11 твоих несчастий

— Ну всё, Хан, топай отдыхать. Больше можешь не таскаться сюда, — добродушно выпроваживал Джисона из лавки отец. — Домой придёшь, садись заниматься. Будешь бездельничать — за лето всё забудется, — Джисон за свой почётный табель почти отличника получил скромную порцию лестных слов от матери и даже искреннее, но уже такое осточертевшее: «Ну вот, молодчина, можешь ведь, когда хочешь». Но запала этой похвалы хватило от силы на неделю. Затем снова появились и сыновья и дочери подруг, а Хан снова что-то вот не то да не так. — Сегодня после обеда зайдёт Чинён. В ящике лежит красный пакет со специями, отдашь ей, она заказывала. У неё ноги больные, до лавки далеко идти, поэтому от нас заберет. — Да, окей, — уже подрывался нагнать Минхо Джисон. Напоследок отец дал чисто символическую денежку, Джисон недолго думая прикинул, что тут ровно чипсы, газировка и немного сдачи. Магазинчик был прямо на углу той улицы, где располагался дом Джисона, причём до сих пор не известно, что появилось раньше — этот магазин или улица. Хану частенько казалось, что первое. Супермаркет в городе всего один, и местные его не очень-то уважают, как и всё новое в целом, а вот таких маленьких магазинчиков, как на этом углу, их пруд пруди. А ещё там всегда всё свежее, и работает продавщица, которая Джисону уже как вторая мать, потому что, сколько Хан себя ни помнит, эта милая женщина всегда тут работала. — Добрый день, мисс Ке! — настроение было на девять из десяти, то ли от погоды, то ли от лёгких денег, то ли от осознания, что в лавку больше таскаться не нужно. Но Хан вообще ни разу не прятался от мысли, что после того рассвета на пирсе настроение очень часто бывало хорошим, даже по утрам как-то легче стало, а лето уже не виделось таким бесперспективным. Первые выходные каникул позади и, как Хан и ожидал, ни Хёнджин, ни Чанбин ни на какие прогулки собраться так и не соизволили. Это расстроило уже куда меньше, чем могло бы пару месяцев назад, если его вообще это как-то расстроило. Минхо не перестал быть занозой в заднице, не перестал быть извращенцем, не перестал быть дьяволом в людской шкуре (хотя у Ли сейчас вообще никакой шкуры нет). В общем, титул «Друг» Джисона никак не спасал и не давал никаких привилегий, как и титул «подружка», но как только Джисон стал позволять себе быть свободнее в словах и действиях, Минхо уже и перестал казаться такой занозой. Нет, Минхо всё ещё до ужаса странный, и Джисон даже не намерен пытаться эту странность догонять. Они оба по-своему странные, наверно, как и все люди на планете. Однако, когда в огромном мире две подходящие друг другу странности встречаются, всегда происходит что-то хорошее. Вот и с ними произошло. — О, — с улыбкой приветствовала полноватая женщина, — Хани! Давно не заходил, родители отправили? — Не — не — не, — деловито помотал головой Джисон, — сегодня пришёл к вам со своими монеточками. Мисс Ке знала Хана как облупленного, по крайней мере, какие у него запросы, если тот приходит со своими монеточками — литровая бутылка лимонада и чипсы с крабом. Сегодня Джисон себе изменять тоже не намерен, но взгляд зацепился за Хо, который сверлил глазами пачку мармеладок с мишками. Так сверлил, что Хан не удивился бы, всосись сейчас эта упаковка прямо в Ли. А Ли обожал мармелад. У Минхо мать фанатка здорового питания: фрукты, каши, овощи, орехи, мясо и рыба только с одного магазина, минимум соли, минимум сахара. Минхо никогда и не любил всю эту якобы вредную пищу, она ему казалась слишком насыщенной по вкусу. Кроме мармелада. Мармелад затесался в ряды молчаливых предателей, за мармелад Хо готов родину продать. — Слушайте, — Хан остановил мисс Ке, когда та уже доставала из-под прилавка шуршащую упаковку с изображением пары красных клешней, — давайте сегодня не чипсы, а вот эти мармеладки. — Мармеладки? — чуть вскинула брови женщина. — Нахуя тебе мармелад? Жри свои чипсы, — тут же напрягшись вторил Хо. — Да, да, — ухмыляясь, продолжил Хан, — сегодня что-то мармеладок хочу. Джисон не хотел мармелад. Джисон вообще мармелад не любит. Джисон очень хотел, чтобы Минхо бесился, о как Джисон хотел, чтобы Минхо бесился. Джисон нашёл красную тряпку для быка. Стоило двум тонким пальцам по возвращению домой до вычурного изящно и по-рекламному раскрыть эту пачку, Ли запыхтел громче ржавого паровоза. Он злился, чувствовал запах сладкой резины и проклинал эту жизнь. Если с невидимостью, отсутствием сна и, в целом, своего дома он уже как-то примирился, то это — удар в спину. Хуже только то, что Хана нельзя лупить, когда вздумается (даже если Минхо не собирался, просто знать, что можно, было бы уже неплохо). Джисон планировал жевать как можно дольше, чтобы воняло сильнее, а Минхо порвался от злости. Но не рассчитал, что мишек вообще не волнует, как долго Хан хотел их там жевать, потому что в итоге жевать придётся в два раза дольше и у Джисона челюсти свело уже на первой. Хотя мармелад оказался вполне себе неплохим. В ход пошла вторая штука, Минхо уже излился желчью: — Ну вот нахуя ты ими давишься, тебе ведь они даже не нравятся! — Я тоже сначала так подумал, — сквозь чавканье ответил Хан, уже без счёта закидывая сладости в рот, — но они, оказывается, вкусные. — Надеюсь, ты ими подавишься. — М, м, м, сладкая-сладкая мармеладка, такая вкусная, что я тебя даже не слышу, — Джисон сидел в своём скрипучем кресле, чуть покачивая ногами, и настолько вжился в роль, что аж глаза закрыл от удовольствия. А когда открыл, над ним уже навис Хо, упираясь руками в подлокотники, а в одной ещё и придерживая несколько бумажных носовиков, которые ещё полминуты назад валялись у Хана на тумбочке. Намерения были ясны, план действий продуман — так казалось Ли, пока Хан не распахнул глаза. Вид Джисону открылся красивый: Минхо с такого ракурса мощный, платками накормить точно сможет, но Джисон их даже не заметил, рассмеялся и зажал меж передних зубов одного из уцелевших мишек, который уже стал прозрачным и блестящим от влаги, нарочито кокетливо спрашивая: — Будешь? Фаталити. У Минхо что-то в этот момент отъехало, приехало и со свистом развалилось — скорее всего, это был рассудок. Надо просто прямо сейчас