Последний враг: Темные метки // The Last Enemy: Dark Marks

− Итак, − произнес Сириус. – Ты заколдовал Берту Джоркинс. − Да. − Главную школьную сплетницу. − Снова «да». − И чего ты удивляешься, что тебя оставили на отработку?       Джеймс вздохнул и угрюмо принялся за картошку. За ужином он не раз обводил взглядом Большой зал в поисках Лили Эванс… но она не пришла. − Я не удивляюсь, что меня оставили, я удивлен, что Берта донесла это до Дамблдора. До директора? Правда? В смысле… Ладно, не стоило этого делать, но я лишь на миг заставил её замолчать. − Практически неоценимая услуга обществу, − согласился Питер, состроив сочувственную мину. − Это Берта, − сказал Сириус. – Будь у неё возможность всякий раз жаловаться директору, когда кто-то чихнул, она бы ею пользовалась. Хотя я сильнее удивлен, что Дамблдор обратил на это внимание. Наверное, тебе не повезло. − Именно.       Джеймс не мог не чувствовать усиливающуюся невезучесть. Директор отсутствовал в замке неделями, но именно когда язык Берты отлепился от неба, он случайно проходил через вестибюль. Мерзкая девица едва сглотнула и тут же помчалась слезливо жаловаться. − Профессор Дамблдор, он заколдовал меня, − громко заныла она. – Я его просто дразнила, я лишь сказала, что видела, как он целовался с Флоренс в теплицах в прошлый четверг, а он заколдовал! Я чуть не задохнулась!       Джеймс считал, что это не вполне справедливая трактовка случившегося, и сказал об этом директору. Но, разумеется, поблизости было много студентов, которые были счастливы подтвердить версию Берты. Профессор Дамблдор выслушал, согласился, что Джеймс перешел границы дозволенного и что необходимо наказание, отправил Берту в Больничное крыло (она жаловалась, что не может дышать, хотя Джеймс знал, что это вранье и очередная уловка для привлечения внимания), и в довершение всего пригласил Джеймса в небольшой вестибюль поблизости, чтобы «немного поболтать».       Альбус Дамблдор, несомненно, был человеком многих талантов – он победил Темного волшебника Гриндевальда и совершил много достойных поступков, − но Джеймс был абсолютно уверен в том, что главное его умение заключалось в способности заставить студента устыдиться. Пронзительная синева взгляда, морщины на лбу, усталое разочарование в нахмуренных бровях были направлены на невезучего нарушителя. − Джеймс, вы учитесь на шестом курсе, − сказал ему директор. – Вы капитан гриффиндорской команды по квиддичу и образец для подражания в школе. Осознаете вы это или нет – полагаю, осознаете, − среди однокурсников вы довольно влиятельны. Другие студенты смотрят на вас с уважением и, видя, что вы используете темную магию в коридорах, могут решить, что в этом нет ничего плохого. − Темную магию? – тут же возразил Джеймс, потрясенный подтекстом. – Это была не темная магия, это было просто…       И осекся. Он хотел сказать, что это просто глупое заклинание, но было ли оно таковым? Не просто заклинание… это было одно из заклинаний Снейпа, обнаруженное в драгоценном учебнике по Зельеварению заклятого врага в прошлом году, когда по счастливой случайности учебник попал к Джеймсу в руки. Он переписал множество вредительских заклинаний со страниц учебника, украл, чтобы использовать в своих целях. Вряд ли он был единственным, кто ими пользовался. Левикорпус стал довольно популярен. Но Джеймс был, пожалуй, одним из немногих, кто знал истинное происхождение заклинаний. Честно говоря, они были слабыми, а эффект – незначительным. Муффлиато был очень полезен, а Обезъяз совершенно безобиден, но эффективен против недоброжелателей. До Берты он использовал его только на слизеринцах, и они этого заслуживали.       Просто глупое заклинание.       Но тогда как насчет других заклинаний Снейпа, одно из которых оставило глубокую рану на лице Джеймса у озера в прошлом году? На заживление ушла целая вечность, а эффект мог быть необратим, если бы Снейп лучше прицелился. Было ли это «просто заклинание»? Нет. Бесспорно, это была темная магия.       Как и другие заклинания Снейпа.       