекись, — снова начал он, но тут разогнулся и развернулся Эдик. Развернулся и посмотрел прямо на него. — Перекись? Там, в общей палатке. Иди сюда, Леш. Кажется, Дима в этот самый момент поднял брови и покрутил пальцами у висков, смотря куда-то вдаль, на дядю Егора, и тот ответил ему характерным жестом, приложив к шее пару пальцев и постучав ими по ней. Но это Лешку уже мало заботило. Вообще не заботило. На ватных ногах он приближался к любви всей своей жизни — ведь если поцеловался в шестнадцать впервые, это уже точно на всю жизнь, правда? — и не замечал ничего вокруг. — Поживее, племянничек, мне еще матрасы надувать, — сказала любовь и, вытерев пот со лба, нырнула в темноту самой большой палатки. В темноту. Палатки. Какая там перекись. Лешке не помешал бы валидол. Или корвалол. Или афобазол. А лучше все сразу и чтоб сверху еще стопку Диминого коньяку. Он глубоко вздохнул, чуть не закашлявшись от того, что глотнул собственной крови, и нырнул за дядей. — Садись, — сказал тот, смачивая ватные диски перекисью, и указал на раскладной походный стул. — Эээ, — промямлил Лешка, сразу позабыв о том, что хотелось сделать с Эдиком в мечтах, потому что мечты и реальность — это вещи, конечно, совершенно разные. — Давай я сам, просто дай мне перекись и вату. — Садись, — упрямо повторил Эдик, и Лешка подумал, что так и помрет тут с кровотечением из носа и сердечным приступом, как только дядя к нему прикоснется. Не помер. Только кровь, наконец остановленная ватными тампонами в обеих ноздрях, наконец начала свой стремительный отток к тому месту, о котором так любил пошло пошутить дядя Егор на каждом семейном сборище. — Что, так и не решил проблему с носом? — спросил Эдик, и Леша даже не сразу понял вопрос, потому что завороженно смотрел на руки Эдика, пытающегося теперь справиться с упаковкой влажных салфеток. Что он собирался с этими салфетками делать, Леша и думать не смел. — Что? Какую проблему? — Твои кровотечения, — ответил Эдик. — Ну… после того, как я тебе в детстве нос разбил. Упаковка салфеток наконец поддалась, и дядя взял оттуда несколько. — Да нет, все нормально. Вроде. Это, — и Леша указал на свой нос, который теперь наверняка смешно выглядел из-за торчащих оттуда турунд, — случается, только если я сильно нервничаю. Ну знаешь… Вот недавно на экзамене все билеты кровью залил, меня даже домой отпустили — повезло, я ж потом лучше подготовился и все на отлично сдал. А так… Да я и не помню, когда такое до этого было. — Угу, значит, только когда нервничаешь, — протянул Эдик, и он понял, что сболтнул лишнего. — И почему же ты нервничал сегодня? В этот прекрасный летний день. Рука, держащая две салфетки сразу, потянулась к его лицу, и Лешка инстинктивно отпрянул, уперевшись в спинку стула. — Это всего лишь салфетка, — отчего-то шепотом проговорил Эдик, — я должен вытереть кровь. Салфетка была холодной, но как же ему было жарко. Летний зной пробрался в прохладную темноту палатки и ложился на лицо Лешки вместе с пропиткой влажных салфеток, которыми Эдик не слишком аккуратно тер его щеки и подбородок. — Рот закрой, — сказал Эдик, — чего ты вечно с открытым ртом ходишь? — Вообще-то мне нечем дышать, если ты не заметил, — пробубнил Лешка и снова указал на турунды в носу. — Да ты и без них постоянно как Кристен Стюарт в «Сумерках». — Не постоянно, — обиделся он. — А только когда ты рядом. Ой! — Что? — Что? Паника-паника-паника. Он только что почти признался своему дяде, которого в детстве глаза лишил, что запал на него и вот уже полгода дрочит на его инстаграм. Ну не так прямо, конечно, сказал, но сказал же! Теперь он его точно прибьет. Но дядя только отвернулся, доставая еще салфеток из пачки, и сказал, снова почему-то шепотом: — Надо оттереть кровь с футболки, иначе потом не отстирается. — Хорошо, — так же тихо ответил Лешка. Он же не хотел, чтобы мама расстроилась, что футболка испорчена, а потому выпрямился, выпячивая грудь вперед, чтобы дяде было удобнее тереть. А потом до него дошло. Увы, кажется, сразу до него вообще никогда не доходило — спасибо, что хоть спустя время. Это что же