поднять свою ебаную руку и поставить Хана на место. А потом всем вместе посмеяться. Но вот Хан оттопыривает свои маленькие влажные губы и держит этого ебаного мишку, а Ли прекрасно понимает, что верность всему роду мармеладову в этот момент он позорно предал. Стараясь не сглатывать слишком явно, Хо максимально равнодушно ответил: — Ты тупой? Я его даже съесть не смогу. — Ты же можешь его не жевать и не съедать, просто на вкус попробовать да выплюнуть. Больше я мармелад покупать не буду, а в пачке уже не осталось. Вот это жалость. Хан начал этот цирк от силы пятнадцать секунд назад, а Минхо казалось, что прошло пятнадцать часов. Ли в ловушке. Он в той самой отвратительной ситуации, когда совершенно не понятно, шутит человек перед тобой или нет. А Хан точно шутит. Хо уверен, что Хан шутит. Хан не может не шутить, но в Ли уже играет банальная гордость — если Хан решил взять его на слабо, то Хан проиграл ещё в момент, когда начал. Поэтому подлокотники жалостливо простонали, и Джисон едва успел моргнуть, как Минхо с приоткрытыми губами уже едва не воровал этого несчастного мишку, который, будь одушевлённым, наверно всю жизнь прорабатывал бы у психолога травму после участия в подобном. Пару сантиметров — и будет поцелуй, хотя, в случае Хо не будет, будет только мармелад, увы. Глаза у Джисона округлились, а у Минхо, наоборот, сузились от лукавой улыбки, потому что он переиграл Хана. И плевать, что у самого от волнения и желания сейчас едва колени не подкашиваются. — Чё замер-то? Всё? Сдулся? Джисон медленно втянул мармеладку обратно: — Ты так выёбываешься, потому что знаешь, что никакой опасности нет. А Минхо бы пиздец не против, чтобы была. — Я знаю, что ты просто втюрился в меня, вот и ищешь удобных случаев. — Ага, надеюсь, ты не найдёшь мой дневничок, я туда каждый вечер пишу твоё имя и обвожу в сердечко, подписывая пошлые фантазии. Минхо рассмеялся, тут же отпрянув. Хан бы тоже посмеялся, но охапка бумажных носовиков оказалась во рту быстрее: — У меня по ночам времени много, так что ещё найду, не переживай. Жара стояла такая, что даже с открытым настежь окном дыхание обжигало гортань. Джисон наигрывал какую-то из своих песен, это была уже третья, которую они с Минхо вместе дорабатывают. Хо даже подумывал ночами глянуть видео о продюсировании, но Джисон сказал, это лишнее. А вот что правда не лишнее, так это чтобы Хо хоть раз спел, потому что иногда на досуге, ещё когда был май и Хан заседал за тестами, Минхо брал его телефон и проводные еле дышащие наушники, включая что-то своё и непроизвольно тихо напевая. В такие моменты Хан был готов поставить душу матери на то, что это самый мягкий и высокий голос среди мужских, которые ему доводилось слышать вживую. И пусть Хан знал, что Хо не гений пения и не вокалист, хоть одну строчку, одну маленькую партию, хоть куда-то хотелось этот голос засунуть. Джисон даже готов сжечь ещё пару тысяч нервных клеток, чтобы научить Хо петь эту строчку правильно, даже готов дать ему эту строчку выбрать. В планах было дождаться вечера, часов четырёх, взять гитару и пойти гулять в лес. Потому что в лесу не жарко, людей нет, акустика волшебная, а ещё местами на обочинах можно землянику найти. Говорят, с обочин лучше не есть, токсинов много, но когда и кого это волновало, особенно после литра дешёвого химозного лимонада. — Пиздец, хоть в одних трусах не сиди, — Джисон отложил инструмент, обтирая ладони о шорты. — Я весь сырой, на тебя в кофте даже смотреть жутко. Минхо распластался на полу, на своём самом любимом и удобном месте, после кровати Хана. — Я не чувствую температуры и не потею. — Я знаю, но смотря на тебя, её чувствую я. — Я просто сам по себе парень горячий. — Хуячий, это просто пиздец, Хо, сними ты эту шубу. — Нет, могу рукава чуть подкатить, у меня там футболка стрёмная, — хотя футболка там самая обычная, большая, белая. Минхо никогда не комплексовал по поводу своего тела: оно у него ну прямо вот отличное, чего уж там. Минхо никогда не комплексовал по поводу своего лица, потому что знал, что оно точно не уродливое, но почему-то Хана внезапно вот застеснялся. Хан сухой, как вяленая жимолость, и Ли хотелось бы понадеяться, что вот сейчас он, как Геркулес в золотистом свете, как стянет этот худи, а Хан как обомлеет, так сразу и примкнёт к голубой долине. Но к огромной досаде, Минхо первый раз в жизни побоялся быть перед кем-то толстым. Просто ужас. И Хо бы ещё не так загонялся, если бы ему надо было снять худи, чтобы станцевать, а по танцам Хо соскучился уже так, что выть готов. Но мысль о том, чтобы танцевать лично Хану, почему-то смущала ещё больше, чем мысль о том, чтобы его целовать. Полный. Ужас. Влюбляться — это ужас. Если бы Минхо знал, что вот это его ждёт после смерти, может, получше бы в тот вечер подумал. — Всем похуй на твою футболку. — Тебе чё надо, а? — в голосе уже слышался укор. — Ни-че-го мне не надо. Температуру градусов на десять убавить. — Ну потерпи, почти вечер, скоро прохладнее станет. С улицы женский голос окликнул Джисона. Хан сразу смекнул, что это Чинён пришла за специями, и неймётся же этой дамочке с больными ногами по такой жаре гулять. В верхнем ящике лежало два пакета. Загадка для мегамозга, потому что красного среди них не было — один очень тёплого оттенка розового, второй — какой-то коричнево-бордовый. Коричнево-бордовый на красный не смахивал вообще никак, а вот тёплый розовый вроде и был почти красный. Джисон постоял в муках выбора ещё около двух минут, даже вбил на телефоне, как выглядит красный. Ну вот никак этот коричневый в красную палитру не вписывался. Выбор сделан, осталось только помолиться, что правильно, потому что звонить и уточнять не хотелось: либо огребёшь за то, что отвлекаешь от работы, либо за то, что даже в такой элементарщине разобраться не можешь. — Вы чего в такую жару гуляете? — Джисон передал пакет женщине. — Да дома скука смертная, а так я вот сейчас обратно пойду, в гости зайду, у одних чаю попью, другим зайду тоже кой-чего занесу… Спустя минуту рассказа Хан уже пожалел, что спросил, но с вежливой улыбкой кивал и поддакивал. В конце концов, миссия была выполнена. На часах перевалило за четыре