Когда Джеймс, наконец, заставил себя вновь взглянуть в сверкающие глаза директора, его чувство вины возросло многократно. − Мне жаль, сэр, − искренне произнес он.       Вернувшись в Большой зал, Джеймс оторвался от меланхоличного созерцания картошки с маслом, чтобы еще раз быстро оглядеть стол Гриффиндора. Лили не было. Однако он заметил устало ковылявшего к ним Ремус. − Где ты целый день бродил? – спросил Сириус, когда Ремус плюхнулся на свободное место на скамье. − А? А, в библиотеке. − Что, опять между стеллажей заблудился? Надо тебе дать компас Джеймса, чтобы ты нашел дорогу обратно? − Ха-ха, − Ремус принялся за морковку. – Просто надо было кое-что сделать, вот и все.       Джеймс наблюдал, как Ремус переключился на картошку. Похоже, он был всецело занят едой… и старался избегать взгляда Джеймса. Наконец, тот потерял терпение. − Она все-таки расстроилась?       Ремус замер. − Что? – неубедительно переспросил он. – Кто? − Брось, я видел, как ты пошел за Эванс. Она расстроилась, да? − Ммм? – видимо, Ремус решил, что момент подходящий, чтобы набить полный рот картошки. − Лунатик.       Ремус сглотнул. − Ну, расстроена – это сложное слово… Тут множество нюансов. Не… Не сказал бы. − Ты ужасный врунишка, Лунатик. − Угу, − согласился Ремус, вновь принявшись за картошку.       Джеймс застонал, отодвинул свою тарелку и закрыл лицо руками. − Конечно, она расстроилась, последнее, чего она хочет – это очередного распространения слухов. Мерлин, надо было убить Берту. − Это, вероятно, повлекло бы еще одно наказание, − услужливо подсказал Питер. − Ну блин, зачем вообще впутывать в это Эванс? Её это никак не касается. И, чтоб ты знал, Берта врет. Мы с Эванс никогда не трахались за гобеленом… и где-либо еще тоже, если уж на то пошло. − Нас убеждать не надо, дружище, − подал голос Сириус. – Мы живем в одной комнате. У нас есть точные сведения о том, со сколькими девушками ты не спал. − Ой, заткнись. − Чего ты так злишься-то? Флоренс не понравилась эта история или что? − Что? – переспросил Джеймс, вновь оглядывая Большой зал в поисках рыжей вспышки. − Флоренс, − повторил Сириус. – Ну, помнишь, девушка, которая в перспективе могла бы с тобой переспать? − Я… − Джеймс перевел взгляд на друзей. Они, приподняв брови, смотрели на него. Кроме Ремуса, уставившегося на морковку так, словно у неё могли вырасти крылья. – Я с ней еще не говорил. – Он покосился на стол Рейвенкло. Не сразу нашел взглядом Флоренс. – Поговорю, − добавил он. – Просто… еще не говорил. − Блядь, − пробормотал Сириус. – Ты и правда безнадежен. Хочешь совет, Сохатый? Если когда-нибудь тебе выпадет оказия залезть девушке в трусики, тебе придется перестать циклиться на Эванс. Всего на пару минут. − Я не… − Да, − согласился Питер. – Поскольку мы точно выяснили, что Эванс с тобой трахаться не хочет и не будет… Лунатик, что с тобой?       Похоже, Ремус поперхнулся картошкой. Откашлявшись и отфыркавшись, он поднял вверх большие пальцы и принялся за горошек. ***       Поднимаясь в башню Гриффиндора, Джеймс признался себе: друзья совершенно правы. Он попросту одержим. Он твердил себе, что его волнуют исключительно чувства Лили как подруги, но вечно лгать не выйдет. Ведь его аж замутило от чувства вины при воспоминании о выражении лица Лили после злорадных подначек Берты, но с какой стати? Он не сделал ничего плохого, а если мозг – а может, сердце? – твердил, что, поцеловав Флоренс, он каким-то образом предал Лили, то это глупости, ведь это не так. Они с Лили друзья, не больше. Верх глупости – привязывать себя к девушке, которая не желает с тобой иметь ничего общего. Он многократно говорил себе, что надо забыть Лили, позволить кораблю плыть дальше, но едва у него появилась возможность это сделать, он почти привязал себя к мачте.       Это не просто глупо. Это настоящий мазохизм.       Тем не менее, устроившись на одном из диванчиков с самым удобным обзором на вход за портретом, он продолжал предаваться одержимости, когда другие мальчишки ушли спать. − Я попозже приду, мне еще надо эссе по Трансфигурации настрочить, − соврал он, роясь в рюкзаке в поисках уже законченного эссе.       