получается? Эдик сделал вид, что не понял? Эдик сделал вид, что не услышал? Лешка ему буквально признался, что у него челюсть сама падает (а кое-что другое встает), когда он дядю видит, а тот отвернулся и промолчал? Проигнорировал? Нет, Лешка, конечно, бывал туговатым, но не тупым. А потому он схватил Эдика за запястье руки, шуровавшей по белой футболке — да нахрена он вообще взялся ему помогать, ему что, пять лет и он сам справиться не может? — и буквально повалил на себя. Складной стул под ними жалобно крякнул, и в голове пронеслась мысль, что отчим был прав — товар в «Декатлоне» все-таки похуже, чем в «Спортмастере». Каким-то чудом Эдик упал губами на его губы, и Лешка снова вспомнил Рождество. Все-таки слово «некстати» не подходило ни к их зимнему поцелую, ни к этому. Потому что было это ну очень даже кстати. И пусть ни то, ни другое собственно поцелуем назвать было нельзя, сейчас, как и в январе, его прошило возбуждением такой силы, что захотелось плакать. Кровавыми, конечно, слезами. «Лешка», — сказал себе Лешка, — «Дураком будешь, если и этот шанс упустишь». И он не упустил. Пока дядя неловко пытался приподняться, не раздавив при этом племянника, он обхватил голову Эдика руками и притянул к себе, на ходу разевая рот для поцелуя. — Что ты делаешь? — с ужасом спросил Эдик. — То, что на Рождество не доделал, — с безумием в глазах ответил Лешка и, зажмурившись, ткнулся губами туда, где должны были быть губы Эдика. Он ждал, что Эдик его ударит, оттолкнет, обматерит, но Эдик подхватил его под бедро, отводя ногу в сторону и устраиваясь поудобнее, а потом залез языком прямо Лешке в рот. Это было великолепно! Сбылись все его мечты, теперь можно было дрочить не на порно, а на воспоминания об этом дне, теперь можно было буквально умирать! Кстати, про умирать… Эдик целовал его и целовал, а Лешка пытался понять, что же не так и почему ему нечем дышать. Нет, он, конечно, знал, что такое «задыхаться от любви», но, кажется, прямо сейчас с ним происходило не только это. Кажется, его нос… Точно, нос! Турунды! Он ударил Эдика в грудь, но тот отреагировал только изменением наклона головы. Он намотал на кулак Эдикову косу — о, Господи, ну ладно, хоть так это случилось — и дернул, но тот только застонал утробно. Тогда Лешка, весь красный от целого спектра чувств и ощущений, предпринял последнюю попытку не умереть девственником от нехватки кислорода — укусил Эдика за губу что есть силы. — Ты что, охренел? — заорал Эдик, отпрыгнув от него. — Апх-вхапх-фах-пх-пх, — ответил ему Лешка, отплевываясь и хватая ртом воздух. — Господи, прости, прости, — запричитал Эдик, подползая ближе и беря его лицо в ладони, — я забыл, я не подумал. Лешка пытался отдышаться и думал о том, что, кажется, все же не умрет сегодня. Ни от стыда, ни от удара кулаком Эдика в голову, ни от удушья. Разве что от счастья, но это может и подождать. Эдик сидел рядом, держа его за руки, а Лешка смотрел на тонкую струйку крови, протянувшуюся от губы Эдика к подбородку. — Похоже, теперь перекись нужна тебе. — Да ну, какая, к черту, перекись, ерунда, — пожал плечами Эдик и облизнул губы. От этого движения у Лешки вновь чуть не пошла кровь носом, и он решил, что вытаскивать вату пока рановато. — Я б лучше коньяка бахнул, — ошалело продолжал Эдик, глядя в пустоту. А в этот момент на него, судя по выражению лица, медленно наваливалось осознание всей тяжести бытия геем в России в 2023 году, еще и втрескавшимся в шестнадцатилетнего сына сводной сестры. — Много. Много коньяка. — У отца есть, — сказал Лешка и ободряюще похлопал дядю по колену. — Пойдем, пока Егор и Дима весь его не выпили. И Эдик улыбнулся этой тупой шутке. И Лешка улыбнулся в ответ. И стало так хорошо. И снова подумалось, что если и умирать, то от счастья. И гораздо, гораздо позже. А пока у него было целое лето впереди, песни под гитару у костра, тупые шуточки Димы и Егора, а главное — Эдик, теперь у него был Эдик. Ведь был же, правда? Хотелось узнать это наверняка. А еще хотелось повторить поцелуй. Желательно без помех в носу. Хорошо, что Лешка видел, куда отчим положил коньяк.