дня, а две пары кроссовок рассекали по лесным тропам меж величественных елей, выходя к поляне, у окраины которой до сих пор до конца не развалился домик на бархатном дереве. Строился, наверно, ещё во времена дедов Джисона и Минхо. Джисон скинул гитару, расселся на сочной траве, вдыхая полной грудью и уплетал землянику, собранную по дороге. Он про эту поляну знал, но был на ней последний раз года четыре назад, когда они с классом ходили в какое-то подобие похода. — Ягоды не предлагаю? — Ничё мне больше не предлагай, или снова салфеток поешь. Хан хихикнул: — Круто, мы так много мест забытых вспоминаем. Ну пирс не забытый, конечно, но не думаю, что туда много людей намеренно рассветы встречать ходят. Минхо опустился рядом. — Да, мы с Сынмином вообще никуда не ходили. Он гулять не любит, так что только в гости друг к другу. Я даже не знал, что у нас в лесу такие тропинки понятные есть. Я думал, это глушь, зайдёшь и не выйдешь. Хотя, когда мы раньше к бабушке ездили, я там вообще почти не сидел дома, постоянно гулял. — Хёнджин любит лес, говорит, тут вдохновения много, но он ненавидит жуков, так что затащить его сюда редкость. А Чанбин просто все это не любил никогда. — У тебя в списке, — Минхо чуть завилял коленями, — про какую-то берлогу написано. Что ты хотел собрать там всех. Это тоже в лесу где-то? — Не-е-е, — с улыбкой опроверг Джисон, — на том берегу пруда есть улица, мелкая, домов на пять, которую лет десять назад расселили, типа она в опасной зоне затопления. Люди съехали, а дома-то остались, ну вот мы туда и пришли потом, через год, как всех расселили. Умные люди, конечно, всё своё добро забрали, голые стены везде остались, даже окна поснимали. А один дом — пиздец просто, там почти всё оставили, типа, окна, диван, стеллаж, стол, там даже чайник и электрическая плитка были, правда, самого электричества не было. Ну и всё, мы туда своего барахла натащили: игрушек, фигурок, карточек, настолок, старых одеял. На той улице потом бомжи поселились, но даже они этот дом не трогали, и мы каждое лето там сидели, что-то даже на зиму не уносили. Это реально был наш второй дом. Старше стали — мы собирались там по душам поболтать, когда надо, чтобы никто не видел и не слышал. А щас не знаю, что с этим домом, мы там больше года не были. Хотя там всё ещё вещи наши лежат. — Вау, бомжи вас просто за своих приняли, наверно, вот и не трогали. Бедные бездомные дети, — смеялся Хо. — Да не, мы же нормально выглядели. — Ну, может, это вам тогда так казалось. Ты хочешь туда сходить? — Не знаю, — пришлось задуматься. Вообще-то да, Джисон бы сходил туда. Он и хотел, но никто не пошёл. — Можно, наверно. Но я бы туда позвал Хёнджина с Чанбином. Это памятное место. Наверно, все понимают, что как раньше нам уже трудно будет собраться, но прийти туда, вдохнуть того воздуха, наверно, прикольно. Джисон достал из рюкзака свою тетрадку с текстами, бегло пролистал. Глазами зацепился за один начатый, но даже близко не законченный текст, который писал совсем недавно, уже после встречи с Минхо, но слова, конечно, не о нем. Джисону даже казалось, он хорошо понимает о ком. Захлопнув тетрадь, Хан автоматически отдал её Хо, взял гитару и на телефоне открыл другой текст. Ничего не спрашивая и не говоря, сначала сыграл вступление, а затем добавил голос. Минхо даже не задумался, как начал петь припев, а Хан лишь тепло потянул уголки рта. — Откуда ты знаешь эту песню? — искренне интересовался Хо. Это был Sam Fischer — This City. — Глупый вопрос. Ты вот про все песни помнишь, откуда их знаешь? — вопрос и правда глупый, Минхо даже на секунду признал это. Но Хан не раскрыл всех карт, потому что хорошо помнит, как её узнал: её Минхо напевал, и не раз и не два. Вот Хан между делом и послушал. — Обожаю эту песню. — Мне тоже очень нравится, а ещё у тебя припев хорошо получился. — Ты не заставишь меня одного петь, — Минхо состряпал серьёзную гримасу, — тихо подпевать это максимум. — Ну ладно, это уже неплохо. — Я часто слушал её дома, когда грустно было и хотелось добавить этой грусти атмосферы. — Ты хоть знаешь, о чём она? — с лёгкой усмешкой спросил Джисон, потому что хорошо помнил о навыках английского Минхо. — Ну о любви, наверно. Там же есть строчка про разбитое сердце. — Пиздец, ты столько времени слушал песню и даже перевод не читал? — Да нахуя. А вдруг она ещё грустнее, чем я думал. — Она о городе, который разбивает сердца. О большом городе, которому ты отдал свои надежды, а он их растоптал, оставив тебя чужаком. А самое грустное, что ты видишь кучу таких же разбитых и одиноких людей вокруг. — Оу, — Хо принял лежачее положение, подкладывая руки под голову. К вечеру пекло спало, набежали тучи и жара сменилась туманной духотой, но в лесу всё равно было очень свежо, — это не самый грустный сюжет. Джисона такие умозаключения удивляли: ни одна мысль о любви или потерях не пугала его сейчас так же сильно, как мысль о том, что столица может взять и оказаться вовсе не кладезю сбывшихся мечт. Столица уже наполовину проглотила его мечты, а если говорить ещё точнее, то их проглотила мать, моментально отщипнув от образа огней и желаний половину. Однако Джисон всё ещё видел в этом далёком и огромном городе свободу, другой воздух, ключи от всех оков и ограничений, так что от мысли о том, что на деле это может оказаться просто ещё бóльшей клеткой, становилось не на шутку жутко. Минхо много хвалил Джисона за музыку, потому что Минхо она правда нравилась, ещё даже до осознания того, что ему и весь Хан, оказывается, нравится. Минхо маленькими крупицами селил в Хане мысли, что, может, он и правда талант. Не просто талант, а талант, который до прочего ещё много лет развивал свои навыки. Джисон даже начал подумывать, может быть, и правда он в жизни в чём-то может стать первым, найти своего слушателя, ведь одного он уже нашёл даже не ища. Хан начинал размышлять, как провернуть подготовку и поступление в академию без ведома матери, но страшно было до ужаса. Хан много смотрел и интервью продюсеров или исполнителей, кто эту академию оканчивал, вдоль и поперёк перечитывал официальный сайт, изучая все критерии поступления. Вот уже третий год кряду просматривал