Дело в том, что на ужин Лили так и не пришла, и в общей гостиной он её вечером тоже не видел. Он подумал, что, возможно, она отправилась на одну из маленьких вечеринок Слагхорна. Почему нет? Он одержим? Да. Но он хотел с ней поговорить. Чтобы разрядить обстановку, вот и все.       Но вечер шел, а Лили так и не явилась. Будет ли паранойей предположить, что она его избегает? Наверное, она уже легла до того, как он вернулся, и крепко спала, пребывая в блаженном неведении насчет того, как он вновь и вновь переживает этот неприятный день.       И все же, решил Джеймс, приняв горизонтальное положение на диване, спать он отправится позже. На всякий случай. В конце концов, ужины в Клубе Слизней порой затягиваются допоздна. Среди урока, в окружении сверстников, будет гораздо труднее перекинуться парой слов, наверняка она вот-вот вернется… Клуб Слизней или нет, а отбой никто не отменял… Значит, вреда не будет, если он просто побудет здесь еще недолго, на мгновение прикроет глаза и… ***       Он проснулся будто от толчка. Хруст конечностей, сбивающий с толку солнечный свет, рассеянный в общей гостиной. Джеймс моргнул – сонным, затуманенным взглядом человека, совершенно уверенного в том, что пару мгновений назад он был в очках. − Прости, − произнес мягкий голос, и, моргая, Джеймс заметил неясные очертания проплывающего перед ним лица, окруженного узнаваемым рыжим ореолом. – Я не хотела тебя будить, просто твои очки валялись на полу, и я побоялась, что на них кто-нибудь наступит.       Джеймс понял, что ему протягивают очки. Он нетвердой рукой водрузил их на нос. Мир вновь обрел четкость, а рядом на коленях стояла Лили Эванс. Она встала, а потом совершила замечательный поступок: улыбнулась ему яркой, всепрощающей улыбкой, от которой он расслабился… и почувствовал раздражающий трепет внутри, как всегда. − Ты проспал здесь всю ночь? − Похоже на то, − пробормотал Джеймс, выпрямляясь и потирая тыльной стороной ладони заспанные глаза. – Э-э… − он бросил еще один взгляд на Лили. – У меня на лице ничего не нарисовано?       (Засыпать в общей гостиной всегда было плохой идеей, особенно если твой лучший друг Сириус Блэк).       Лили ухмыльнулась. − На этот раз нет. − Здорово. – Джеймс зевнул и взъерошил волосы, осознав тот факт, что он проснулся и перед ним стоит Лили Эванс. − Что ж, − сказала она, − полагаю, увидимся позже. − Погоди, − поспешно сказал Джеймс. – Ты идешь на завтрак? Я с тобой.       Лили заколебалась. − Э-э… нет. Я сперва забегу в библиотеку. − Тогда я пройдусь с тобой часть пути.       Похоже, её такой вариант не обрадовал, но Джеймс знал: если не воспользоваться этой удачно представившейся возможностью, ему нескоро удастся поговорить с ней наедине. Не обращая внимания, что на нем вчерашняя мантия (на ней, как он надеялся, тоже), Джеймс встал с дивана и последовал за ней сквозь портретное отверстие.       Он понял, что еще довольно рано, его друзья, видимо, спали. Джеймс призвал затуманенный сном разум заняться составлением слов – обычно ему это удавалось, − но сегодня мысли были вялыми и скучными. Он лишь бросил еще один быстрый, но вовсе не тайный взгляд на Лили, когда портрет Полной Дамы вернулся на место.       Адские, порхающие снитчи.       Они прошли несколько шагов по коридору (Джеймс все еще пытался включить мозг), и Лили произнесла: − Итак… Флоренс Фоули, да? − Э-э… да. − А я-то думала, свидания между игроками в квиддич запрещены.       Джеймс нахмурился, услышав это странное замечание, но призрак собственных слов вскоре его настиг. Это произошло на прошлогодней вечеринке в честь победы в квиддиче. Джеймс тогда узнал, что Лили встречается с Энсоном Ноттом, раздражающе красивым семикурсником-ловцом из команды Рейвенкло. И сильно приревновал, не говоря уже о том, что был навеселе. Он съежился при этом воспоминании. − Ладно, я это заслужил.       Но Лили лишь рассмеялась. − Я просто шучу. Мне нравится Флоренс. Она… правда милая. − Да, − согласился Джеймс. – Есть такое. Правда милая.       