портфолио поступающих и частенько даже думал, что может не просто не хуже, а вполне и лучше. Но что-то внутри всегда хватало за руку и говорило «нет», а голос из-за стены диктовал идти и решать тесты, так Хан и должен ведь поступить, потому что по-другому не получится. В такие места, как та академия, исподтишка не поступают. — По-моему это пиздец какой грустный сюжет, — на лице расцвела нотка горечи. Минхо это настроение быстро уловил: — Город — это просто город. Большой город даёт тебе неимоверное количество людей и возможностей, сотни слагаемых и независимость, потому что там каждый прохожий уже не будет знать тебя в лицо. Всем там на тебя будет плевать, ты сам о себе и сам за себя. Ты только хватаешь эти слагаемые и решаешь, будешь ли ты в итоге вычеркнут из этого уравнения и поедешь домой, либо же будешь центром событий, постоянно добавляя и добавляя нового. — Ради бога, можно хоть тут без математики. Я нихуя не понял. — Сердца разбивают не города, сердца разбивают люди. Ты можешь приехать в столицу и сразу найти там хороших товарищей, поставить себе ясные цели и идти к ним, с улыбкой встречая трудности. А можешь наткнуться на уебанов, бесцельно жить день за днём, даже не понимая зачем просыпаешься. Но виноват будет в этом не город, а ты, что не можешь избавиться от этих уебанов и чётко обозначить себе цели, взять себя в руки. — Но… — Город, конечно, много решает. Наша дыра это пиздец, но в больших городах тебя никто не знает, всем там на тебя просто плевать. Для одних это благословение, а для других наказание, потому что они так не привыкли. — Я не про это, про бесцельно жить дни и что сердца разбивают люди, — скользкая тема. Хан немного говорил с Минхо про школу после пирса, но успел понять только то, что Минхо просто не трогали никогда за оценки, он был хорошистом. Если предмет был не интересен, его и за 50 баллов никогда дома не ругали. Но Джисон так ни разу и не смог повести тему глубже, а какие всё-таки у него мечты. Они всё о Хане да про Хана, живут у Хана и занимаются делами Хана, хотя Хан уверен — у Минхо тоже внутри что-то болит или болело, и болело точно не только о Сынмине. — Мне никто сердце не разбивал, ну, в таком, классическом виде. Да и цели у меня были вполне себе ясные. — Тогда я не понимаю. — Да и я, если честно, не понимаю, я просто… — Ли бегал глазами по серым кружевам на небе, но ответа там не было. Его не было нигде. У Минхо не было конкретной причины умирать в тот день, — я просто не нашёл причин жить. Ветер облизал спину, от чего у Хана по шее прошлись лёгкие мурашки, но ещё больше мурашек с обратной стороны кожи вызывал ответ Минхо. Джисон был готов оспорить и переубедить его в любой названной причине, но что отвечать сейчас, понятия не имел: — А сейчас нашёл бы? Минхо улыбнулся собственной безнадёжности, потому что едва не выпилил: «Да, есть одна щекастая». — Не знаю, наверно, я хочу вернуться к танцам, с Сынмином хочу поговорить. Да и ты показал, что даже если одни люди уходят, наступает момент, когда на их место приходят новые. И наверно, они могут быть теми самыми бриллиантами, до которых просто нужно докапать и не сдаться. Я думаю, многие мои проблемы пока так и остались висеть в воздухе. Но, наверно да, сейчас я бы хотя бы попытался найти причины. Вот только в груди всё равно тревога сидела, и Минхо никак не мог её унять. Это не разовая вспышка, не следствие вопроса — это отражение того, что пусть и часть одних переживаний, которые протянулись ещё из жизни, сейчас вроде как развеиваются, им на смену приходят другие, не менее важные. Хан впервые задумался, что, должно быть, это ужасно страшно — потерять причины жить. Сам Хан всегда легко поддавался дешёвой мотивации, ему было достаточно аниме или фильма с мотивирующим сюжетом или похвалы от преподавателя в музыкалке. Наверно, прямо плохо всё стало только в последний год, но даже здесь, когда Хан уже начал терять и желания и смыслы, появился Минхо, который невидимой красной нитью, даже сам того не понимая, заключил в свои сети и вновь заставил Джисона во что-то верить и брать в руки инструмент с энтузиазмом, да вообще жить с энтузиазмом. Вот только Хан понимал, что ничего такого же не может сделать для Минхо, хотя очень хотел бы. — Я как-то спросил тебя, какая у тебя была мечта. Ты тогда послал меня. — А, — Минхо прекрасно это помнил и ему даже не было стыдно, — я помню. — Ну-у-у, и-и-и, — театрально тянул Джисон. — У меня не было никогда мечты. Твоя мечта поступить в музыкальную академию, но это именно большая мечта, потому что для тебя сейчас это очень сложно, все против, родители не пускают и всё такое. Я хотел поступить в танцевальное. Но это не мечта. Это цель, план. Я всю жизнь танцую и не просто в нашей музыкалке, я брал очень много занятий в других городах. Я танцую даже лучше нашего местного хореографа, поэтому не сильно сомневался, что пройду вступительные. — Выёбываешься? — Завидуешь? — Ну да. Очень. — Мне просто повезло в этом плане, моя мать с детства всячески моё хобби поддерживала, пока оно не переросло в план на жизнь. И когда я сказал, что хочу туда, она тоже меня поддержала. Но я правда много работал. И я мечтаю туда поступить, потому что там совсем другой уровень. Здесь, сейчас я на вершине, мне не с кем бороться и не за кем тянуться. Но там, в училище, я думаю, ты понимаешь о чём я, там люди другие, там уровень другой, там ты уже не вершина, ты самое подножье, а перед тобой безграничная дорога. — Я понимаю, да. Это круто. Я уверен, ты поступишь. — У тебя тоже всё получится, Хан. Верь в себя и не опускай руки, — Минхо чуть прикусил губу — стеснительно говорить такое, — и я в тебя верю. — С тем, чтобы верить в себя у меня так себе успехи, как ты мог заметить, — Джисон неловко почесал затылок. Когда в Минхо просыпается такая открытая и добрая сторона, становится немного не по себе, хочется сбежать и треснуть оттого, как приятно. — Ты талант, Хан. Один из преподавателей по танцам однажды сказал мне такую вещь... Ещё давно, мне лет одиннадцать было, у меня тогда многие простые связки быстро получались. Так что я часто мямлил и говорил, что зачем нам вообще по четыре занятия в неделю, и он такой: есть много людей, талант которых переоценить невозможно, но талант их и губит, потому что они сразу думают, мол им дано всё, и больше ничего делать не нужно. Есть люди бесталанные, но они так много работают, что утрут нос любому таланту. Но там, где встречаются талант и упорство, рождаются гении. Когда я встретился с этим мужчиной в том году, он сказал мне, что я гений. Не знаю, как передать словами это чувство, но это удивительно — когда те, кого ты очень уважаешь, признают тебя. Так вот, я считаю, что ты тоже уже почти гений, Хан. У Хана щёки налились пунцовой краской, он лишь скромно опустил взгляд. Столько слов вертелось на языке, что и не знаешь, за какое бы ухватиться, но с уст сорвалось скромное: — Спасибо. Я постараюсь. — Я не сомневаюсь.

── ✦ ──

Путь домой был лёгким и даже приятно прохладным. Пока выходили из леса, Хан успел ещё вытянуть информацию о том, что, оказывается, всего через неделю, как Минхо подвернул ногу, их коллектив должен был ехать на соревнования в столицу. Крупный ежегодный конкурс «Ритм Планеты», даже отбор по онлайн заявкам пройти не так просто: нужно поставить свою хореографию и снять её на видео, а для принятых начинались игры не на жизнь, а на смерть до десятого пота. Те, кто выходят в финал, уже получают блажь, потому что на этих конкурсах всегда присутствуют именитые режиссёры, директора и хореографы. А если ещё и первое место занимаешь, три самых ярких участника коллектива получают грант на автоматическое поступление в крупнейшую танцевальную академию, как раз туда, куда и метил Хо. И, конечно, понимать, что упустил такое и слил в помойку столько времени на подготовку из-за какой-то подвёрнутой ноги — удар ниже пояса. Конкурс и в следующем году будет, но в следующем году уже не будет прежнего состава команды, да и нынешний хореограф собиралась уходить в этом году. Минхо видел, кто на смену ей придёт, он к этой бабке ни ногой, лучше электричкой в соседний город в зал ездить и самому танцевать, чем учить с этой прекрасной мадам преклонных лет народные танцы. Но Минхо так и так думал, что будет ездить и брать репетитора, потому что основное испытание поступления — это хореография, а если она ещё и поставлена самим поступающим, сразу +10 баллов к общей оценке. Уже на подходе к дому Минхо кольнуло странное предчувствие, но Хан вроде ничего дурного не ощущал, так что Ли списал это на собственную паранойю. Однако, если бы Хан знал, что его ждёт дома, возможно, домой бы и не возвращался. Стоило входной двери за спиной захлопнуться, как мать уже вылетела с кухни, держа в руках коричнево-бордовый пакет: — Хан! Это что такое? — Пакет? — суть вопроса была искренне непонятна. — Я тебе что сказала утром в лавке? — Отдать Чинён красный пакет. — А ты что отдал? — Я отдал тот, который больше походил на красный, потому что красного в ящике не было вообще. — Да ты дальтоник что ли?! Вот! Красный. В том пакете деньги были, она, бедная испугалась. Ей пришлось возвращаться ещё потом сюда, благо мы дома уже были, а у человека ноги больные. Ты по что меня так позоришь?! — Да в каком блять месте это красный? — не выдержал Хо, который стал невольным свидетелем. — Так это коричневый, а тот хотя бы розовый был, почти красный. Почему нельзя просто сказать, что надо отдать коричневый пакет, — Джисону даже не верилось, что приходится выяснять такие абсурдные вещи. — Ты мне ещё тыкать будешь, что я цвета не знаю? Мы с отцом работаем вообще-то, устаём. Одно дело тебе поручила, и нет бы хоть на секунду мозг включить — всё ему по боку, ничё в жизни не волнует и ни о чём попросить нельзя. Ты поди назло ещё мне вечно всё наоборот делаешь, а? Джисон хлопал глазами, не веря своим ушам. Кажется, всё то светлое, что так красиво возводилось последние два месяца, сейчас уродливо рушилось под весом этих слов. Даже за дело выслушивать колко, но когда выслушиваешь такие низкие обвинения за просто так, за то, что правда искренне старался сделать по уму и с добрыми намерениями никого не дёргать — это острее ножа по сердцу. Это гильотина на гнилой нитке, и сейчас одно неосторожное слово буквально снесло эту нитку к чертям собачьим, отрубая Джисону пусть и не голову, но доступ к здравому рассудку и кислороду так точно. — Да я хоть раз тебе делал что-то назло? Если у неё такие ноги больные, чего она тогда сегодня полдня гуляла? Я мог и сам ей этот пакет отнести. — Да не нашего ума дело, чего она там гуляет, ты стрелки не метай. Сам бы он отнёс, чтобы ты не только пакеты, но ещё и дома перепутал? Тебя же ни о чём просить нельзя. Назло. Точно ведь назло делаешь, чтобы матери насолить, чтобы ни о чём не просили больше. Вон Чанбин постоянно матери, наверно, помогает, сам ведь помогает, даже просить не надо. А у нас всё из-под палки, ещё и как попало. А ты в училища такие высокие намылился, да таких как ты, лентяев безответственных, там даже на порог не пустят. Ты вот форму хоть кинул в стирку, как учёба кончилась? Нет, конечно. Пусть воняет. Вот и все твои амбиции. Ты хотя бы на международное поступи, у нас денег за учёбу платить нет. — Ну год всего остался, уеду, никто назло ничего тебе делать не будет. Ни в лавке помогать, ни пакеты передавать, ни полы по выходным драить, ни ковры в конце лета помогать стирать, будете кайфовать, — с комом в горле огрызнулся Джисон. Ошибка. Он, видимо, забыл, почему до этого всегда молча уходил. — Да и катись, Хан, нам дышать легче будет. Чего мне сейчас, платить тебе ещё может за помощь? Ты сытый, одетый, побрякушки тебе на праздники покупаются, а ты ещё мне тут тыкать смеешь, что раз в год помощи просим?! Ну ты же просто бессовестный, как так можно вообще. Уйди с глаз, стыд да и только! — Хватит, Рю, — наконец вмешался отец, который до этого говорил по телефону в гостиной, — палку-то не перегибай, реально ведь не красный пакет. — Да уже не в пакете дело! Ну это ведь невозможно уже! Джисон не намерен был это дослушивать, нервы и диафрагма были так напряжены, что ещё секунда и лопнут. Закрывая дверь было слышно, что отец как-то пытается восстановить мирную микрофлору в доме, но Хан знал, что матери до его слов как пешком до экватора, далеко и бесполезно. Она