Короткая кусачая пауза. − Хотя, − беззаботно продолжила Лили, − будет немного неловко, когда мы разгромим Рейвенкло в финале по квиддичу в этом году, да? − Ха. Да, мы… э-э… пока об этом не думали. Дойдет до финала, тогда и посмотрим. − Не переживай. Флоренс – хорошая спортсменка. Уверена, она тебя простит за то, что ты разрушишь её спортивные надежды и мечты в последний год в Хогвартсе.       Джеймс открыл рот и тут же закрыл. − Ты пытаешься вывести меня из себя или это просто забавная побочка разговоров с тобой? − Работает? − Да, немного.       Лили выдала смешок. − Прости. Просто выдалась приятная возможность тебя помучить, не все же тебе этим заниматься. − Справедливо. – Джеймс преувеличенно глубоко вздохнул и выдохнул. – Ладно, я готов. Давай, оторвись. − Нет, нет. Я закончила, − она лукаво покосилась на него. – Пока что.       Джеймс немного помолчал, чтобы очень строго поговорить со снитчами внутри. Они прошли еще несколько шагов. Он понял, что мог бы оставить все как есть. Беззаботные шутеечки, дружеские подколы. Она не злилась… или, по крайней мере, вела себя так, будто не злилась. Но Джеймс успел узнать – от Лили, от Ремуса – что невысказанное часто гноится. Он взял себя в руки. − Слушай, Эванс… насчет Берты… − А, − уголки её губ забавно изогнулись. – Я так понимаю, у неё отнялся язык, ведь с тех пор она больше ни о чем не говорила. − Да, и… знаю. Я не должен проклинать людей лишь потому, что они меня раздражают. − Да. Даже когда они так сильно раздражают.       Её беззаботный тон был почти приглашением оставить все как есть, но он продолжил: − Дело в том… просто… Ремус сказал, что ты расстроилась.       Лили резко обернулась. − Он что? − Ну, строго говоря, сказал он, что ты НЕ расстроена, но Ремус, безусловно, ужасный врунишка, поэтому я подумал, что на самом деле ты расстроилась. − Вовсе нет. С чего ты взял? − Ну… − неуверенно начал Джеймс. Он не думал, что эту часть придется пояснять. – Берта вела себя отвратно. И мне жаль, что ты вот так узнала обо мне и Флоренс… не то чтобы я скрывал это, мы только что начали встречаться… Берта перешла все границы. Если она хотела задеть меня, это одно, но она не имела права втягивать в это тебя, и… Мне противно, что тот старый слух до сих пор жив, мне очень жаль, что тебе приходится с этим сталкиваться, я, кажется, делаю только хуже, даже когда не хочу… − Джеймс.       Он умолк. Поток его болтовни был эффективно прерван, он не придумал ничего лучше, кроме как беспомощно смотреть на неё. − Я на тебя не сержусь, − сказала Лили. – Ты не виноват в том, что Берта Джоркинс – корова. Во всяком случае, мне жаль, что вас с Флоренс это тоже коснулось. Но мне все равно, что говорят обо мне такие, как Берта. Видит бог, иначе я бы попросту не дотянула до шестого курса. У меня толстая кожа. − Но это отвратительно. Ты не должна её отращивать.       Лили лишь пожала плечами. − Ты не расстроена? − Нет.       Джеймс по-прежнему не был в этом уверен. − Просто вчера… после скандала Берты ты ушла.       Лили поколебалась, накручивая прядь рыжих волос на большой палец. − Ну, хорошо. У Берты уникальный талант – проникать под мою толстую кожу. Но я расстроилась не из-за тебя. И уж, конечно, не из-за тебя и Флоренс. – Легкий смешок. – С чего бы? В конце концов, это я посоветовала ей сделать первый шаг и пригласить тебя на вечеринку Слагхорна. − Ты… что? Посоветовала? − Черт. Не стоило мне этого говорить. Пожалуйста, не рассказывай ей, что знаешь. − Я… − Джеймс на мгновение заколебался. Он не знал, почему его это задело. Он заставил себя слегка встряхнуться. – Неважно, − сказал он. – Итак… у нас все в порядке? − Конечно, − просияла Лили. – Лучше, чем в порядке. У нас все отлично. − … Отлично. ***       Он оставил Лили в библиотеке и отправился завтракать в одиночестве, чувствуя себя довольно паршиво. Но причин для этого не было никаких. Он получил именно то, чего хотел. Они с Лили все обсудили, она не расстроилась из-за него. И все же он чувствовал странное разочарование. Хотел ли он, чтобы она была расстроена? Неужели он втайне надеялся, что она так резко ушла, узнав о его поцелуе с Флоренс, а не из-за подначек Берты? Неужели он до последнего цеплялся за последнюю ниточку принятия желаемого за действительное? И теперь, когда эту ниточку обрезали – «это я посоветовала ей пригласить тебя на вечеринку Слагхорна», − его надежды валялись на полу растоптанной неопрятной кучей.       