всё равно останется при своём мнении со святой уверенностью, что на сто процентов права, а завтра утром ещё и без зазрения совести сделает вид, что ничего и не было. Ну да. А чего бы ей делать вид, что было, она-то ничего плохого не сделала, это ведь Хан тут враг человечества. И Хан бы пошёл да и извинился. Хан много раз извинялся, даже когда не понимал, в чём виноват. Но извинения никогда не были приняты со словами: «Чего мне сейчас твои извинения? Надо было думать сначала, а потом делать». Больше извиняться не хочется. Тело дрожало пуще струн во время боя. Минхо, наблюдая за этим, не выдержал: — Это пиздец, Хан. При всей любви к женщинам и тому, что она твоя мать, я бы ей переебал щас. Так нельзя. Ты не заслужил. — Наверно, — еле выдавил Джисон. Он знал, что не заслужил, но почему-то каждый раз заслуживал. Так часто, что уже начал верить, что видимо заслужил. И сейчас в очередной раз поверил, что пожалуй да, он сплошное наказание, даже когда хочет как лучше. И таким, как ему, лентяям безответственным, до училищ только вздыхать да слюни пускать. Минхо видел, что до неизбежного буквально можно открывать обратный отсчёт от десяти. Минхо успокаивать не умел. Хана сейчас хотелось просто обнять и впитать всю дрожь, так что действовать пришлось оперативно. Хо прикрыл створки окна, оставив только узкую щель, стянул с кровати одеяло, накинул на плечи, руки, обернул тело, сделал из себя огромную подушку. Выглядело, наверно, до ужаса глупо, но в таком смешном виде Ли уселся обратно на кровать раскинув руки настолько, насколько это возможно. Джисон, наблюдая за этим, сначала не понял, что вообще Хо делает, но когда понял, даже искренне улыбнулся. Криво, болезненно, но это было приятно. Вероятно, это то, что и правда было очень нужно, потому что стоило лицу потонуть в чужом плече, а одеяльным рукам сомкнуться на лопатках, как у Хана все предохранители слетели. Он просто ревел, ревел и ревел, обнимая в ответ и сжимая бессильные кулаки на чужой спине, даже говорить не хотелось. Хан давно так искренне не плакал, потому что никто не утешал и не слушал, потому что никто и не знал, как его мать умеет разговаривать, а даже если бы и узнал, вряд ли захотел просто сорок минут сидеть и слушать плач, обнимать, поглаживать и понимать, что эти слёзы уже не просто о ссоре с родителями, они обо всём. Минхо узнал достаточно чужой боли за два месяца и прекрасно понимал: Хану нужно выплакать всю, а Минхо с удовольствием всю её примет. Верно, потому что у них довольно много в жизни несчастий, и в идеале Минхо бы очень хотел забрать у Хана все. Постепенно стало тихо. Тело в руках Хо немного обмякло, когда стало понятно, Хан просто уснул. Минхо поудобнее навалился на стену, Хан во сне чуть вытянул ноги и поудобнее скатился на чужие колени, как на подушку. На краю кровати валялся плед, который утром поленились застелить. Минхо насколько смог, осторожно накинул его сверху. Щёки у Хана были красные от прилившей к голове крови, глаза опухли, но спал так безмятежно — младенцы так не спят. Минхо мысленно благодарил судьбу за свою призрачную оболочку, потому что жарко ему не станет, а тело не затекает, значит, можно сидеть так с Джисоном хоть до утра, и Минхо просидит. Не посмеет будить. Спустя какое то время в комнату заглянул отец, у Хо почти случилась паника, но мужчина, заметив спящего сына, просто погасил в комнате свет и вышел. В софитах луны Джисон казался ещё прекраснее. Хотелось зарыться пальцами в волосы. Так хотелось, что Ли был готов подрываться и хоть из-под земли своё физическое тело доставать, лишь бы иметь возможность коснуться, нормально, по-живому коснуться. Но из живого при себе имелись только слова и чувства. Минхо вряд ли ещё когда-то об этом скажет, но сейчас же Хан не слышит: — Свалился же ты мне на голову, Хан Джисон. Или я тебе. Вряд ли я нравлюсь тебе хоть немного, ну, только если немного. Но ты мне — очень. Только попробуй утром сказать, что не спал и всё слышал, — Хо улыбнулся, — голову отверну. Глупые чувства. Безнадёжные чувства. Незнакомые чувства. Но такие сладкие и разъедающие. Сколько раз за последние две недели Минхо старался эти чувства отогнать, убедиться, что показалось. Но нет, они только крепнут, цветут и пахнут. Просто наказание. Хо не сосчитает, сколько времени прошло, но уже достаточно, чтобы залипать на лицо Джисона стало достаточно утомительным занятием, а сам Хан начал мило сопеть. Если чуть вытянуть шею, можно увидеть едва наливающуюся светом полоску горизонта. С окна доносился едва уловимый треск веток от кошачьей беготни и уже привычные кваканья. Джисон заёрзал. Засыпать в восемь вечера — практика, конечно, очень интересная, потому что к пяти утра уже высыпаешься. Глаза еле разлипались, потому что всё ещё были опухшими, но на душе и в мыслях стало намного легче, точно жизнь поделилась на до и после. Если бы Джисон знал, что так можно, может, и почаще бы устраивал такие слезливые марафоны. — Доброе утро, — буднично приветствовал Ли, до сих пор сидя в одеяле. Джисон потерянно осмотрел свою «подушку», затем плед, под которым спал: — Доброе… Я на тебе уснул? — Ага, — довольно кивнул всем телом Хо. — И ты всю ночь так сидел, пока я сплю? — Ага. — Укрыл тоже ты? — Ага. — Ага, — по тупому повторил Джисон, не сильно веря в реальность происходящего. — Ага. Можем снова на пирс прогуляться, делать сейчас всё равно нечего. — Родителей разбужу пока выходить буду. — В окно? — Соседи увидят. — Пять утра. Какие соседи? Все ещё спят, ты же не втихаря уходишь, так и скажешь, что просто будить не хотел. — Не, лучше пока дома посидим, — почти шёпотом настаивал Джисон. Когда дома так тихо, даже хорошая звукоизоляция стен не внушает доверия. Джисон потянулся, разминая затёкшие конечности, но вставать не спешил. Плед ощущался как никогда приятным к телу, но ещё приятнее ощущался Минхо. Вчера Джисон не сильно его разглядывал, но сейчас Хо был неприлично уютный. Вставать не хотелось, хотелось жить в объятиях этого одеяльного домового, а Минхо вроде и не против, так что Джисон чуть удобнее уложил голову, повыше натягивая плед. Минхо наблюдал за Джисоном, едва сдерживая влюблённую улыбку: — Хорошо устроился, я смотрю. — Вообще заебись устроился. Пока не выгоняют, надо пользоваться моментом. — Как себя чувствуешь? — Выспался. Надо всегда, видимо, так рано ложиться, спишь как убитый и сейчас сна вообще ни в одном глазу. — Ага, мечтай, я посмотрю на твои успехи. — Спасибо, всегда приятно получать такую тёплую дружескую поддержку. Минхо чуть закусил щёку: — Ну, если в целом, ты же понял о чём я. — Да, — чуть погрустнел Хан. Он прекрасно понял о чём Хо, вот только Хо не знает, что подобные сцены от матери в доме не редкость. Хан уже не знает, как он после них: хуёво, отвратительно. Но это хуёво-отвратительно с годами стало почти перманентным состоянием тревоги, что во время таких ссор вспыхивает, но уже через несколько часов снова прячется в задворках психики, мутируя в комплексы и заниженную самооценку. — Не знаю, выплакался — намного легче стало. Спасибо тебе огромное, без тебя было бы намного тяжелее. — Хан, — чуть напугано начал Хо, — ты же понимаешь, что она не права. Тебе надо максимально абстрагироваться от этого и бежать при первой возможности. Тебя так безосновательно душат, так нельзя. — Я знаю, что, наверно, это незаслуженно, но она такой человек, обиженный на жизнь вдоль и поперёк. Я знаю, что не обязан ей ничего доказывать, я много про это и смотрел и читал, но… Ты всё равно хочешь быть лучшим ребёнком своих родителей. Я пока не могу даже отделаться от того, что она вечно меня со всеми сравнивает, каждый раз разбиваюсь от этого. Но когда она говорит, что им тут жить без меня лучше будет, это конечно, я не знаю. Может, я правда просто заебал уже их. — Не ты принимал решение становиться их ребёнком. Они не имеют права так говорить. — Ну, во-первых, так крышу рвёт только матери, отец всегда в нейтралитете. Знаешь, самое обидное, что ты не можешь с ней поговорить. Она в упор никогда не видит своей неправоты, я ни разу не слышал извинений в свой адрес. Зато постоянно слышу, как какие-то факты отрицаются или выворачиваются в удобную ей сторону, а когда случается такое, как вчера, я хожу и загоняюсь, боюсь. Она же сейчас проснётся и будет делать вид, что ничего и не было, потому что скорее всего для неё реально ничего не было. Она даже не думает, что сказала что-то ужасное. С другой стороны, мне очень трудно на неё искренне разозлиться, у неё тоже судьба поломанная, а амбиции в трёх гробах похоронены. Я раньше просто сдохнуть хотел, когда такие ссоры были, а сейчас стараюсь пропустить и забыть. Пропускаю, правда, хуёво, всегда через себя, и от этого в моменте всё равно сдохнуть хочется, поэтому нам надо просто разъехаться. И чем дальше, тем лучше. — Там не было и слова правды. Я не говорю, что нужно искренне злиться, но не смей хоть на секунду поверить, что в её словах есть смысл. — Я тоже уже подзаебался, моментами кажется, что я уже не могу просто вывозить эту ругань. Я не понимаю, почему в то время как все говорят одно, отмечают мои заслуги и успехи, нарекают меня неплохим вроде человеком, самый важный человек делает из меня кусок дерьма. Ответа на этот вопрос у меня, кстати, всё ещё нет. Я думаю, она не сильно рада в целом тому, что я есть. Но и похуй. Чуть-чуть осталось, и больше я не буду её заботой. — Я думаю, её просто не учили по-другому. — Я знаю, что её не учили, но я-то тут причём? Я чем заслужил такое отношение к себе? Я даже не могу поступить куда хочу из-за её глупых страхов и неверия. Джисон понимал, что в нём сейчас в первую очередь говорит банальная детская обида, которая колючим ежом засела меж рёбер, противной заразой и ни одним отхаркивающим её не выведешь. Верно, Хан много чего читал и изучал, много чего старается в своей голове поставить по полочкам, по-умному, по-взрослому, но это не отменяет факта того, что он всё ещё отчасти ребёнок. Просто ребёнок с кучей травм и детских обид, и вряд ли эти обиды вообще хоть куда-то уйдут без помощи психолога. До психолога Хан очень мечтает дойти, но не здесь, а там, в столице, что добавляет ещё один пунктик к желанию поскорее просто съебаться с этого города и видеть его раз в год по праздникам. Да, у Джисона есть мечта поступить в музыкальное училище, но все пункты о разговорах с родителями уже рассыпались и потрескались неисчислимое количество раз, так что в пизду уже эти разговоры. Джисон достаточно в этих «диалогах» нахватался. — Хан, если ты так хорошо всё понимаешь, не бросай своё дело. Пожалуйста. Я буду твоим фанатом хоть до старости, но мне будет очень грустно, если ты бросишь. — Спасибо, я не брошу. Но мне пока трудно думать, тут всё давит, я хочу просто уехать. Многие хотят уехать просто от скуки и отсутствия перспектив, но меня всё в этом городе бесит, он меня душит. Этот дом меня душит. У тебя не было такого чувства? Хотя с чего бы. У тебя, по рассказам, дома вообще песня. — Да нет, — чуть съёжился Хо, и Хан переморгнулся, сгоняя со взгляда напряжение. — Я, когда твою семью увидел, даже завидовал: всегда разговоры, мама, папа, на ужине все вместе за одним столом, тебя всегда спрашивают, как день прошёл, как в школе дела. Я сейчас, конечно, вижу уже, что всё не так гладко, ну вообще ебано, я бы сказал, но у меня дома ничего нет. Наверно, не нашёл причин жить — я имел в виду, не нашёл людей, которые бы были заинтересованы в моей жизни, понимаешь? Типа, наблюдая за тобой и немного оглядываясь на себя, я уже вижу, что ничто в жизни не является конечной. За чёрным, или за серым, или за пустым, или хоть за чем всегда начинается что-то новое. Но мне тогда казалось, что вокруг меня и во мне просто огромная пустота. Мне нужно так немного, казалось бы, но я не нужен никому, так и какой во мне тогда смысл. Моя мать невообразимо сильный человек: отец бросил нас, когда мне было шесть лет, когда было семь — погибли её родители от болезни. У мамы не было ничего. Был дом, в котором мы сейчас живём, но нам он достался от бабушки с дедушкой в ужасном виде: там сквозили все окна, проваливались полы, и стабильно по два раза на дню выключалось отопление. Все кружки́ тогда пришлось отменить, в школу поступить в какую придётся. Она работала не жалея себя, сначала одна работа, потом вторая. Я приходил из школы и помогал