Верх глупости.       Идя к вестибюлю, он беспомощно блуждал по лабиринту душевных мук, ругая себя за эгоизм, за глупость, за мазохизм. Но, прежде чем он нашел выход, его плеча коснулась нежная ручка, и, обернувшись, Джеймс увидел Флоренс. Она была, как всегда, очень хорошенькой, а в волосах красовался бледно-голубой ободок. − Ты правда заколдовал Берту Джоркинс из-за того, что она рассказала всем, что мы целовались? − Э-э… − Джеймс неловко провел рукой по волосам. – Да. Заколдовал. Прости. Не самый мой лучший поступок.       Он ожидал, что она сделает ему выговор, но Флоренс хихикнула. − Думаю, это мило, что ты защитил мою честь. Хотя, полагаю, теперь шила в мешке не утаить?       Она встала на цыпочки и подалась вперед, чтобы поцеловать его здесь же, посреди вестибюля. И Джеймс не смог придумать ни одной причины, чтобы ей отказать. ***       И началось.       Его никогда не переставало впечатлять – верное ли это слово? – сколь быстро новости разносятся по замку. К обеду все, с кем общался Джеймс, похоже, знали о поцелуе с Флоренс в теплицах, а к концу недели не меньше трех человек рассказали Джеймсу, что Флоренс его девушка. Он полагал, что да, они вместе, и все равно это было поразительно.       В пятницу его догнала Айша Коллинз в общей гостиной и окликнула аккурат в то мгновение, когда он плюхнулся в свое любимое кресло. − Эй, Поттер! − Коллинз, еще пару недель, − отозвался Джеймс, поуютнее устраиваясь на подушках. – Я заставил МакГонагалл поклясться. Через пару недель мы вернемся на поле. − Чертовски вовремя, − согласилась Айша. МакГонагалл опасалась обморожений, это стало общей бедой игроков. – Слушай, можно тебя на пару слов? Как друга, не как капитана. − Конечно, − Джеймс чуть выпрямился и поправил очки. − Это насчет Флоренс. − О. − Я буду краткой и милой, − широко улыбаясь, сказала Айша. – Разобьешь ей сердце – я разобью тебе лицо.       Джеймс моргнул. − Я… э-э… не собираюсь разбивать ей сердце. − Отлично. Я не собираюсь разбивать тебе лицо.       Она весело хлопнула его по плечу и ушла, а он так и не понял, она пошутила или все же нет.       Правда заключалась в том, что он не собирался разбивать сердце Флоренс. Хотя осознание того, что Флоренс теперь его девушка, безусловно, застало врасплох, он не возражал. Просто все произошло без особого участия с его стороны и слегка озадачивало. Джеймсу всегда казалось, что романтика – это своеобразный вызов, мучительная борьба, сражение, в котором нужно победить – или просто выжить − оставшись чемпионом, покрытым синяками и кровью, но с Флоренс все было совсем не так. Их отношения были… легкими.       Спустя всего несколько недель она стала неоспоримой частью его жизни. Она ела за столом Гриффиндора, он провожал её на занятия, держа за руку, они проводили вместе вечера перед отбоем. Казалось, даже его друзьям она нравилась, в отличие от Алоди. И конечно, иногда Джеймсу казалось, что он играет роль в каком-то хорошо отрепетированном шоу, но… это было приятно. Несложно. Просто. Он ей нравился, и все тут.       И она ему тоже нравилась. Её присутствие было легким, непринужденным и веселым, а иногда и почти неземным, её бархатистый смех походил на прохладный ветерок. У неё была привычка всякий раз, когда он говорил что-то, показавшееся ей особенно смешным, брать его за руку, и кончики её пальцев были мягкими, словно весенний дождь. В отношениях с Алоди упор делался на зрелищность, с Флоренс же его устраивали не только поцелуи. Хотя нельзя их недооценивать. Поцелуи с Флоренс были очень эффективным способом отвлечься от всевозможных неприятностей. Когда он был с ней, тяжесть мира, казалось, таяла, как последний февральский снег, он мог позволить себе не обращать внимания на бесконечные удары судьбы, чувство тревоги от совиной почты, болезни, тень газетных заголовков, яд политики. На мгновение жизнь стала простой: ему было шестнадцать, у него была очень симпатичная девушка, которой он нравился, и все.       