утеплять окна, иногда готовил ужин, иногда брал на себя всю уборку. В какой-то момент мать уже работала на четыре ставки, а потом решила открывать своё дело в соседнем городе, и тоже шло не сразу и не гладко. Но среди всего этого я никогда не чувствовал, что у нас проблемы, что я одинок, что я нежеланный, что лишний, что я обуза. Мы наоборот были друг другу опорой, она была моим верным другом. Каждый вечер мы садились и рассказывали, как у кого прошёл день, устраивали по выходным вечера книг или мультфильмов. Даже когда дом был в ужасном состоянии, она всегда с широкой улыбкой принимала в гости Сынмина. Когда я снова занялся танцами, она была на всех моих выступлениях, даже если это чисто символический смотр, который проводится в музыкалке раз в семестр. Когда я репетировал дома, она всегда заглядывала, снимала на видео, хвалила, читала что-то про танцы, чтобы лучше понимать, о чём я ей лепечу каждый вечер. А потом всё постепенно пропало. Последние года полтора-два всё сошло на нет, и знаешь, самое ужасное — я не понимаю, почему. Я сначала подумал, что это из-за отчима, а может, так оно и есть, типа, мы перестали вместе ужинать за одним столом, никто теперь не спрашивает, как прошёл мой день, а когда пытался спросить я, в ответ всё время «Ох, да нормально». Всё. И я перестал спрашивать. Знаешь, как будто я просто существо в доме, что есть я, что нет, всем плевать. Мне кажется, я уйду — никто не заметит. Приду — всем всё равно. Всё что касается совместного досуга, давно стало не радостью, а как-будто чем-то утомительным. И самое обидное, я всё ещё не понимаю почему, что пошло не так, где я оступился. Самое страшное для меня — очнуться, вернуться домой и увидеть, что никто этому не рад. Я вообще не уверен, что хоть кто-то искренне расстроился из-за случившегося. У Минхо вновь начало кровоточить что-то ненадолго забытое и откинутое. Верно, он бы сейчас не против вернуться к жизни ради Джисона, но если смотреть глобально, возвращаться страшно, страшно снова оказаться в этой пустоте. Поначалу Минхо казалось, что Хан просто побитый ребёнок, который сидит, грустит и ноет, но теперь сам чувствовал себя таким. Хан сильный. Хан умный. Хан не опускает руки, даже если так кажется. Хан читает, рефлексирует, борется и пытается, чем вызывает у Минхо огромное уважение, потому что Минхо, видимо, только опускать руки умеет. — Ну, я расстроился. Может, не так искренне, как ты бы хотел, но мы тогда были знакомы пятнадцать минут. Если тебе просто нужно, чтобы кто-то тебя тут искренне ждал, я тебя искренне жду. Такая твоя форма тоже ничего, конечно, но иногда, смотря глобально и понимая, что я дружу с каким-то фантомом чувака, который, возможно, вообще уже мёртвый, это так-то ебать жутко. Мне не очень хочется всю жизнь иметь лучшего друга-призрака. Вообще удивительно, я думал, ты просто ребенок богатеньких родителей, не в плохом смысле, но я думал, ты как Хёнджин, хотя кроме красивого лица у вас что-то по факту вообще нихуя общего. — Спасибо. Я буду помнить об этом, если однажды окажусь у света в конце тоннеля. — А на этот конкурс твоя мама тоже должна была ехать? — Да, больше чем получить грант на поступление, я мечтал побыть с ней и отдать ей в руки кубок. Я много работал, но без неё не было бы ничего. Она его заслужила даже больше, чем я, как и все награды, которые я всегда отдавал ей. — Я верю, что ты сможешь и без наград найти способ. Ты, главное, поговори с ней потом, окей? Мне кажется, раз все мы люди, может, ей просто тоже нужно один раз выговориться. Иногда в делах и работе можно не заметить, как упускаем из виду близких. — Да, обязательно, — проговорил Минхо, а в груди всё равно узлы затягивались. Обязательно, если хоть кто-то будет рад его в этом доме снова видеть, если хоть кто-то по нему там успел соскучиться. За стенами уже шевелились родители, собираясь на работу, а Хан так и не желал отрывать голову от мягких коленей, скрытых под толстым слоем одеяла. Джисон уже не находил странным и смущающим, что суммарно провёл в этих объятиях часов десять, но мимолётно наткнулся на мысль, что Минхо ни разу не попытался встать или скинуть, что на Минхо вообще-то не очень похоже. Его одеяльный кокон давно треснул по швам, сполз немного с плеч, искомкался чутка, но Минхо продолжал послушно сидеть, пока Хан не скажет, что смена окончена. До кучи тут же втиснулись мысли о том, как Минхо испугался мармеладки в чужих зубах, как у Хана проступили мурашки, стоило Ли так приблизиться. Как Минхо ёжится от упоминания велосипеда, списывая всё на багажник. Как Минхо невидимо краснеет, стоит Джисону сказать что-то недвусмысленно приятное, что в понимании Хана исключительно дружеское, но для Минхо уже не очень. Как Минхо зачем-то стал чистить историю прочитанного в приложении с мангой и внезапно фанатеть по экшену вместо уже текущей по венам романтики. А Хан и сам пару раз ловил щекочущих бабочек в животе, когда Минхо снимал свою маску кислотной цундере и, например, пробовал брать гитару в руки, чтобы сыграть пару заученных с Джисоном аккордов, как у Хана самого веки подрагивали, указывая расстановку пальцев на грифе, и как он давился тоской, что не может этих пальцев коснуться. Думал ли Джисон о любви к парням? Конечно, нет, скорее просто не отрицал факта, что такое возможно. Думал ли Джисон, что может нравится Минхо? Ещё больше нет. Это бред, это сюр, потому что где точёные лицо (и скорее всего тело) Хо и где Хан. Но скользкая эфемерная мысль, что уже успела незваным шпионом проникнуть в сознание, теперь заставляет Джисона всё больше и больше видеть и в себе и в Хо то, чего видеть не хотелось. Или это всё его коварный план — своими постоянными шуточками заставить Хана теперь думать думы, которые думать бы не хотелось. — Эй, Хани? — Джисон чуть вздрогнул. — Чего завис? — Да ничё. — Обо мне мечтаешь?       Ебаный Минхо. Джисон сейчас сквозь землю провалится от собственной неловкости. — Ага… Ебаный Хан, который не додумал шутку, и теперь Минхо в полном смятении: надо шутить ли в ответ или ещё больше бить в колола, созывая свой внутренний гей-совет выносить решение о казни за собственную безнадёжность. Просто. Наказание.