И пусть испытываемое им чувство было не совсем таким сильным. Его внутренности не скручивала тошнота, не было покалывания кожи, трепета, который он привык ассоциировать с любовью… Может, это и есть взросление, к которому он так стремился? В конце концов, Джеймс узнал, что искусство взросления заключается в том, чтобы отпустить то, что мучило прежде: детские фантазии, увлечения, давние, болезненно неверные убеждения, людей, родителей. Почему бы к этому списку не добавить детскую интерпретацию любви? Он нравился Флоренс, она нравилась ему. Этого было достаточно. Более чем. Это было… во всех смыслах приятно.       А что касается той, благодаря кому он все же испытывал трепет, то её ничуть не волновали его отношения с Флоренс. Похоже, Лили вполне устраивало такое развитие событий. Конечно, устраивало. Ведь это была её идея. Когда Джеймс об этом вспоминал, он неизбежно чувствовал небольшой всплеск разочарования и напоминал себе, что это глупо. ***       Вскоре Джеймс обнаружил, что в наличии девушки из другого факультета есть свои преимущества, главное из которых заключалось в том, что ему не нужно было ей врать о том, что он тайком уходит в полнолуние. В отличие от Алоди, Флоренс не стала бы обвинять его в обмане, она даже не знала об его отлучках. А если после полнолуния он проспит или пропустит завтрак или одно-два занятия, то всегда можно сказать, что засиделся допоздна с ребятами, и, если подумать, не такая уж это и ложь.       Джеймс был очень доволен жизнью, когда возвращался в общую гостиную после послеобеденного свидания с Флоренс в Астрономической башне. Явные признаки приятно проведенного вечера присутствовали: мятый воротник мантии, взъерошенные чуть больше, чем обычно, волосы, рассеянное выражение человека, еще не вернувшегося к реальности. Он заметил в противоположном углу друзей, сгрудившихся вокруг чего-то возле камина. Когда он подошел, Ремус быстро что-то пробормотал – Джеймс не разобрал – и поднял глаза. − А, это ты. − Какой теплый прием, − с притворным упреком отозвался Джеймс. Он заметил, что Ремус, похоже, был в удивительно хорошей форме за день до полнолуния. Забавно, как действовали фазы луны. Прошли годы, а Джеймс так до конца и не понял, почему один раз Луна вызывала астрономический хаос, а в другой – недомогание, сравнимое с легкой простудой. Отложив эту загадку до лучших времен, Джеймс заглянул через плечи друзей и увидел большой лист чистого пергамента, расстеленный на столе и испещренный сеткой складок, будто его только что развернули. − Что вы задумали?       Оказалось, они занимались составлением карты. Ремус объяснил (гордо), что им удалось перенести гигантскую карту, долгое время висевшую на стене их спальни, на этот сравнительно небольшой кусок пергамента. Превратить её в настоящую карту, которую можно сложить, носить с собой и использовать по своему усмотрению. − По правде говоря, это было непросто. Мы целую вечность ломали голову, как её перенести, не нарушая связующие чары… − Это будет охереть как полезно. Нам тогда не понадобятся дурацкие зеркальца для связи. Мы сможем просто вынуть карту и всегда точно узнать, где находится старина Нюнчик… − Мы её протестили, уменьшенная версия работает. − Когда вы все это успели? – спросил Джеймс. − Пока ты целовался со своей девушкой, − ответил Сириус.       Джеймс почувствовал укол совести из-за того, что пропустил поворотный момент в истории карты, но отогнал это чувство и склонился над пергаментом. − Здесь пусто. − Только временно, − ухмыльнулся Сириус. – Смотри. – Он навел волшебную палочку на пергамент и произнес: − Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. – Джеймс с огромным удовлетворением наблюдал, как пергамент начали покрывать замысловатые линии их карты, пока наверху не появились слова, написанные витиеватым почерком, который мог принадлежать только Сириусу:

«Господа Лунатик, Бродяга, Сохатый и Хвост,

поставщики вспомогательных средств для волшебников-шалунов

с гордостью представляют своё новое изобретение —КАРТУ МАРОДЕРОВ…»

      Джеймс издал восторженный вопль. − Неплохо, да? – самодовольно поинтересовался Сириус. − Это потрясающе, − выдохнул Джеймс, взяв со стола карту и внимательно изучая, как маленькие точки бегают по коридорам замка, словно муравьи на пикнике… − А кто такие эти волшебники-шалуны, которым мы якобы поставляем средства? − В основном мы. − Это была идея Лунатика. Придает серьезность, тебе не кажется?       Ремус пожал плечами. − Ну, ты же говорил, что карта нас переживет. − И важно растлить будущую молодежь. − Покажи ему следующую часть! – воскликнул Питер.       Сириус забрал у Джеймса карту, вновь направил палочку на пергамент и произнес: − Шалость удалась!       Карта вновь опустела. − Чтобы никто не смог увидеть, что это, − пояснил Ремус. – Как мы и обсуждали прежде. − Чтобы старина Филч не прибрал её к рукам. − Или Картер-Майлз. − Или Нюнчик. − У меня есть еще пара идей в этом направлении… ***       До конца вечера, само собой, все разговоры сводились к только что снятой со стены общежития карте. Наутро парни, едва проснувшись, продолжили обсуждение. С утра в полнолуние Ремус почувствовал себя куда хуже, и перед завтраком они отправились в Больничное крыло, всю дорогу обсуждая перспективы блестящей Карты Мародеров. Даже передав Ремуса на попечение мадам Помфри, они продолжили строить планы, но разговор довольно резко оборвался, когда они поднялись по мраморной лестнице, поскольку их догнала Флоренс. Она взяла под руку Джеймса и подалась вперед для поцелуя. Он подчинился. − Доброе утро, − бодро произнесла она, казалось, не замечая, что парни замолчали, когда она появилась. Не могли же они вести разговоры о Карте в её присутствии. – Жду не дождусь сегодняшнего вечера, − сказала она Джеймсу.       Все трое парней уставились на неё. − Э… − протянул Джеймс. – Сегодняшнего? − Ужин у Слагхорна. – Пауза. – Джеймс, ты же не забыл? − Нет, − соврал Джеймс. – Не совсем. Просто… перепутал день. − Мы же только вчера это обсуждали!       Джеймс не многое помнил из вчерашнего вечера, но говорить этого не стал. − Забыл, наверное. Сегодня я пойти не смогу. У меня… отработка. − Опять? − Картер-Майлз меня ненавидит, что я могу сказать?       Ему было неприятно ей врать, но что ему оставалось делать? Не мог же сказать, что не сможет пойти на ужин к Слагхорну, поскольку у него имелись планы сбежать из замка, чтобы незарегистрированный анимаг составил компанию оборотню.       Потому он сказал: − Флор, мне правда жаль. Но мы же договорились на следующие выходные? День Святого Валентина. У меня большие планы.       Она смягчилась. − Конечно, − сказала Флоренс и снова поцеловала его.       Краем глаза Джеймс увидел, как Сириус беззвучно выдохнул: «Хорошо выкрутился». Спускаясь по мраморной лестнице, Джеймс отчаянно пытался сообразить, какие же у него на самом деле большие планы (так далеко он еще не зашел). Это его так увлекло, что он не сразу заметил, что в вестибюле народу больше, чем обычно, и воздух наполнен не только обычной утренней болтовней студентов, но и приглушенным шорохом потрясенных перешептываний. − Что за хуйня тут творится? – спросил Сириус.       Джеймс моргнул и огляделся. В вестибюле царил хаос. Он тут же сообразил, в чем дело: повсюду были разбросаны, расклеены по стенам, сложены стопками на лестнице, рассыпаны по каменным плитам пола листовки. − О Мерлин… − выдохнула Флоренс, с ужасом коснувшись губ.       Джеймс наклонился, поднял одну из листовок, и его замутило. Грубым почерком черными чернилами там было написано: «ГРЯЗНОКРОВКИ СРЕДИ НАС». А под заголовком в трех плотных колонках был список, видимо, всех магглорожденных студентов Хогвартса.